Реминисценция тени

      Существовала грань того, что Иоанн мог стойко вытерпеть: в детстве она казалась ему недостижимой по той причине, что плохого в его беззаботной жизни было значительно меньше, но неподъёмная груда дальнейших обстоятельств просто-напросто раздавила его.       И вот он пробирался по заснеженному лесу родных краёв, с трудом преодолевая сугробы и переваливаясь через колючие ветви деревьев, которые хватали его за одежду в слабой попытке убедить не совершать непоправимое, и всё же Иоанн был непреклонен в своём дурном — ни матушка, ни отец не одобрили бы — намерении. Не каждый день жизнь преподносила ему подарок в виде короткого возвращения домой, и глупостью было бы не воспользоваться выпавшим шансом. Он битый час едва ворочал ногами по чаще тёмного леса, освещаемой полной беспристрастной луной, иногда падал лицом прямо в снег, иногда — добровольно ложился в снежную насыпь, стараясь перевести сбившееся дыхание. Мороз отчаянно щипал его за щёки и, хотя Иоанн плотно обмотался шарфом, драгоценным даром старшей сестры, упорно лез под тёплый бурый кафтан. Возможно, ночь была не самым подходящим временем для одинокого шатания по безмолвным чащобам, однако лучшего прикрытия, нежели она, найти было сложно: очень уж хорошо она подходила для проявления крайнего недостатка ума и рациональности, когда свидетели были не нужны. В слабом теле Иоанна помимо участившихся наказаний клубилась боль разделённых земель и порабощённого народа, которую он игнорировал сквозь зубы и утешался шальной мыслью, что могло быть и хуже. Он не катался по земле в судорогах, не задыхался и не захлёбывался кровью — чего ещё он мог желать? Только едкая усмешка всё чаще рисовалась на его истрескавшихся губах: он хоть и был выносливым, однако превосходной физической силой похвастаться не мог — потому его участь против нескольких противников была незавидна.       Постепенно его сердце отравила ненависть, но не к великому хану или его «братьям», а к самому себе, к своей телесной немощи и бессилию. Он иногда стал страшно злиться, едва не срываясь до битья кулаками в землю, и тогда всё предательски валилось из его рук, отчего внутренняя буря негодования за считанные секунды набирала обороты. Синяки и порезы стали хорошо знакомыми друзьями: казалось, на нём уже не было места, которое не подверглось бы истязанию за буквально любой поступок. Коней он подковывал плохо, мечи ковал и того хуже, предпочитая заниматься железными безделушками, спал и ел много, ленился, не так смотрел, не там чихнул — поводов к расправе находилось достаточно. Он и так жил словно загнанная под лавку мышь, не высовывался, не перечил, снося любой выпад в свою сторону молча, старался сделать свою работу безупречно, так почему чёртов меч раскалывался в его руках, не пройдя последнее испытание на прочность? Конечно, молитва помогала облегчать душу и усмирять хаотичные эмоции, и всё-таки не каждое негативное чувство находило верный выход. Переживания наслаивались друг на друга, становясь похожими на круги в срубленном дереве, и порой Иоанн кое-как успевал прикусить свой язык, а потом пыхтел от возмущения под злорадные смешки и издевательства циничных господ.       Наконец, Иоанн выбрался на небольшую полянку, хорошо освещаемую белёсым лунным светом, и прямо по середине стоял чуть занесённый снегом невысокий пень — более подходящего укрытия для тайной встречи не найти. Он, чуя последний силовой рывок, доковылял до пенька и тяжело на него опустился; начал приводить в порядок учащённое дыхание и неспешно размышлять о той подлости жизни, которая загнала его в столь жалкое и безвыходное положение.       Когда Бог желает низвергнуть тебя в Ад, он даёт тебе всё, что ты просишь — так повторял Константин, и в этой мудрости Иоанн убедился на своей шкуре. Добрые люди, кои нашлись среди ордынцев в некотором ничтожном количестве, имели достаточно большое душевное милосердие, чтобы сжалиться над вечно скукоживающемся мальчишкой и научить его родному для них языку. Поначалу он без всякого притворства хотел овладеть языком, на котором смеялись, пели и говорили между собой Бат-Эрдэнэ и Ганбаатар, Нарангерел и Тархан, поэтому за учёбу взялся со всей серьёзностью и пылом, какой он находил в себе в свободные минуты. Однако эти безусловно неплохие люди были бы ещё добрее, и в синих глазах маленького худосочного руса вовсе были бы причислены к святым, не учи они его языку вовсе. Вскоре Иоанн жестоко напоролся на то, за что долго боролся. Нельзя отрицать того факта, что их побуждения были бескорыстны и не содержали в себе злых намерений, они действительно хотели облегчить его нелёгкую долю порабощённого. Стоило только Иоанну начать мало-мальски понимать имперскую речь, как он живо оказался в библейском Содоме и был затянут в пучину извращений. Он едва мог поверить в то, что слышали его уши и свидетелем каких непристойностей стал его и без того цепляющийся за каждую деталь взор. Нравы империи были не просто чересчур вольными лишь по своей чуждости, для Иоанна они были верхом распущенности и неприличия: в его безумно далёкой прошлой жизни ни один приличный человек ни за что и никогда не опозорил бы себя разговором, что уж говорить о рукопожатии, с Бат-Эрдэнэ или его «братом».       Константин бы точно обплевался.       Ах, да, «братьями» они назывались постольку-поскольку, так как Бат-Эрдэнэ хану нравилось играть в семью и зваться «старшим братом» для некоторого семейного поучения «младших» и смягчения своего деспотичного командования ими. Однако то была лишь туманная пелена, скрывающая более страшную правду, поскольку ни одного из так называемых братьев Бат-Эрдэнэ ни во что не ставил, и они часто любили повторять между другом другом одну фразу: «Настала моя очередь, сегодня мне придётся лечь на лопатки перед ним».       Лечь на лопатки.       Иоанн недолго ломал голову над значением их слов: он всегда был догадливым и умным ребёнком. Более того, не требовалось огромных умственных усилий для понимания логики действий сильного над более слабым.       Лечь на лопатки.       От осознания Иоанна едва не вывернуло наизнанку, однако он сдержался, прикрыв накрепко рот рукой, и по привычке мысленно попытался привести себя в чувства сухими аргументами неприятной реальности. Чего он ожидал, увидев беспричинные убийства ради убийства, идолопоклонство, жестокость, цветущее рабство и вседозволенность? Что мужеложество каким-то чудесным образом не пополнит список происходившего вокруг него Ада? А если считать, что они родственники… Иоанн тряхнул головой, не желая далее развивать эту мысль. Морок величия степного воина спал с Бат-Эрдэнэ хана, и он явно увидел перед собой лишь капризного, по-детски переменчивого и избалованного всеми доступными благами жизни и нарушенными табу незрелого мальчишку, которого родители мало пороли хворостиной и воспитанием которого не занимались. Подозрительный и испорченный до невозможности баловень судьбы, предававший извращению любовь, близость, дружбу и любые другие межличностные отношения за неимением перед собой морального ориентира в лице мудрого наставника вроде Константина. Смотреть на великого хана стало тошно и невозможно без презрения, всякое достоинство многочисленных талантов в нём сдуло в мгновение ока. Иоанн твёрдо решил сократить встречи с ним, случайные или намеренные, до минимального значения, чему благоприятствовала сама жизнь, отправив воплощение империи с войсками к новым завоеваниям. За это рус целый месяц возносил Богу искреннюю благодарственную молитву.       И всё же с новыми знаниями границы мира Иоанна стали заметно шире, чему поспособствовали не только странные ордынские благодетели, но и… гарем Бат-Эрдэнэ хана.       Как же он пришёл к этому? Вопрос непростой, а может — наоборот. В любом случае виновато его увлечение, помимо мечей, ковать побрякушки вроде коротких и средней длины ножей, украшая их на свой лад. Один из таких потешных ножей Иоанн продал за бесценок проходимцу, не оценив свою работу чересчур высоко и достойно, однако вскоре его работа неведомым образом оказалась в руках одной из наложниц. Когда его повели неизвестным путём под оба локтя два высоких бугая, не говоря ни слова, он, признаться честно, струхнул, но, представ перед молодой девушкой в чёрно-золотых одеяниях, немного расслабился. Она, к тому же, не была серьёзной в той мере, какую ей пытались придать складки дорогой одежды: она бросилась к нему с детским восторженным визгом, тыча новеньким ножиком в нос, а Иоанн стоял истуканом у выхода из палаты, смотрел неловким глупым взглядом на служанок за её спиной и пытался мысленно рассчитать, сильно ли накажет его хан за приближение к своей собственности после возвращения из военного похода. Слава Господу Богу, который в следующие часы образумил эту шумную девчонку, ведь она без конца щебетала об удивительных узорах на ноже, вставке из дешёвого камешка на рукояти, вышитом орнаменте на чехле. Пока она щебетала без умолку, сидевшему напротив Иоанну выпала удачная возможность рассмотреть её кожу здорового нежного цвета, миндалевидные ореховые глаза и вьющиеся волосы цвета дубовой коры, которые вместе с ямочками по уголкам тонких розовых губ придавали ей детскую лёгкость и непосредственность. Навскидку Иоанн предположил, что ей было около пятнадцати лет, так как шёлковый пояс халата хорошо обозначал её талию, а пышная грудь упруго вздымалась при каждом вздохе.       От Иоанна она хотела только одного: больше его кропотливой работы с кинжалами и ножами, обещая платить честно за каждое изделие. Он согласился минутой спустя, считая деньги не лишними, а баловство с ножиками — приятным расслаблением. Хвастаясь его работами и деловито щеголяя с ними на поясе перед всем гаремом, она втянула Иоанна в свою сравнительно простую и понятную жизнь. У наложниц и наложников была одна элементарная, но нелёгкая цель в условиях нынешнего существования — оставаться в милости хана так долго, как это было возможно. Иоанн, можно сказать, связался с ними в удачный период времени: две главные наложницы остудили пыл войны друг с другом, потому иные смогли вдохнуть с облегчением. Военные действия или охотничьи состязания, проводившиеся в изобилии, лишь оттягивали момент изменчивости предпочтений Бат-Эрдэнэ хана, поэтому многие из них днём и ещё усерднее ночью неустанно боролись за собственное выживание. Слуги, рабы, еда, развлечения, подношения, ткани и драгоценности — всё было доступно, пока того желал один-единственный человек, и одно его слово так же обрекало на нищету и презрение.       Иоанн услышал множество историй о культурах и местах, о которых Константин ему не рассказывал, рисуя в своём воображении то дикий лес, зовущийся джунглями, то цепь неприступных заснеженных гор, что грозились своими вершинами проткнуть небосвод. С помощью одной из наложниц ему довелось овладеть арабским языком: её волосы и глаза были иссиня-черны, а тело источало густой и чувственный аромат незнакомого дерева. Когда она говорила, казалось, по камням мягко кралась тихая морская волна, взор её проникал глубоко в душу, чего Иоанн страшно стеснялся и углублялся в записывание урока на ткань, которую стирал после тщательного заучивания слов, и цикл повторялся снова. Бат-Эрдэнэ хан привёз её из далёких краёв, где песка было столько, сколько видели глаза, и с тяжёлой ностальгией мечтала хотя бы раз в жизни снова увидеть то, что называла пустыней. Её не интересовали причинно-следственные связи, на которых строились все окружающие взаимоотношения, культура купившего её мужчины или его быт — всё то было пылью, нисколько не привлекающей её внимания. Однажды хан умертвит её, она была убеждена в этом по какой-то неназванной причине. Потому она просто ждала.       Неделю Иоанн свободно приходил в роскошные шатры гарема, нервно ожидая минуты, когда какой-нибудь воин из свиты великого хана погонит его прочь взашей, но этого упорно не случалось. К тому же в поле его зрения чаще стала мелькать Шехрене, и оба они сидели в противоположных углах юрт, единодушно поджимая губы в недовольстве и тщательно избегая прямых диалогов. Больше она не ходила растрёпанной и чумазой, а стала носить множество украшений, прибавлявших ей человеческого возраста, и шёлковые расшитые халаты в подражание мужчине, присвоившего её себе. Рядом с ней Иоанн выглядел забитым потерявшимся лисёнком, лишь синие глаза выразительно сверкали на его лице изысканными драгоценностями. Всё же несколько позже он понял элементарную истину, по которой никто не обращал внимания на его контакты с обитателями гарема: и невольницы с невольниками, и рабы с пленниками для Бат-Эрдэнэ хана и его сопровождающих есть лишь вещи, и некоторые из них, более красивые, могут стоять на верхних полках для услады глаз, а ненужные и неприглядные — валяться на полу.       А… Тархан мог бы высказаться против, потребовать наказания или применить силу к непонятно чем занимающимся предметам быта, но Иоанн не видел, чтобы тот покидал свои огромные палаты. Нет, он мог с уверенностью утверждать, что этот брат господина отказался от похода и остался в столице, но ни разу не заметил его где-нибудь бродившим даже краем глаза.       Были и молодые люди, возрастом семнадцати и восемнадцати лет, такие же разные и необычные, как и девушки. С ними Иоанн чувствовал себя крайне неловко, будто десять ужей одновременно ползли по его спине, и однажды один из наложников прижал его к ногтю. То был юноша с оливковой кожей и злыми зелёными глазами, невысокий, слабый и очень недовольный тем, как переплетения судьбы распорядились его жизнью.       — Что, боишься быть на моём месте? — Спросил он едко. — Пока мелковат, но как подрастёшь чуть-чуть, — он ухмыльнулся вовсе ядовито, — удачи.       Иоанн не шелохнулся с места и сделал вид, что обращались не к нему; так и застыл с тряпкой в руке, которой натирал очередной нож, но будто специально в воздухе обозначилась злободневная тема для обсуждения.       — Когда господин был здесь, он просил душить его до тех пор, пока не кончит! — Выкрикнула одна из девушек, допив бокал вина, которое доставлялось ей за заслуги, которые Иоанн предпочитал не уточнять.       Наложницы и наложники в количестве четырёх и двух человек соответственно похабно и громко рассмеялись. Конечно, они не составляли всего гарема, даже не были самыми выделяющимися — так сложилось, что сегодня Иоанн оказался именно в их шумной компании.       — У него было такое глупое лицо, — продолжила она пьяным сладким голосом, — что у меня сложилось чувство, будто я трахаюсь с его конём! У того тоже морда идиотская…       Иоанн остро ощущал себя лишним в этом непристойном разговоре, лишённом всякого приличия, но не мог просто подскочить и вылететь из юрты сломя голову. За пологом шумел липкий холодный дождь, был глубокий тёмный вечер холодной осени, а работы в оправдание не находилось: все присутствующие знали о его возможности навещать их только в свободные часы, а потому он скромно и тихо сносил любые подобные излияния так, словно он сидит не здесь, ожидая более интересной информации для обдумывания.       — А ты, раб, что думаешь о господине?       Шесть пар глаз уставилось на него в едином порыве любопытства, кто-то даже ядовито усмехнулся. Что он думает о господине?… Да ничего. Хорошо, когда господин просто проходит мимо, ещё лучше — когда не замечает и не встречается на пути вовсе. Что можно думать о завоевателе, чтобы не бередить душу тщетной надеждой и пустой мечтой о свободе? Ровным счётом ничего, что способно было бы пошатнуть хрупкое внутреннее равновесие, и поэтому Иоанн лишь виновато пожал плечами и развёл руки в стороны, мол, не знаю, ничего. К счастью наложница разочарованно закатила глаза и потеряла к нему интерес.       Но они тоже были добрые люди, и больше всего добры они были именно к Иоанну, поскольку между собой многие из них неприкрыто враждовали за внимание Бат-Эрдэнэ, а прежде всего — за те богатства и вольности, которые он мог дать. По ироничной насмешке истории ни один и ни одна не любили его, несмотря на обилие привезённых с собой сказок о похищенной и похитителе, которые в конце концов непременно полюбят друг друга, и видели в нём лишь средство облегчения своей участи. Иоанн не представлял для них угрозы и был всего лишь милым мальчиком с грустной улыбкой и прекрасными голубыми глазами, которые напоминали воды далёких морей. Но они не одни пребывали в некотором восхищении: мысленно Иоанн тоже благодарил их за возможность увидеть не одну пару обворожительно глубоких и не встреченных ранее оттенков глаз, чьи обладатели щедро наградили его воображение образами незнакомых таинственных земель. С тех пор он робко мечтал побывать в местах удивительных историй хотя бы раз.       В отсутствие великого хана, а следовательно при пониженном внимании со стороны орды, у Иоанна появилась привычка сбегать посреди дня куда глаза глядят и проводить наедине с собой столько времени, сколько ему позволяли перемешанные в странную кашу чувство долга и страх. Одна молчаливая природа понимала его тяготы и страдания, ещё лучше ей это удавалось в дни гроз, когда тяжёлые тучи над головой свирепо обменивались раскатами грома и ударами ослепляющих молний. Он любил выбегать в поле и валиться в высокую траву, лежать в ней то на спине, то на боку и, закрыв глаза, отдать всего себя этой непредсказуемой стихии. Любая скорбная или пугающая мысль трусливо отступала под натиском бури, и голова его отчищалась от всех забот — ему это ужасно нравилось. Конечно, у подобного развлечения были свои нехорошие последствия, которые, однако, не перекрывали общего освежающего впечатления, и господин вернулся из похода как раз в то неудачное время, когда Иоанна мучили боль в горле и температура, свидетельства которых он скрывал натянуто бодрым расположением духа и приписывал горящие алым огнём щёки работе в кузнице.       Тяжёлую поступь Бат-Эрдэнэ хана чувствительное ухо Иоанна уловило сразу — он и так был настороже, весь день до этого его мучило тревожное предчувствие. Господин с непроницаемым лицом остановился в пятнадцати шагах от своего пленника и смотрел на него молча ещё с минуту. Затем резким движением Бат-Эрдэнэ хан кинул ему в ноги покорёженные битвой ножны, и по дребезжащему их звуку Иоанн быстро сообразил, что так жалобно звенят разбитые осколки выкованного им меча.       — Как ты собираешься ответить за это? — Отчеканил господин.       Как он ответит? Меч был идеален, Иоанн столько раз проверил его!…       Зоркий соколиный взор Бат-Эрдэнэ заметил тень перемены во взгляде не дрогнувшего пленника: что-то в нём было не то, что-то, что его насторожило.       — Подойди, — грубо выплюнул он, — выйди вперёд.       Но Иоанн сделал шаг назад; в голове он уже прикинул, что до леса, где часто проводились охотничьи забеги, бежать ему придётся не слишком далеко. А там можно сначала запутать след, а потом выждать, когда утихнет гнев господина, поскольку не было никакого смысла доказывать свою невинность, будучи назначенным виновником преступления тем, кто был обвинителем и палачом. Один резкий шаг — хан сделал выпад вперёд, а Иоанн бросился наутёк. Он знал главное правило побега: не бежать по прямой и не оглядываться. И он действительно не оглядывался, но колокольчики в одежде и волосах повелителя за его спиной звенеть не переставали. Иоанн петлял между возмущёнными людьми, встревоженными лошадьми и пёстрыми паланкинами столько, сколько мог, вернее, устал он быстрее рассчитанного и лишь бившаяся в голове заурядная мысль «ты можешь» одалживала ему нужную силу. Минут через десять такого бега, когда хан точно перевёл все стрелы в своём колчане, а меч оставил торчать в земле из-за неудачного броска, он нырнул в лес на последнем издыхании, не веря до конца своему чувственному восприятию.       Как может быть, что Бат-Эрдэнэ хан носится за ним своими ногами, будто неотёсанный хулиган?       В конце концов Иоанн бросился на землю, покатился в какой-то овраг, собрав собой всю возможную жидкую грязь, опавшие жухлые листья и ещё Бог ведает что. Ноги и руки зашлись в судорогах, лихорадочно вздымающаяся грудь горела огнём, и он непрерывно кашлял, задыхаясь и от нехватки воздуха, и от режущей боли в горле, от которой на глазах выступили слёзы. Лес сжалился над ним, и ветви деревьев склонились над его слабым мечущимся тельцем, тогда как хана они крепко держали за его одежды, зарылись в складки халата и зацепились за украшения и длинные волосы.       — Я сожгу к чертям этот лес! — Ревел Бат-Эрдэнэ вне себя от ярости. — Я до тебя доберусь!       Хан барахтался в сжимающихся объятиях земли и деревьев с заметным упорством: лежащий на животе пленник, имени которого он не мог вспомнить по незнанию, не подавал никаких признаков к продолжению побега — лишь шелестящие перед его носом листья говорили о трепещущей в нём жизни. И всё-таки Бат-Эрдэнэ поздно заметил, что не слышит ни единого шороха животного, ни единой завывающей птицы — ничего, кроме горячего болезненного дыхания распластавшегося впереди паренька. На лес вдруг опустилась жуткая тягучая немота, и когда он самонадеянно подумал, что до раба ему осталось рукой подать, тень впереди сгустилась; она повисела неподвижно немного, и из неё осторожно и неслышно вышла фигура. Красный увесистый плащ, плотная, наверняка праздничная синяя рубаха, штаны и узорчатые сапоги по колено — таких одежд Бат-Эрдэнэ не видел нигде и никогда, а может просто не обращал внимания. Это точно был мужчина, уж слишком был широкоплеч и высок, и помимо накинутого на голову капюшона его лицо скрывал непрозрачный отрез белой ткани. Он опустился перед лишившимся чувств мальчишкой, а из-за его спины к Иоанну шустро юркнула девчонка. Она, причёсанная и чистенькая в аккуратном зимнем платье, тут же наложила белёсые с жилками вен руки на его измазанный пылью лоб и ахнула в ужасе.       — Господин, он весь горит! — Девчонка едва ли не подпрыгивала рядом с мужчиной. — Скорее, нам нужно идти!       Незнакомец бережно взял мальчишку на руки, поддев его под коленями и головой и отвернулся от ничего не соображающего от удивления Бат-Эрдэнэ. Фигура нагнулась чуть вперёд — хан не видел даже цвета волос и кожи рук из-за перчаток — и её ледяная кисть убрала слипшиеся от пота волосы над рассечённой бровью Иоанна.       — Он так вырос.       Голос незнакомца звучал неестественно хриплым, языка, на котором он и девка говорили, хан разобрать также не мог. Мужчина грациозно поднялся с Иоанном на руках и не говорил ни слова полминуты.       — Прийти сюда было непросто. Если бы ты не прокладывала путь, я бы не успел вовремя.       — Ну что вы… Забудьте, — девчонка застеснялась, затеребив кончик чёрной косы пальцами без ногтей.       Откинув косичку за спину, она переплела свои тонкие пальчики, и у Бат-Эрдэнэ не осталось никаких сомнений в отсутствии на них ногтей — ещё мгновение назад он наделся, что ему показалось, однако теперь вопрос встал ребром. Что она такое?       — Отец…       Иоанн подумал, что его последний час пришёл; несколько более жалкий, чем он планировал, но какой уж был, раз отец прибыл за ним лично. Сквозь пелену сильного жара, клокочущей боли и накатившей усталости он едва ли мог опознать в закутанной тряпками фигуре отца, но руки, которые оторвали его от холодной земли, принадлежали ему без всякого сомнения.       — Хозяин! — Мурлыкнула девчонка, приподнимаясь на цыпочках, словно ребёнок, пытающийся заглянуть в люльку. — Мы не допустим, чтобы ты здесь умер!       Бат-Эрдэнэ ревел что-то неразборчивое в гневе, чертыхался и болтал хаотично руками и ногами, царапался и набивал себе синяки, пытаясь высвободиться из многочисленных ветвей, не выпускавших его одежду и волосы, однако ни его крики, ни угрозы, ни проклятия не произвели на незнакомцев никакого эффекта. Таинственный мужчина с девочкой и бровью не повели, не удостоив его прощальным взглядом, и удалились в рощу теней так же, как и пришли — бесшумно и изящно, забрав пленника Бат-Эрдэнэ, и когда их след простыл во тьме, лес возбуждённо заухал и заскрежетал голосами филинов и иных ночных птиц. Хан наконец сумел подняться, жадная земля отпустила его ноги, и колючие ветви деревьев тихо устремились ввысь.       Иоанн проснулся бодрым и будто бы набравшимся сил.       Он зажмурился, медленно поморгал, прогоняя остатки сонного тумана с глаз, и всем его чувствам открылась странная картина. Над головой у него висели всевозможные пучки трав, деревянные и каменные идолы, вырезанные амулеты, в нос набивался дымный запах костра и тухлятины, а под спиной обнаружилась удивительно мягкая постель. Ничего похожего на его скромное убогое пристанище, но чьи это были палаты? Помутнение бодрости спало, стоило ему предпринять слабую попытку приподняться на слегка сырых подушках: голова резко пошла кругом, и в горло ударила болезненная жажда, которые всё-таки не смогли уложить паренька в горизонтальное положение. Тело ломило нещадно, словно бы накануне он работал без устали целые сутки. Рубашка на нём тоже имела мокрые остатки прошедшей ночной лихорадки, поэтому неприятно липла к телу и заставила его передёрнуть плечами. Упорный в намерении элементарно подняться на ноги, Иоанн медленно отодвинул от себя одеяло и осмотрел многочисленные ковры и покрывала, разбросанные по всему периметру жилища, однако не приметил ни души, что могла бы объясниться перед ним. Холодок тут же пробежался по его ногам, и в голову начали потихоньку заползать мысли о том, что происходило с ним до потери сознания, как на пороге появилась низенькая квохчущая женщина.       — Проснулся! — Воскликнула она радостно своим трескучим голосом, стоило только бусинкам её глаз обнаружить его белый силуэт. — Как это хорошо!       Женщина, от которой резко пахнуло козьим молоком и сырой травой, подпрыгнула к Иоанну так резво и ловко, как на его взгляд, не пристало передвигаться наверняка уважаемой знахарке сорока пяти лет. Пока она ощупывала его, без конца охая и ахая, он слабыми невнятными жестами поинтересовался у неё событиями проведённых в беспамятстве дней. Благо она была болтлива и улыбчива во весь свой желтый рот, потому Иоанн узнал, что его принесла на своих плечах девочка его возраста, что в горячем бреду он провалялся долгих пять дней, и женщина уж не надеялась выходить его, однако он оказался, во славу предкам, крепким малым и оправдал её чаяния. Тем не менее, худшей новостью стало то, что Бат-Эрдэнэ хан ещё вчера спрашивал о состоянии своего имущества.       Иоанн будто наяву услышал вбивающийся гвоздь в крышку своего гроба.       Ему едва удалось отделаться от неожиданной искренней доброты женщины, которая не имела дурного помысла и была надоедлива лишь тем, что не понимала его намерения сбежать и забиться в родной угол кузни, слившись с её окружением. Ему не хотелось связываться с ней не потому, что она была чем-то плоха или отталкивала внешне, вовсе нет: он лишь остро ощущал себя не своём месте, чувствовал себя обременением, что может лечь мечом на её шею. Когда он побледнел пуще прежнего после слов о великом хане, с её точки зрения ему надлежало провести в постели ещё как минимум день, так как его болезнь словно снова начала набирать силу. И только разговоры о необходимости сменить одежду и худо-бедно помыться смогли убедить её в том, что Иоанн действительно может уйти от неё восвояси, клятвенно пообещав поберечься в ближайшее время. Он кубарем вывалился на улицу и зажмурился, встретив залитое густыми лучами солнца пространство.       — Змея! — Нервно позвал он, натирая непривыкшие к рыжему свету вечернего солнца глаза.       Иоанн вздрогнул от слишком громкого звука своего голоса и лихорадочно оглянулся: на окраине города, где располагалась юрта знахарки, на его радость не было видно ни одного подручного господ, ни их самих.       — Змея, — сказал он уже спокойнее.       У ног в затоптанной траве что-то зашевелилось, откликаясь на его зов. Длинная чёрная змейка подползла к нему бесшумной ленточкой и ткнулась носом в босые ноги; Иоанн поторопился взять её тёплыми руками и прижал её тельце к щеке на миг.       — Теперь-то мы не расстанемся, — прошептал он с щемящей нежностью.       Отняв змею от лица, он тут же засыпал её нетерпеливыми вопросами:       — Отец… Как он добрался сюда? Это ты его привела? Вы пришли вместе? Чудик тоже здесь?       Разумеется, она не отвечала: обвившаяся вокруг левой кисти змейка высовывала и втягивала обратно раздвоенный язык — значит, время и место для разговора неудачное. Иоанн привычным движением руки направил её к разъёму в рукаве, чтобы она заползла поглубже в его одежду и спряталась в её скудных складках как можно надёжнее. Затем он огляделся с тяжёлым вздохом, постоял в пустых раздумьях ещё пару минут и быстро двинулся вперёд, решив, что бесполезно было пытаться просчитать самый короткий путь к своей халупе: так или иначе ему пришлось бы встретить на своём пути роскошные золотые шатры Бат-Эрдэнэ хана, если собирался сэкономить кучу времени, они были главным ориентиром. Иоанн шагал энергично, смотря исключительно себе под ноги, и сосредоточился исключительно на пригревающих лучах солнца на лице и ладонях. Время в пути он старался не отсчитывать, иначе оно тянулось бы невообразимо медленно, подтрунивая над его торопливостью. И вообще больше в этот день он не хотел ни о чём думать, не хотел попасться кому-нибудь на глаза столь слабым и уязвимым, не хотел ввязываться в приключения и…       У золотых палат Бат-Эрдэнэ хана что-то происходило.       Его верные соратники сотворили около своего господина прореженный круг, потому Иоанн мог украдкой созерцать встречу двух непоколебимых и непокорённых гор в образах Бат-Эрдэнэ и Тархана — такими они виделись ему. Оба были натянуты, как струны арфы, сжигали друг друга глазами, однако ни один из них не двигался с места и не хватался за меч. По крайней мере, Тархан на первый взгляд казался безоружным, в то время как на поясе у великого хана висела приличная дубинка. Мимоходом он заметил затаившихся в толпе шепчущихся Нарангерела и Данжуура с хищными выражениями лиц: казалось, стоило Бат-Эрдэнэ махнуть рукой, как они послушно накинулись бы на Тархана и загрызли его голыми зубами.       — …Мне кажется, ты слишком жадничаешь, — говорил Тархан с железной уверенностью в низком утробном голосе, хотя глядел на Бат-Эрдэнэ снизу вверх, несмотря на незначительную разницу в росте, — когда берёшь на себя два имени, или я не прав?       Брови у Бат-Эрдэнэ поползли к переносице и вдруг резко приподнялись — настроение у него внезапно изменилось. Его забавлял робкий выпад Тархана?       — Я для тебя и Улус, и Империя, — Бат-Эрдэнэ нехорошо ухмыльнулся и упер руки в бока, напустив на себя маску снисхождения и превосходства, — твой палач и судья. И если у тебя есть возражения, попробуй высказать их своим мечом. Так у нас это делается, или я не прав?       По толпе прошёлся злорадный смешок, ярче прочих выделилось ослиное икание Данжуура.       — Нет, что ты, — сквозь зубы тихо проворчал Тархан, не отводя глаз от него. — Нет у меня возражений. Я просто…       — Это хорошо, — с облегчением произнёс Бат-Эрдэнэ, положив руку на грудь.       В следующую секунду он так резко и стремительно ударил Тархана кулаком в живот, что Иоанн подпрыгнул от неожиданности и рефлекторно закрыл руками лицо, будто били его самого. Тархан не отвечал ему ни единым движением и не сопротивлялся, лишь старался защитить голову руками, хотя Бат-Эрдэнэ пинал его и обрушивал свои кулачищи куда угодно, но не в голову. Стоявшие рядом приспешники молча наблюдали за поучением дерзкого мальчишки, однако жестокое исступлённое избиение продолжалось недолго: Бат-Эрдэнэ лишь хотел убедиться, что непутёвый младший брат усвоит свой урок и не посмеет впредь оспаривать его авторитет великого хана прилюдно. В конце концов, когда он удовлетворил своё тупое раздражение и некоторое недовольство, а на сжавшемся на земле Тархане не осталось живого места, Бат-Эрдэнэ нагнулся и сказал тихим вкрадчивым голосом:       — Ты меня сильно расстроил.       Тархан не пошевелился и не откликнулся на его слова, потому Бат-Эрдэнэ хану не оставалось другого выбора, кроме как задрать нос повыше и уйти спешным шагом в том спесивом горделивом виде, какой он демонстрировал всем вокруг при любой удобной возможности. Всадники тоже быстро разошлись каждый по своим личным делам, вздыхая с разочарованием: очевидно, они ожидали большей крови и куда более захватывающего зрелища, но как ещё мог Бат-Эрдэнэ Хан наказать своего младшего брата за проявленное неуважение? Ни о какой казни или порке кнутом речи быть не могло, хотя стоило дать крупицу власти Данжууру, он бы и не так выпотрошил «брата» на пару с Нарангерелом.       Бат-Эрдэнэ задержался на входе в шатёр, плавно обернулся и безошибочно обратил взгляд точно на Иоанна, затерявшегося в тени лошадиного стойла и стогов сена. Последнему по спине будто пустили заряд громовой молнии, и ещё неприятнее золотой взор стал, когда хан загадочно и вместе с тем гадко ухмыльнулся. То был очень дурной знак. Затем он скрылся за пологом, и, тем не менее, золотой взгляд великого хана, изучающий, подозрительный и очень липкий, задержался на Иоанне достаточно долго, чтобы тот кожей чувствовал, что это произошло не в первый и последний раз.       Отсидеться, отмолчаться, слиться с окружающим пространством теперь не получится: он знал с сокрушающей уверенностью, что великий хан не отведёт от него своего пристального взора. И пока он сжимал вспотевшими руками одежду, чётко ощущая бешено колотящееся сердце в ушах, Тархан с героическим пыхтением соскрёб себя с земли и, пошатываясь, доковылял до лавки у лошадиного стойла. Натужный измученный вид младшего хана помог Иоанну позабыть о собственной беде, но тут же кинул его в пучину беспощадных размышлений. Помочь ему? Он мог бы уйти, как и другие, оставить Тархана один на один с болью и ранами, однако его босые ноги по непонятным причинам словно приросли к земле, и Иоанн весь окаменел, раздираемый противоречиями.       «Ты же знаешь, что когда нам делают больно, — Константин в голове Иоанна говорил так, будто стоял рядом, — мы можем либо справиться с ней и не причинять её остальным, либо приложить все усилия к тому, чтобы окружающие страдали вместе с нами. Как думаешь поступить?»       Слишком много раздумий и слишком мало действий — Иоанн раздражённо тряхнул головой. Мимо Тархана равнодушно пройти он не смог, испытывая разочарование в себе за сомнения и страх за последствия своего решения одновременно. Может, Тархан ударит его, проклянёт, обплюётся из-за его помощи, может, захочет выместить свои эмоции, но пока не попробуешь — не узнаешь, верно? Иоанн подкрался к бочке с водой неподалёку осторожным котом, и сам Господь Бог благоволил его доброму намерению: на её горлышке удачно висела чистая на вид сухая тряпка. Стараясь издавать как можно меньше звуков, Иоанн смочил ткань в холодной воде и, не поворачивая головы в сторону Тархана, словно так и должно быть, медленно отжал её. Он задерживал себя намеренно. Оставалось самое сложное и непростое дело, а именно преодолеть десять шагов в сторону пострадавшего и предложить ему толику помощи. Один шаг, второй, третий — тяжесть гложущих сомнений хоть и была велика внутри Иоанна, но они не остановили его от совершения задуманного.       Остановившись рядом с Тарханом, Иоанн несмело протянул ему смоченную тряпку, встретил равнодушный — как хорошо!… — и где-то глубоко благодарный взгляд, а затем быстренько уселся на другой конец лавки, всё ещё опасаясь непредсказуемости этого забитого тяжёлыми сапогами зверя. Кажется, дальше хуже не будет, по крайней мере не с Тарханом уж точно.       — Зачем ты сделал это? Ты… Со здравым смыслом не дружишь? — Спросил Иоанн ровным голосом после глубокого сосредоточенного вздоха, нарушив обет молчания перед ханами. Акцент имперского языка у него был ужасен что на его собственный слух, что, наверняка, на слух Тархана.       Тот медленно провёл тряпкой по лицу, стирая ошмётки грязи и крови, и зачесал назад растрёпанные волосы.       — А-а-а, — многозначительно протянул он, прервав гнетущее пленника молчание. — Так и знал, что ты можешь говорить.       Внутри у Иоанна всё похолодело, но виду он не подал ни единым движением брови или рук. Он сильнее вцепился руками в колени и вовсе передумал всматриваться в собеседника. Как просто его можно прочесть?       — Вижу, ты не удивлён, — пробубнил он, стараясь выдержать сухую интонацию.       Тархан едко усмехнулся, будто его действительно веселил их разговор, но тут же осёкся, так как разбитая губа отдала неприятной острой болью на его ребячество.       — Хах. Не удивлен я только потому, что ждал, когда ты откроешь рот. И каково оно, — его ястребиные глаза устремились ядовитой стрелой прямо в Иоанна, — хранить молчание? Помогает преодолевать жизненные перекати?       Иоанн готов был взвыть от того, каким тяжеловесным катком по нему проходился этот рискованный разговор, и всё же держался стойко, раз уж попробовал заварить эту кашу.       — Да, — коротко и тихо бросил он.       Язвительный и в чём-то любопытный ответ Тархана не заставил себя ждать:       — О, правда? Нужно попробовать.       Пару минут ничего не происходило, Иоанн лишь улавливал скольжение тряпки по коже, отряхивание одежды от грязи и шипение на сбившиеся в комки волосы, но посмотреть в сторону Тархана не решался. С него уже сошло семь холодных потов, в голове против воли прокрутились самые худшие сценарии, однако предел его решимости всё-таки был, и он не мог набраться мужества для продолжения беседы. А Тархан вдруг рассмеялся. Он стремительно подсел к Иоанну и грубо обвил его одной рукой за шею, указывая другой в направлении золотых шатров Бат-Эрдэнэ хана. Иоанн едва ли не подпрыгнул от такой близости к человеку, который, вроде как, не был опасен, но в полном смысле клеймо «враг» с него снято не было; он подался в сторону, однако цепь на шее была сильна. Чересчур сильна для битого слабого хана.       — Он, этот сучий хитрый ублюдок, — затараторил Тархан негромким вкрадчивым голосом, — хочет быть всем и везде. Неважно, на сколько кусков раздробится империя, он хочет быть каждым из них. Считает, что мы однажды воткнём мечи в его спину, не то чтобы он не прав, но зачем я говорю тебе это? Чтобы ты знал, — он улыбнулся с безумным восторгом, — что твоя голова — твой самый лучший меч.       Наконец Иоанн смог сбросить хомут со своей шеи и отскочить от Тархана на несколько шагов.       — Я надеюсь, тебе понравилась твоя вольная жизнь! — Он рассмеялся и запрокинул голову назад. — Потому что теперь он будет присматриваться к тебе так тщательно, что однажды скажет, что конкретно ты ел на завтрак до того, как солнце встало из-за горизонта два месяца назад.       Пускай Иоанн отчаянно уносил ноги от него подальше, с того дня они немного поладили, лишь самую малость: конечно, они не стали друзьями или близкими людьми, но кратко приветствовали друг друга при встречах едва заметным кивком головы. Вернее, начал это делать Тархан, пока сбитый с толку Иоанн не нашёл в себе достаточно мужества отвечать ему тем же. Ещё через неделю взбудораженный разум его окончательно успокоился, и злое любопытство великого хана всё-таки обошло его стороной, потому ему предоставится шанс рассмотреть осколки ханова меча ближе. Пока он возился со своей остаточной болезнью, внезапно развившейся паранойей и бессонницей, пришедшей за руку с тревожным предчувствием плохого, часть его работы в кузнице стояла. Попечители из его народа, разумеется, взяли на себя столько, сколько позволяли им сложные жизненные обстоятельства, тем не менее, Иоанн сам спешил вернутся к делу, так как совесть сжирала его беспощадно за то, в какую затею с Тарханом он влез, ощутив мимолётный призыв решимости. Один из трудовых дней он посвятил тому, что терпеливо собрал выкованный для Бат-Эрдэнэ хана длинный меч, осколки которого покоились в ножнах среди кузнечных инструментов. Иоанн не поленился привести эту мозаику в порядок, чтобы точно убедиться в одной вещи: некоторые сколы на плоской поверхностях мечах появились не оттого, что Бат-Эрдэнэ хан усердствовал в пылу битвы, а скорее…       Кто-то старательно применял камни, совершая преступление против какого-то раба.       Во-первых, его меч был не так плох, раз зловредным рукам пришлось приложить недюжинную силу к раскалыванию металла, во-вторых, чтобы выслужиться перед Бат-Эрдэнэ, неизвестный не пропустил ни единого осколка, чтобы господин мог попрекнуть ими непутёвого кузнеца. Иоанн смотрел на развернувшуюся перед глазами картину и явно видел в разбитом мече своё, возможно, недалёкое будущее. Он честно стерпел многое: побои, смешки, порку, отравления — этого было в избытке в сравнении с прошлым, и Иоанн приписал их в будничную рутину, чтобы снизить градус копившейся боли, горькой обиды на жизненный путь и съедающей тоски по семье. Уже ничего не помогало и не оправдывало переносимых тягот: ни отрешение, ни безмолвие, ни смирение. Его не оставляли в покое, хотя он был жалким, молчаливым, серым и абсолютно недостойным внимания кого-то возвышенного подобием человека, но он был таким же, как те, что никак не отцеплялись от него. Неизменный мальчик для битья, тот, что в кротости и послушании недостоин иметь сущность воплощения народов. Иоанн тяжело выдохнул, закрыв глаза.       То была последняя капля для абсурдного решения, которое он долго на задворках сознания и даже в тайне от самого себя собирал в кулак.       У Господа он попросил просто не оставлять его в том, что задумал. Вот и всё, вот и вся дорога.       Из долгих раздумий замерзающего на пне Иоанна выдернули заунывно скрипящие на снегу шаги слева от него; их обладатель шёл медленно и осторожно, будто в страхе спугнуть добычу. Он остановился, и Иоанн поднял глаза на ходячий леденящий душу труп, издавна — шутка ли? — именовавшийся Зимой.       — Итак, наконец мы хорошо поговорим, — деловито объявил Иоанн, тщательно контролируя беспристрастное выражение своего лица. — Чего ты хочешь от меня?       Некоторое время рот у чудовища просто открывался и закрывался, вдруг оно резко упало на колени, осмотрело свои костлявые белые руки — или то, что с натяжкой можно было назвать так, — и подняло на парня мертвецки серые глаза, подёрнутые мерзкой плёнкой. Иоанн про себя задался вопросом с брезгливой усмешкой, на что рассчитывал ходячий труп, устроивший эту сцену. На жалость и сострадание? Мальчишкой Иоанн проявил к нему достаточно милосердия, когда они с отцом не закопали его глубоко в землю к чертям заживо, с ног до головы обложив ритуальными реликвиями. Лучше бы ему не ходить вокруг да около.       — Я. ХОЧУ. ОСТАТЬСЯ. ЗДЕСЬ.       Его рваная пасть странно щёлкала на каждом слове, а голос походил на влажное бульканье замерзающего болота.       — ХОЧУ. ОСТАТЬСЯ. ЗДЕСЬ. С ТОБОЙ.       Тут Иоанн на секунду растерял всё своё природное самообладание, вперив в чудище искренне недоумевающий взгляд. Ему хотелось бы думать, что монстр дурит его и пытается обвести вокруг пальца, однако интуиция подсказывала, что отрывистые слова мертвеца были правдой.       — МАЛЬЧИК. БУДЕТ. ЖИТЬ.       Иоанн нахмурился, ничем не скрывая непонимания.       — Я. БУДУ. ЖИТЬ.       Чудище не замолкало.       — МАЛЬЧИК. УМРЁТ. Я. УМРУ.       — Получается невыгодная сделка, — Иоанн подался вперёд с подозрением, впершись локтями в колени, — для тебя так уж точно. Что-то ты не договариваешь, но допустим. Ты остаёшься здесь, если так хочешь. Что получаю я?       Оно оживилось.       — ЗАЩИЩУ. КАК. ЖЕЛАЕТ. ТОТ. ГОСПОДИН.       За подобное пристало дорого платить — Иоанн знал это так, как знал то, что на одной руке у него пять пальцев.       — Цена?       Чудище голодно сглотнуло.       — КРОВЬ.       — Тогда я получу не так много, — в следующую же секунду бросил Иоанн. — Предлагай дальше, или я уйду.       Он не успел как следует поразмыслить над значением отрывистых слов бледного мертвеца, что в сущности ему не требовалось: если на кон поставить себя, получить можно практически всё, что угодно.       — Уверен, у Змеи для меня найдётся более выгодное предложение, — небрежно заметил Иоанн и картинно засобирался возвращаться.       Он не заметил, что ужасно замёрз, что из-за мороза его пальцы на руках и ногах медленно немели, и зуб на зуб вот-вот перестал бы попадать. Следовало поторопиться.       — СПРАВЕДЛИВОСТЬ. СИЛА. ВОЗМЕЗДИЕ, — чудовище лихорадочно плевалось скрипучим голосом. — НАКАЗАНИЕ. БУДЕТ. УСИЛЕНО. ПРЕСТУПЛЕНИЕМ.       Он сказал то, что Иоанну хотелось от него услышать, потому как умирать от руки какого-нибудь прохиндея и обратиться в прах просто так, не увидев божьего возмездия за совершённое, не хотелось. Возможно, в нём заговорила жестокость, но не будет ли так же греховно жесток и тот, кто поднимет на него меч и попытается воткнуть его в сердце? Держать при себе этакое воплощение палки о двух концах — штука весьма успокаивающая и обнадёживающая.       — ВСЁ. ЧЕГО. ЖЕЛАЕШЬ.       Настала очередь Иоанна говорить решительно и твёрдо, так, как ему никогда прежде не доводилось:       — Тебе придётся сдержать своё слово. Я принимаю условия.       В следующий же миг по уродливым губам чудища поползла жуткая самодовольная улыбка-оскал в четыре ряда острых зубов, и на секунду мир Иоанна рухнул: чудовище его обмануло. Он не успел сделать вдоха, когда оно вцепилось в его ключицу голодной бешеной собакой, вырвало кусок мяса вместе с одеждой и стало жадно чавкать им у самого уха своей жертвы. Сердце в груди зашлось сумасшедшим стуком о рёбра, и мальчишка повалился в холодные объятия сугробов, предварительно любовно нагретые его собственной кровью, а тёмная роща перед его взором поплыла, превратившись в смазанное пятно. Последним, что он слышал, был довольно гогочущий монстр в приступе исступлённого безумного удовлетворения своего желания.       Всё было зря? Его судьба — стать кроликом на вертеле для этого?…       По пробуждении Иоанн не обнаружил ничего сильно выделяющегося, что подсказало бы ему о случившихся событиях минувшей ночи.       Ощущение зимнего холода притупилось, тело было сковано невидимыми цепями. Сколько он так пролежал? Всего лишь сесть было достаточно тяжело, чтобы он задумался: а не умер ли он часом. Глаза не хотели открываться, они словно слиплись, и, потрогав лицо, Иоанн обнаружил, что на щёках в самом деле засохла до трещин какая-то жидкость. Он попытался убрать её снегом, но тот слишком уж медленно таял в руке, хотя упорство паренька окупилось: он отчаянно заморгал и затёр сухие глаза руками, обнаружив за едва приоткрытыми веками нежный белёсый рассвет нового дня. Кажется, ничего не поможет его глазам, пока он как следует не умоется, и всё же это было полбеды. Он замер в страшном осознании, затем несмело потянулся рукой к плечу и… Не обнаружил никакой серьёзной раны. Следы от зубов были, да и одежда немного вымарана в крови, но больно уж оставленный слепок был похож на человеческий — будто это был вовсе лёгкий кошачий укус, — а у монстра… Иоанн завертел головой, ища знакомый замогильный силуэт, и его раздражённые морозной сухостью глаза практически сразу наткнулись на высокого мужчину в воинском плаще с безмятежно-безразличным выражением. «Вот чего он желал», — пронеслось в голове мальчишки. Теперь у него был высокий лоб, короткие седые волосы, жёсткая бородка с усами и морщины, словно человеком он прожил не один десяток лет. Телосложением он вовсе стал походить на давно отошедшего от своего долга воина, и даже в серых стеклянных глазах невозможно было прочесть его истинной натуры.       Он вдруг глубоко поклонился.       — Благодарю тебя.       Из голоса исчезли нотки дерущих душу кошек, лишь хрипотца, какая проскальзывали иногда в речи самого Иоанна.       — Благодарю тебя.       Юноша перед стариком не шелохнулся.       — Благодарю тебя.       Мужчина едва ли не грациозно выпрямился и положил руку с прозрачной старческой кожей туда, где у людей было сердце.       — Я теперь вся Зима, — самозабвенно произносил он помпезные фразы. — Я — Мороз. Я — вьюга, которая убьёт твоих врагов. Я — метель, которая выроет их могилы.       Жаль, Иоанн не поверил ни одному его слову.