Реминисценция тени

      — Не торопись, — небрежно бросил парень через плечо абсолютно беззлобно, — чем дольше ты возишься, тем лучше будет оправдание.       Он гордо сидел на возвышающемся на берегу камне, немногим ранее щедро нагретом летним солнцем, и впивался выжидающим взглядом в своего друга. Стоявший по пояс в прохладной журчащей реке Иоанн смолчал, не восприняв острые слова Алексея — а именно так звали его товарища-бездельника, — всерьёз и продолжил отстирывать скудные запасы их одежды. Он проиграл пари, и потому грязные портки теперь висели на его шее не самым тяжёлым грузом, если не учитывать кузнечное снаряжение, которым он был богато увешан в пути. Длинная многомесячная дорога вела процессию ханов, слуг, рабов, наложниц, мешков дорогой утвари и кое-каких символических подарков в самое сердце Китая, туда, где иногда по ханской милости проживал Ван Яо, надменное желтоватое лицо которого немного стёрлось из памяти Иоанна: их скудные встречи можно было пересчитать по пальцам одной руки, тем более, паренёк не придавал малознакомому мужчине большой роли в своей жизни. Повсюду руса окружали виды и пейзажи, что годами ранее он мог лишь вообразить в своём разуме по рассказам Тархана и наложниц, и открывшаяся реальность по ощущениям была в тысячу раз краше и насыщеннее представляемого. Он с восхищением рассматривал заснеженные пики величественных сероватых гор, окружённых в неясную погоду венцами из сиреневых облаков, с любопытством озирался по сторонам в лесах бамбука и кипариса, удивлялся растущим под ногами диким магнолиям и цветам, названия которых не знал ни он сам, ни Тархан… Тархан, находивший для себя огромную радость в том, что мог делиться с кем-то своими обширными знаниями, поскольку ни один из братьев не разделял его едва ли не порочной страсти к книгам, привязался к Иоанну с такой крепкой силой, с какой измождённый жаждой путешественник находит прохладный родник. Огромное удовольствие ему доставляло и то, что Иоанн внимательно его слушает, раздумывает и, самое важное, задаёт вдумчивые вопросы, доказывающие его какой-никакой интерес к тому, что выходит изо рта Тархана. Этот хрупкий дружеский союз складывался вопреки, не встречая никакой подпитки от окружающего: чужие говорили о Тархане, что тот свихнулся на почве безделия, мол, давно не держал в руке наточенного меча и не ходил в поход, а свои говорили Иоанну, что сношения с басурманами до добра его не доведут. С каждым днём время, которое они проводили вместе, наращивало минуты, превратилось во многие часы, поэтому как-то незаметно для себя Иоанн перекочевал под покровительство Тархана и предпочёл оттуда не высовываться, не привлекая щепетильного взора Бат-Эрдэнэ хана.       Заключив договор с Морозом и подробно обговорив с ним все условия, обязывающие их к определённым поступкам и словам, Иоанн вернулся к местам своего пленения тихо и незаметно. Точно так же он приступил к работе, под себя подмечая произошедшие с его телом изменения. Оказалось, Зима не содрал с него ни одного слоя мяса — то был сон, в который Иоанн частично провалился, блуждая на грани пробравшегося к коже холода и сознания. Сидя у печи приютивших по доброте душевной Иоанна людей, тот никак не мог насытится теплом, навалившемся на него в избе со всех сторон пуховым одеялом. Руки совершенно не отогревались, сколько бы он ни тёр ладони о штаны и друг о друга, хотя прошло приличное количество времени для того, чтобы внутреннее тепло равномерно распределилось по всему телу. Сначала его прошиб холодный пот и страх забрался в голову — неужели это проклятье отразилось на нём столь глубоким отчётливым клеймом? Но к его облегчению обнаружилось, что, чтобы согреться, ему нужно было больше времени — очень много времени! — и интенсивного тепла, переходящего в жар, для возвращения в человеческую норму. Руки и ноги у него и раньше были чаще холодными, чем тёплыми, так что в этом деле мало что кардинально поменялось: просто конечности и тело в целом у него в нормальном состоянии не будут… Никогда? Да, но это не страшно, почти не ощущается. Жар костей не сломит, всего-то нужно будет одеться потеплее. И то, что глаза налились насыщенным фиолетовым оттенком, и в отражении водной глади вечером они были больше пурпурными — тоже ничего, терпимо. Их цвет уводил воображение к богатым и нежным на ощупь тканям в доме Константина, и это напоминание утешало Иоанна. Мало кто заметил перемены в его облике — людской взор вовсе не различал ледяных отливов колокольчиков в потупленном взоре, — и лишь одному Тархану, зоркому и неравнодушному ко всякой нетипичной ерунде, видимые невооружённым глазом изменения в пленнике пришлись не по душе.       — Что ты сделал? — Закричал Тархан, обеими ладонями схватив Иоанна за щёки.       Благо они повстречались у кузницы, где работал Иоанн: недоумённых взглядов в их сторону было брошено немного, только один старец цыкнул и недовольно тряхнул седой головой.       — Ничего особенного, — осторожно ответил Иоанн тихим спокойным голосом. — Он сказал, рано или поздно мои глаза стали бы такими.       Иоанн хотел было отдалиться от Тархана и его области влияния, слабейшего из братьев империи, однако кем он сам являлся, чтобы отворачиваться от протянутой в непонятном сочувствии руки? Пусть он и узнал что-то, о чём рус по своей воле не заговорил бы ещё очень долго, Тархан был довольно странным: при ближайшем рассмотрении вся его манера поведения противоречила негласно принятым правилам, чем не раз он вызывал на себя презрительные и грозные взгляды Данжуура и Нарангерела. Он был шумным, капризным, беспринципным, однако о тайне Иоанна не болтал лишнего. Ганбаатар смотрел на его ребяческие выходки сквозь пальцы, а Бат-Эрдэнэ хан вообще делал такой отрешённый вид, когда молва доносила до его уха очередную порцию нелицеприятных слухов, будто Тархан был выдумкой его разгулявшегося воображения. Иоанну довелось как-то лично лицезреть выражения полной безучастности в золотых глазах хана, пока подручные прыгали вокруг него в шутовской манере, ожидая бурной реакции. Иоанн по своей детской ещё узколобости долго не мог понять, с чем были связаны абсолютно не имеющие никакой логики действий поступки Тархана — это было так бессмысленно: он тянулся к тем людям и вещам, которые находились в диаметрально противоположном поле интересов степных завоевателей, а стоило ему хотя бы один раз подпеть Бат-Эрдэнэ хану, как уважение и почёт лились на него из рога изобилия и все вопросы отпадали.       Иоанн упорно и долго искал в нём скрытый мотив, и немало воды утекло, пока его не осенило: Тархан всего лишь жаждал новых знаний обо всём, что притянет его быстро меняющееся больное внимание, и он ни у кого не спрашивал мнения касательно своих причуд. Порой он не мог сосредотачиваться на чём-то конкретном больше десять минут, а иногда над разбором текста ветхой книги мой сидеть сутки напролёт. Его осуждали, ругали и проклинали, упрекали за желание узнать получше прежний быт грязных рабов, откуда бы они ни были привезены, и полные негодования и презрения взгляды нередко провожали его резво шагающую фигуру. Будь его братья теми, кем себя именовали для пышущей в поисках грязи публики, они бы попытались вразумить Тархана, однако каждому было на руку то шаткое положение, в которое он поставил сам себя. И, наблюдая за ним, — он всё чаще маячил в поле зрения, — Иоанн искренне и честно не понимал одного: его и раньше вводило в ступор осознание того, что кто-то может скрыто ненавидеть кого-то без всякой толковой причины, но собственное нахождение практически в эпицентре бушующих страстей привело его в ещё большее замешательство. Вот есть Тархан, который никаким злым словом не обмолвился о женщине со свёртком, направлявшейся в сторону гарема, и также не сделал ей ничего плохого, то есть не обокрал, не убил её родственников, не причинил вреда. Однако стоило им пересечься путями, как она не поленилась плюнуть ему в след и проводить полными злобы глазами. Чем бы Иоанн ответил, окажись он на месте Тархана? Нужно сбежать, пройти мимо? Пытаться объясниться? Но узнавать истоки быти бесполезно: разве тот, который ненавидит и считает ненавидимого тараканом под своими ногами, будет церемониться с этим самым тараканом? Не слишком ли тяжёл груз ненавидящего?       — Зачем… Ты это делаешь? — Прошептал Иоанн, натирая седло с присущим ему старанием и не отрывая взора от щётки в руках. — Ты мог бы всё это прекратить…       Тархан весело ухмыльнулся: он занимался тем же самым, так как никому не доверял заботу о своих лошади и вычурном седле. Доселе Иоанн никогда не интересовался причинами его поступков, пускай недоумение порой читалось в его бледном лице легче лёгкого, но не находило продолжения в словах. Он подсел к Иоанну ближе, прижавшись плечом к плечу и нарушив все допустимые границы личного пространства, как делал это постоянно, и сказал заговорщическим утробным голосом:       — Приятно иметь свою голову на плечах.       Он не хотел быть одним из дуболомов Бат-Эрдэнэ и походить на «кретина Ганбаатара», оттого считал, что останавливаются в умственном развитии только букашки или такие ограниченные персонажи, как Данжуур или Нарангерел. Да, именно «персонажи», в которых не было ни природного шарма, ни выточенного жизнью благородства. Он яростно убеждал Иоанна, что знает, о чём говорит, что он бунтовал против всего и сразу для того, чтобы, во-первых, никто не находил в себе смелости приближаться к девиантному члену общества в его лице. А во-вторых, это было одним из способов не признавать над собой власть Бат-Эрдэнэ хана, формально пользуясь некоторой её защитой. Его проступки не были серьёзными настолько, чтобы за них карали или мстили, но и не одобрялись большинством. Грань, по которой виртуозно ходил Тархан, была тонка и вместе с тем едва различима.       Осознавал ли он, что его бунтарство рядом с Иоанном привлекает слишком много нежелательного любопытства Бат-Эрдэнэ хана к молчаливому пленнику? Вряд ли. Он искренне был поглощён своим протестом и не замечал переходящего на руса пристального соколиного взора великого хана.       Что-то лишённое терпимости к подобному разглядыванию постепенно начало закипать глубоко внутри Иоанна.       — Всё, — отчитался Иоанн, вылезая из реки, — можно возвращаться.       Алексей не удержался и закатил глаза, прежде чем плавно съехать с камня и вобрать в руки их скромные пожитки. Он считал, что Иоанн всегда думает дольше нужного, копается и топчется на месте тоже чересчур долго, и вообще прожигает впустую то время, которое можно было бы потратить с пользой. Потому у Иоанна не было лишней минуты вытереться и обсохнуть как следует — не хотелось снова слушать ворчание Алексея, — он натянул одежду на мокрое тело как есть, благо местный климат позволял не терзаться мыслями о неприятных ощущениях слишком долго: влажность на пике своём была такая вязкая и хорошо ощутимая, что до конца дня с его спины сойдёт ещё десять потов и даже с лица потечёт ручьём. Душное марево усиливало смешанные запахи невиданных ранее трав и упрямо лезло в нос не привыкших к нему путешественников. Однако иоаннов товарищ по несчастью был из такого теста, что, пожалуй, никакие климатические перепитии не смогли бы выдавить из него и слова жалобы или усталости. Пока Иоанн карабкался на возвышенность, громко хватая ртом воздух и не стесняясь этого, Алексей гневно скрежетал зубами и яростно запрещал себе раскрывать сжатые в полоску тонкие губы. Он был строг к себе в той же мере, какую требовал от всех вокруг.       Иоанн на цыпочках плёлся за другом, опасливо уставившись в его слегка сгорбленную спину. Алексей был добр и справедлив по-своему, но в ворчании и недовольстве не отставал от шестидесятилетних морщинистых стариков: всклочный характер придавал его внешности подобную мечам остроту, поэтому его серые глаза казались холодными и злыми, а ёжик коротких светлых волос, становившийся полупрозрачным в лучах солнца, усиливал впечатление чего-то несомненно бескомпромиссного в нём. Вместе они двигались к остановившейся веренице лошадей, повозок и паланкинов, людское эхо которых было слышно на огромных расстояниях, время от времени приманивая разбойников и бродячих бандитов — на их неудачу, конечно же. К тому же, процессия останавливались гораздо чаще планируемого, и за это Иоанн мысленно благодарил хнычущих наложниц: то им было жарко, то душно, то срочно нужно было помыться или элементарно освежиться в ближайшем водоёме. Каждое их пожелание приравнивалось в значении к желанному отдыху, когда Иоанн мог перевести дух. И среди них была…       Шехрине.       Она, кажется, одна не канючила.       И почему-то Иоанн в необъяснимом страхе перед ней всеми силами старался не смотреть в её сторону, не пересекаться с ней и не вспоминать, что она была где-то в толпе. То ли это действительно был страх, то ли обыкновенное бешенство — хотелось бросить шапку оземь и затеряться в объятиях матушки-природы в одну и ту же секунду. Неважно, далеко или близко, её присутствие заставляло его нервничать и раздражало одновременно, и иногда он терялся во вспышках непонятно откуда появляющихся негативных эмоций. Пока что он довольно стремительно брал себя в руки, делал глубокий выдох и быстро находил себе дело, чтобы отвлечься и не думать.       Зревшая тёмная тень разума предавала Иоанна и его моральные принципы и твёрдые убеждения, плохо поддаваясь контролю. С каждым днём натянуть поводья становилось сложнее, чем на самой строптивой лошади.       Шехрине считалась «наложницей», тем не менее, делала всё, чтобы не быть на них похожей: она одевалась в мужской халат, сапоги и украшения, носила на поясе кинжал из заморской страны, а за спиной — лук и стрелы. Руки облачали изысканные перчатки, и волосы скрывали искусно расшитые платки из тканей со всего света, которые Иоанн вряд ли когда-то имел честь носить. Её взор был непроницаем, лицо оставалось неподвижным, кто бы к ней ни подошёл и чего бы ни потребовал; кажется, она начала думать, прежде чем сказать что-то. Она немного похорошела, самую малость, если не вглядываться в неё слишком сильно: выпуклую грудь и стройнеющую талию не скрывали никакие пояса, платки и слои одежды, лёгкая асимметрия в лице налилась запоминающейся изюминкой. Она сильно изменилась, шаг за шагом продолжала вступать в свой прекрасный расцвет, и Иоанн мог бы сказать, что с ней ему нужно всё равно заново знакомиться: мало что осталось в Шехрине от шкодливой и драчливой девчонки — её выместила девушка, привычки и манеры поведения которой ещё не были изведаны. Но он тоже менялся, и ему самому изменения эти казались бесконечно далёкими, чужими, инородными, будто они происходили не с ним и не с его телом — на самом деле Иоанн намеренно держал их на расстоянии вытянутой руки, закрыв глаза и заткнув уши, чтобы не слышать комментариев в подтверждение его преобразований. Максимум, что он нехотя подметил, это отсутствие необходимости задирать голову, чтобы взглянуть на Бат-Эрдэнэ хана, достаточно было приподнять подбородок и этого оказалось достаточно. Вдобавок обыденностью стало ношение шарфа свиты поверх нижней рубахи, чаще синего цвета с обережной вышивкой внутри, — бесил каждый умник, который во все глаза сначала впивался в чересчур заметный шрам на шее и только потом начинал говорить, — и скрывающих бледные мозолистые руки перчаток. В тайне он трусливо не хотел признавать, что в один не самый прекрасный день ему придётся провести черту, которая отделит его-мальчика, лёгкого, весёлого и послушного, главной задачей которого было учиться и хорошо есть, от него-парня, серьёзного, хмурого и нетерпеливого, с кучей забот в голове. Он рассерженно ухмылялся и едва не пускал слезу от расстройства. Он тосковал по тому оставшемуся в фантазиях счастливому времени, которое мог бы провести с Константином, матушкой и сёстрами, но которого никогда теперь не настанет. Хватался за этот тающие мираж так упорно, будто Господь оценит его старания и всё устроит как надо.       Толку жалеть о несбыточном? Плохая привычка, да и выглядит жалко. Но не хуже нежелания взрослеть.       Иоанн вдруг цыкал и злился на себя без ясной причины, и мог очень долго усмирять набухающий внутри вулкан; он массировал виски, чтобы успокоиться, зарывался пятернёй в волосы и всё чаще закатывал глаза, стоило его слуху уловить в разговорах окружающих бред. Эта категория всё чаще маячила у него в размышлениях над пересудами толпы, и он не стремился оспорить её и оправдать тех, от кого слышал самые настоящие небылицы и сущие несусветицы.       — Вчера видел такого зверя! Не то заяц, не то кабан — гнался за ним три часа! Улизнул, чёрт!       «Бред».       — Эта девка так вызывающе смотрит на меня! Думаю наведаться к ней послезавтра.       «На тебя? Не смеши, от твоей рожи только блевать в канаву!»       — Хан наградит меня! Точно тебе говорю! Я оказал ему такую большую услугу…       «Наградит, обязательно — держи карман шире, дуралей».       Иногда Иоанн ловил самого себя за руку на том, что становился озлобленным комком придирок, фырканья и ворчания, и тогда на какое-то время он умело запихивал себя в рамки воспитанного Константином приличия. Так говорить и поступать недостойно, здесь нужно проявить терпимость и благоразумие, на этот выпад нужно смиренно закрыть глаза, сохранив благопристойность и честь. Гордость. Благовоспитанность… Удавалось, конечно, не то чтобы не всегда: позитивный просвет, как в случае с умирающими, наступал всё реже.       Однажды Иоанн затылком почувствовал на себе колкий осуждающий взгляд, обернулся не подумав и встретился глазами с Шехрине: покрытый мрачной тенью чёрный взгляд буравил Иоанна насквозь, будто его владелица пыталась без всяких жеманных разговоров выведать все тайны. Тогда он сделал то, чего не ожидал от себя, а именно посмотрел на неё с не меньшей злобой и негодованием, замерев с кремнем в пальцах возле слабого костерка. Они могли бы просидеть так до рассвета — из принципа ни один не уступил бы другому, — но парень приподнял брови и скривился в вопросительном выражении лица, на что девушка цыкнула и махнула головой, мол, ну и дурак же ты. Она тряхнула распущенными волосами и удалилась восвояси, Иоанн же побрёл в противоположную сторону из принципа. Так и разошлись.       Как это было по-детски.       Перед глазами Иоанна всё ещё маячила покачивавшаяся спина Алексея, и он задавался вопросом, как тот терпит его, Иоанна, лицемерие. Парнишка искренне всё сильнее уверялся в своей испорченности. Алексей был человеком крепких убеждений, сильным и бесхитростным, не ропщущим на судьбу будучи четвёртым сыном в большой семье и, соответственно, лишним ртом, подавшимся в Орду для того, чтобы облегчить родительскую долю. Его намерения были добрыми, он отнюдь не ненавидел Иоанна, а всего лишь считал, что тот может быть ловчее и умнее, если перестанет разглядывать каждый камешек под своими ногами. Сам по себе Алексей был гордым и себялюбивым без меры, но не без оснований — кузнечное дело давалось ему легко, что вызывало тайную зависть не только у Иоанна, — поэтому с Тарханом они притирались долго: ни один не шёл на уступки, они готовы были задавить друг друга размерами чувства собственного достоинства. В конечном итоге договориться сквозь зубы им пришлось из-за Иоанна, который недавно стал объектом насмешек и придирок Данжуура и Нарангерела.       Именно их громкие восторженные крики вдалеке он услышал при постепенном приближении к временной стоянке.       — Раньше я думал, — Иоанн прокашлялся, пытаясь сбить ломающийся низкий голос, — я ничего им не делаю, почему они просто не отстанут от меня? И не понимал их нисколько.       — Ты и сейчас не понимаешь? — С презрительным подозрением прошипел Алексей, заметно замедлившись в шаге.       — Нет, — Иоанн мотнул головой, — отчасти понимаю. Но для меня их образ действий и мыслей лишён логики. Разве чтобы стать сильнее, не нужно пытаться покорить вершины?       Складка недовольства между светлых бровей у Алексея разгладилась: Иоанн был прощён за неумело высказанные мысли.       — У тебя однобокий взгляд, — ухмыльнулся Алексей, его баритон смягчился. — Ты судишь с возвышенной точки зрения, а нужно лечь в лужу грязи и смотреть оттуда. Тогда не ошибёшься.       Очередной привал на ночь на пути, длиною в несколько месяцев, в полностью покорённый Китай, лицо которого Иоанн вряд ли помнил достаточно хорошо, но гримаса, должно быть, у него в новых стеснённых обстоятельствах была тем ещё увлекательным зрелищем. Разве мог Ван Яо, кичливый и ворочающий нос от грязной, то есть любой, работы в очередной раз склониться перед Бат-Эрдэнэ ханом и делать веленное? Жаль, не удастся увидеть их встречу воочию — это вызвало у Иоанна едкую ухмылку, которая моментально принесла ему неприятности.       — Чего слоняешься без дела, раб?       Голос Данжуура был чем-то средним между хлюпаньем грязи под ногами и кваканьем раненной лягушки — короче говоря, слушать его было неприятно. Его пубертат был в самом разгаре и находил своё нелицеприятное выражение в щедрой россыпи прыщей, кажется, на всём теле Данжуура. По крайней мере Иоанн как-то увидел его голую спину мельком — этого было достаточно, чтобы у руса пропал всякий страх среднего господина, и вместо ужаса и паники первой реакцией стал смех. Прыщавый обиженный великим ханом подросток, беснующийся из-за наложенных на него ограничений, а тут ещё и какой-то таракан одним взглядом превращал его в микроскопическую козявку. Он, должно быть, чувствовал истинное отношение пленника и так отчаянно цеплялся к обращению к Иоанну именно как к рабу, будто пытался убедить себя в трижды убогом положении последнего. Видать, выходило не очень сносно, в особенности когда рядом стоял Тархан. Но в этот раз его не было рядом: Иоанн и Алексей должны были встретиться с ним на его территории по возвращении, только вот появилась неожиданная преграда.       — Он с тобой говорит, тупоголовый кретин! — Тявкнул Нарангерел.       Второй был не лучше первого, и пахло от него соответственно. Нара… Слишком длинное имя для слишком спесивого и откровенно глупого воплощения какой-то там земли у чёрта на рогах, чтобы Иоанн тратил умственные силы для его припоминания.       — Я приказываю тебе остановиться! — Взвизгнул Данжуур.       Алексей остановился, Иоанну тоже пришлось — образовавшееся расстояние между ними было не больше пяти шагов. Старший товарищ развернулся и выжидающе глянул на Иоанна, и тот понял всё без слов: от него ожидали разрешения ситуации своими силами. Алексей сложил руки на груди, и Иоанн, не думая ни одной лишней секунды, протяжно выдохнул и сказал с иронией, обернувшись:       — Иначе что? Заплачешь?       В его словах не было злорадства или нотки издевательской усмешки. Он видел, как возмущение поднимается в Данжууре от ног до головы красными гневными пятнами, как желваки заходили по его шее и грозно вздулись ноздри. Его рука потянулась к мечу на поясе, однако её остановил звонкий привлекающий внимание свист. Все обернулись к источнику пронзительного звука, и конечно же, как Иоанн и полагал, им был Тархан. Однако многое в нём изменило привычному образу местного пройдохи, и чем ближе он подходил, тем серьёзнее становилось это ощущение. Весь вид Тархана говорил о том, что он был не в лучшем расположении духа: весь взлохмаченный и заведённый, словно только искал того, на кого мог бы наброситься и тупо задушить. Данжуур даже шаг назад сделал, когда Тархан остановился напротив него неподвижной глыбой, оставив Иоанна и Алексея за спиной, и явно чувствовал себя загнанным в угол зверьком — от нервов он принялся грызть обкусанные губы.       — Не понял, какие-то проблемы? — Вкрадчиво отчеканил Тархан, немигающими глазами смотря на Данжуура в упор. — Решай их со мной. Что тебе нужно?       Энтузиазма в последнем поубавилось: его взгляд забегал по обозам, лошадям, окружающим людям, даже остановился на ожидающем развязки Иоанне, но всё-таки не позволил себе уступить напору Тархана: пусть угроза быть битым была близка — о способностях оного он имел крайне смутное представление, — тем не менее удушающий приёмчик гордыни сдавливал куда сильнее.       — Эта падаль смеет надо мной смеяться, — огрызнулся Данжуур, сплюнув и сложив руки на груди, — и что прикажешь делать с такой тварью?       Ни разу в жизни Тархан в разговоре с ним за словом в карман не лез и в этот раз тоже не собирался.       — Можешь пойти и поплакаться хану, — Его голос упал на низкий утробный тон. — Разве я не говорил тебе не приближаться к моим людям?       Конечно… Тархан имел репутацию легкомысленного безобидного человека, но с небольшой оговоркой на его нейтральное или приподнятое настроение, когда всем и всему прощались их злые слова, действия или поступки по отношению к нему. Однако Данжуур выбрал тот самый неудачный день, когда Тархан не потерпел бы оскорблений и распускания рук в свою сторону, потому у зачинщика выбор был невелик, да и тот кончился бы позором в большинстве случаев. Доносить хану — позорно, просить помощи у хана — позорно, оказаться побеждённым Тарханом — позорно. Почему-то вариант победы Данжууром не рассматривался: даже если бы он ввязался в драку на пару с Нарангерелом, не было никакой гарантии, что Тархан их обоих не насадит на свои ножи, как поросят на убое. Да, его считали слабым, но слабый не выжил бы в учинённой Бат-Эрдэнэ ханом кровавой бойне на заре имперских завоеваний.       Всё же он был опасен так же, как и любой из них.       Напоследок Данжуур состроил морду ужасно занятого человека, только мол отвлекают какие-то идиоты, но с губ его не слетело ни словечка. Скривившись, он махнул Нарангерелу рукой, и вместе они с расправленными плечами и вздёрнутыми носами двинулись в только им известное направление. Скорее всего у них не было какого-либо определённого пункта назначения, им жизненно важно и необходимо было уйти с надменным видом занятости более интересными делами — и они это сделали.       — Идёмте, — буркнул Тархан, хмурый, как грозовое облако, и двинулся к своему шатру, ничем не выделяющемуся на фоне безбрежной зелени леса по сравнению с золотыми палатами иных ханов.       Надо сказать, Иоанн даже не вспотел, не занервничал и не запаниковал — и это стоило почитать за хорошее такое достижение. Неразумно, наверное, было полагаться на чужой авторитет, однако какая возможность защититься самостоятельно у него была? Ответь он Данжууру мечом, вся ханская процессия набросилась бы на него голодным зверем — куда более страшным, нежели Зима, — и разорвала бы на месте без сожалений. Унижало ли это его достоинство? Конечно, глупо было отрицать, что в девяносто девяти процентах случаев горько страдала его уверенность в себе. Делал ли он что-то, чтобы не поддаваться постоянно бесполезным непредсказуемым и предательским эмоциям? Разумеется. Первое и оно же золотое правило по сохранению спокойствия: взять чувства под строгий цепкий контроль, чтобы поводок сам собой натягивался раньше, чем вспыхивало неподходящее настроение. У Иоанна это получалось не с первого и не с пятидесятого раза, и всё же прогресс точно был. Он значительно менял тактику: не реагировать на раздражителей — не то же самое, что менять свои реакции на них.       Троица двинулась своей дорогой.       — Тц, а распетушились-то, — протянул Алексей, ожидавший яркой эпической драки на ровном месте.       Далее он шёл молча, прекрасно зная, что его едкое замечания не найдёт отклика в друзьях: подобные ситуации не развлекали Иоанна, а Тархан был слишком занят ношей своих размышлений. Иоанн бездумно тащился за ними волоком, не в силах выкинуть из головы сказанные ранее Алексеем слова: он переваривал их чересчур увлечённо, в этом наверное крылась дополнительная причина нулевому эмоциональному вовлечению в короткую перепалку с Данжууром. Что рот этого среднего господина мог бы сообщить Иоанну нового, кроме обзывательств никчёмным рабом, дураком, неумехой, бельмом на глазу и подстилкой? В общем-то ничего из того, что можно принять близко к сердцу и потом глотать слёзы от обиды. А вот что имел в виду Алексей, говоря, что нужно изваляться в грязи, чтобы понять Данжуура — это действительно было неожиданно интересно. Так, что нужно делать?…       Тархан как обычно не ведал ровным счётом ничего о личном пространстве Иоанна, а впрочем тот уже привык ко всякой его выходке. Потому когда Тархан по-свойски положил ему руку на плечо и придвинулся ближе, как истинный заговорщик, он не вырывался и не сопротивлялся, лишь приготовился чутко слушать.       — Я не смог уговорить его, — протараторил Тархан сиплым взволнованным полушёпотом. — Этот придурок затребовал, чтобы ты тоже был на встрече с Яо.       Он имел в виду Бат-Эрдэнэ хана. Никто другой не вызывал в нём опасливого трепета.       — Короче, у меня плохое предчувствие, — выдохнул Тархан то, что ему подсказывала обострённая интуиция. — Добром это не кончится. Не отходи от меня.       Иоанн пожал плечами и ответил просто:       — Понял.       Ночью он не спал не то от вдруг накатившего волнения, не то от нисколько не ослабевшей духоты — по крайней мере, он склонял себя ко второму варианту. Постель его была под открытым небом, поскольку спёртый воздух в палатке был куда невыносимее комаров на постепенно остывающем открытом пространстве. Он беспощадно ворочался против часовой стрелки, и ещё Бог знает сколько крутился бы юлой, пока спавший рядом Алексей не пнул его хорошенько, приказывая угомониться и, наконец, засыпать. Иоанн рывком подскочил и, не надев ни сапог ни свиты, понёсся босиком в одной холщовой рубахе и штанах куда-то в кромешной темноте, в которой одна только серебристая луна была его молчаливой спутницей. Ноги сами несли его к реке, такой маняще прохладной и живой, что умыться её водами казалось ему хорошей затеей. В его голые пятки впивались мелкие камешки, ветки и прочий трудно опознаваемый мусор, что не останавливало Иоанна на пути к его маленькой цели. В лицо то и дело прилетали ветки и сетки паутин, которых днём не было. Ночь и одиночество удлинили дорогу до реки, и появившееся время в тишине давало простор для размышлений, но в голове у него было пусто, будто все мысли разбежались по ночлежкам и не горели желанием высунуться из нор. Должно быть, это к лучшему: долги раздумья зачастую приводили его к неутешительным заключения или ещё больше запутывали переплетения разума.       Чудом обогнув кусты, Иоанн едва не напоролся, когда ему в глаза бросилась стоявшая у самой кромки тихонько журчащей реки девушка. Может, Змея? Он давненько не видел её, хотя она весьма решительно отправилась в путешествие в далёкие земли вместе с ним. Отвлечённый, он поскользнулся как назло и больно приземлился копчиком там, где ещё днём местность заставила его ступать аккуратно и настороженно. Иоанн сердито втягивал ртом воздух, не смея пуститься в ругательства и нарушать магию ночной тишины: громкие слова опорочили и убили бы её, принеся тяжкую суету светлого времени суток.       Иоанн тенью подкрался к девушке, поравнялся с ней и вгляделся в бледное лицо. Не Змея. Шехрине.       Она стояла в полупрозрачном платье, задрав голову вверх, и длинные кудри волос струились вдоль её тела тяжёлыми сорняками. Её спящий невидящий взгляд был обращён к полной луне на синем беззвёздеом небе, и небесное тело в ответ одарило её облик призрачной сияющей красотой. Несмотря на появление Иоанна рядом, она не шелохнулась. Тогда он провёл рукой перед её взором и окончательно убедился в том, что Шехрине без сомнений спит и ходит во сне.       Нельзя было оставлять её одну. Перед ней река, обманчиво затихшая в собственном странном сне, и что может случится — один Бог ведает. Решение Иоанн нашёл довольно быстро; с минуту он растирал руки о ткань штанов, чтобы ладони напитались теплом, закатал рукава, так как работку придумал себе очень занятную. Последний раз замер, не уверенный до конца в том, что собрался делать. Злостно одёрнул себя за нерешительность и принялся за осторожное воплощение задуманного в жизнь. Он мягко надавил на её плечи, чуть выставил ногу вперёд, чтобы удобней было взять Шехрине на руки — и вот её голова умиротворённо покоится на его плече, в то время как чужие непрошеные объятия ничуть не потревожили девушку. Иоанн осторожно выдохнул: полдела сделано. Должно быть, он не совсем пропащий, раз помогает той, кого руки чешутся порой разорвать на куски. Когда она так близка, беззащитна и умиротворена сновидениями, у него не появилось ни одной мысли обернуть это против неё.       Не всё потеряно — Константин и матушка могли бы гордиться.       Он знал, где стоял шатёр Шехрине — проблема была в том, что путь до него был ничуть не менее длинным, чем до его собственного пристанища. Голые ноги, лишённые прежней лёгкости шага, с двойной силой собирали все колючие, острые и впивающиеся в кожу предметы. Шехрине весила сколько-то много, как и полагается живому активному человеку, хотя, конечно, его руки не готовы были иметь с ней дело битые полчаса. Честно признаться, Иоанн пожалел о своём геройском порыве, сколь малодушно это ни звучало, однако отступать не собирался. Он приблизился к месту обитания Шехрине, пыхтя сквозь зубы и порядочно взмокнув от напряжения: по спине у него то и дело бежали щекочущие капли пота. У входа в палаты сжалась ратрёпанная служанка с большими от страха глазами — её госпожа пропала, — и, должно быть, Иоанн предстал в её глазах благородным спасителем. Девчонка перестала грызть ногти и едва не начала визжать от радости, однако его взгляд был достаточно суров и непреклонен, чтобы она тут же прикусила язык. Она квохтала вокруг Иоанна курицей-наседкой, рассыпалась в благодарности и восхищении шёпотом, но ни лесть, ни слова признательности его не тронули: со своей точки зрения, он сделал не так много. Уложив Шехрине на роскошные подушки и покрывала, он отмахнулся от назойливой девицы: из расположения Шехрине хотелось немедленно уйти, так как дышать в шатре было совершенно нечем. Неудивительно, что она начала ходить во сне в поисках свежего воздуха: вокруг витал тяжелый и густой запах благовоний с южных границ империи.       Маленькое приключение не оставило в душе Иоанна никакого значительного следа — только перенапряжённые руки напоминали о нём. В постель он повалился тяжёлым усталым телом: шалость удалась, и мутный глубокий сон попался в ловко расставленную ловушку.       Вскоре процессия вступила в столицу, и Иоанн с Тарханом, как того потребовал великий хан, присутствовали подле него, хотя Иоанн с негодующим возмущением беззастенчиво сверлил его спину. Мысленно он задавался настойчивым вопросом, к чему было отдано строгое распоряжение, если Бат-Эрдэнэ хан не соизволил ни разу обернуться и проверить, чётко исполнялось оно или нет. Алексей предпочёл остаться в самом конце шествия сам по себе: наказ хана вызывал в нём раздражение больше, нежели тупой страх подчинённого. Самое худшее, что мог бы Бат-Эрдэнэ с ним сделать, так это убить, в чём в сущности нет ничего сверхужасно пугающего. Это, как он выразился, на здоровье — угроза с нулевым нажимом. На недолгое расставание Алексей махнул непринуждённо рукой, мол, желал им поскорее разобраться с возникшей проблемой и вернуться затем на круги своя, зная, что между Иоанном и Тарханом секретов на двоих куда больше, чем общих с ним разговоров.       Столица захваченных земель поражала воображение Иоанна, он никогда прежде не видел такой богатой роскоши и тщедушной бедности одновременно. Всюду сновали занятые повседневной рутиной крестьяне: кто бежал с повозками, кто шёл по делам быстрым шагом; господа статусом повыше позволяли себе идти не так спешно, а гордые аристократы вовсе не показывали носа из паланкинов. Крыши домов будто устремлялись вверх, пытаясь улететь вместе с птицами; необычными были резные окна, колонны особняков, устройство улиц и мостов, и даже аппетитные запахи дешёвой уличной еды не остались без его внимания. Восторг живо отразился на его лице, а в голове понемногу стали зреть далеко идущие планы. Этого города Бат-Эрдэнэ знать не может, и в нём ведь так легко потеряться, верно? Иоанн хотел пройти столицу своими ногами, увидеть иные её стороны своими глазами, не обременённый никакими господами, грузами и тщательными наблюдениями. Однако пока ему приходилось изо всех сил игнорировать не менее любопытные, агрессивные и боязненные взгляды толпы: как он всматривался в неё с детским интересом, так и она рассматривала его примечательную внешность на предмет опасности или пользы.       То были фантазии: сначала ему пришлось разобраться с проблемами более насущными.       Ван Яо встречал Бат-Эрдэнэ хана видом никак не покорённой кроткой державы, но высокомерного полновластного хозяина шикарного дворца на возвышении у окраины столицы, откуда удобно было созерцать практически весь город. Расшитый золотым драконом и языками пламени красный халат никак не выдавали в нём проигравшего в пух и прах завоёванного воплощения огромного народа. Аккуратная высокая причёска без единой торчащей волосинки, непримиримый смелый взгляд и идеально ровная осанка — конкуренция в величественности Бат-Эрдэнэ была весьма ощутимая. Но, казалось, великого хана это только забавляло, раззадоривало и веселило ещё больше: Иоанн давно заметил в нём особую страсть к тем, кто выпадал из его стройного подчинения, и Яо был не исключением. Конечно, это наваждение зацикливалось на банальном желании сломить и раздавить, бросить на самое дно и потом вглядываться в него с любопытством — что ж, больной разум способен и не на такое. Сцепив руки в замок позади себя, Иоанн стоял практически в первых рядах за спиной Тархана, вполуха улавливая лицемерно приветливый разговор Яо и Бат-Эрдэнэ, и от скуки разглядывал стражу и слуг, сопровождавших хозяина вычурного особняка. Неподалёку по струнке вытянулись Данжуур и Нарангерел, жадно внимая беседе более властных господ. Очнулся он от изучающего взгляда Ван Яо: ему вдруг нестерпимо захотелось помыться и натереться докрасна жёсткой мочалкой, иначе этот липкий, скользкий и оценивающий взор, который гулял по Иоанну так вольно, словно он был редкой диковинкой, выносить было нельзя. Иоанн ответил ему исподлобья ничем не скрываемым презрением и холодным равнодушием, и, кажется, рассмешил.       — Вижу, ты притащил всех своих шавок, — он спрятал натянутую улыбку за веером.       К тому моменту, как Бат-Эрдэнэ обернулся к Иоанну, он мастерски нацепил незаинтересованный беспристрастный вид.       — О, нет, — игриво полушепнул Бат-Эржэнэ, вновь выпрямившись и уперев руку в бок, — только часть. Надеюсь, им окажут должный приём, Ганбаатар проконтролирует.       Яо едва подавил высокомерие в голосе и проскрежетал сквозь зубы:       — Разумеется.       Про невнимательность Бат-Эрдэнэ Иоанн судить поторопился: ему ни к чему было лично следить за каждым чихом находящихся на примете людей, поскольку взгляд Ганбаатара, неотступно следующего за господином, был везде, где требовалось. Его кроваво-алые глаза проникали насквозь, проходили через кожу, мясо и кости, въедались ядом в ответ тем, кто не боялся увидеть в них своё гнилое или нечестивое нутро. Тяжёлый, долгий, допытывающий взор Ганбаатара всегда вгрызался в интересующие его вещи и людей остро заточенной пилой, потому многие невольно сами выкладывали перед ним свои дурные дела. И по неизвестной причине Иоанну это… нравилось. Нравилось до умопомрачения: как здорово, должно быть, было видеть всю человеческую суть под покровительством интуиции! Сам он похвастаться подобным умением не мог, и из-за этого с восторгом терзался дразнящими вопросами о том, что видит в нём Ганбаатар и каким человеком он выглядит в его багряно-красных глазах. Тем не менее, достаточной решимости на прямой вопрос в Иоанне не находилось.       Дворец Яо — Данжуур ядовито отметил, что он думает, что это его дворец, — был поистине огромным комплексом строений и сооружений с множеством назначений, о которых Иоанн не знал и даже отдалённо не догадывался. Помнится, Тархан рассказывал, что в культуре Китая каждая сфера жизни подчинена высшему порядку и традиции глубокого почитания предков — тем не менее, лучше было один раз увидеть, чем сто раз услышать. Иоанн страсть как желал узнать о новой земле всё, что будет доступно его познанию: любопытство так и клокотало внутри, едва не вырываясь из узды необходимого приличия, взор своевольно тянулся к незнакомым, таинственным вещам и людям. Слушая незнакомый шуршащий язык в переговорах слуг, он старался не терять из виду прямую и напряжённую спину Тархана, пока всё его немногочисленное сопровождение степенно размещали в специально отведённых покоях. Иоанну посчастливилось поселиться в отдельной комнате на втором этаже сравнительно небольшой дворцовой пристройки; обстановка её была простой и незатейливой, привереды вроде Данжуура и Бат-Эрдэнэ наверняка оскорбились бы: пара расписанных ваз, шкаф из тёмного дерева, чистая постель с прикроватным столиком — давненько Иоанн не видал в личном пользовании подобной роскоши. Ханбалык пусть и был далеко не самым гостеприимным городом, однако его атмосферу можно было смело назвать сносной.       День Иоанн с удовольствием просидел в четырёх стенах, не имея никакого стремления выходить наружу; на второй он набрался решимости для исследования временного места пребывания и неустанно не менее двадцати раз аккуратно петлял по коридорам с повторением обратного маршрута. Каждый приметный поворот и расположение комнат прочно осели в его памяти. На четвёртый день Тархан самым бесцеремонным образом вломился в его полное безопасности и умиротворения жилище, схватил Иоанна под руку и потащил в неизвестном направлении, объявив, что он нашёл хорошенького, а главное непритязательного и увлечённого учителя языка. Разумеется, это ни на йоту не спасло руса от бесцеремонного рассматривания человеком, наречённым наставником: всё-таки не каждый день за ученическим столом он созерцал белокурых и голубоглазых воспитанников. Благо неловкость сошла на нет, и вычурный высокомерный профессионализм вытеснил всякое смущение.       Это было хуже греческого, хуже латыни — у Иоанна по первости опускались руки. Утешением ему было то, что Алексей, более эмоциональный и нетерпеливый, оказался с ним в одной лодке. Пока тот исходил ругательствами от отчаяния, Иоанн днями напролёт предавался упорной учёбе в попытках разгрызть непокорный гранит науки, чтобы как можно скорее начать понимать язык окружающего мира. Тархану же, благодаря ранее полученным знаниям, всё давалось до обидного легко, а Иоанн вынужден был выдумывать смысл там, где его не было, в притязании на понимание горстки бесцельных начертаний. В общем, намерения сдаться у Иоанна не было, хотя под покровом ночи, когда жаркое огненное солнце оказывало милость и скрывалось за линией горизонта, он бросал мышиную возню и осторожно выбирался наружу из своей норы. Накинув плотный плащ с глубоким капюшоном, он изучал город так же, как в первую неделю изучал своё пристанище: крадучись с опаской, выглядывая из-за углов осторожным котом, прежде чем пройти улицу вдоль и поперёк. Постепенно столица росла и становилась больше, делясь с ним привычным ритмом жизни, маленькими тайнами и повседневными происшествиями. Отдельный интерес для него представляли несториане, однако Иоанн был слишком смущён и парализован отдалённым смутным напоминанием о времени, проведённом с Константином, что так и не решался заговорить с ними.       В череде одинаково мирных дней Тархан однажды вечером ворвался, как это бывало уже не раз, в комнату к Иоанну с разгорячённым возбуждением повесы и знатного кутилы, предвкушающего гуляния до самого утра.       — Хватит зубрить эту бессмыслицу, пойдём лучше как следует повеселимся! — Воодушевленно декларировал Тархан, ухватив друга за локоть. — С девчонками, едой и музыкой — ты не пожалеешь!       Иоанн моментально догадался о намерениях Тархана: большая часть его привычек была прекрасно известна, и сейчас его дурные намёки были чёрным по белому написаны на его раскрасневшемся лице яркими символами. Каких девчонок он имеет в виду? Ни одна благородная девушка или приличная крестьянка не примет участия в «увеселениях» с незнакомыми парнями, поэтому каких именно девчонок Тархан имел в виду, догадаться было несложно.       — Если честно, — скомкано промямлил Иоанн, — я не очень хочу. Стыдно это…       Тархан картинно закатил глаза, запыхтел и громко выдохнул: с его точки зрения, Иоанн выглядел страшной занудой.       — В аду чем заниматься будешь? Рассказывать, как в церковь ходил и молился по утрам? — Вспыхнул Тархан, подначиваемый зародившимся в нём раздражением.       Иоанн не понимал его направления размышлений, потому замер на месте истуканом и тупо хлопал глазами. Разозлиться? Успокоиться? Что ему надлежит сделать? Вопрос Тархана слишком абсурден, чтобы воспринимать его всерьёз, а обливать его холодом негативных высказываний не было желания.       — Что?…       — Вот сколько ты планируешь жить? — Тем временем Тархан не унимался. — Долго?       Иоанн нервно сглотнул: ни грубить, ни обижать его он не мог, но верного ответа на этот провокационный вопрос всё равно не существовало.       — Ну… наверное.       — Тогда ты не сможешь не согрешить так, что место твоей души будет только в аду без всякого прощения, — деловито резюмировал Тархан. — У тебя вообще не будет нормальной жизни! Ну, — его глаза загорелись азартом, — решайся!       Чем яростнее он напирал и богохульствовал бескомпромиссными рассуждениями, тем большее сопротивление оказывал Иоанн ему и его сумасшедшей затее. В конце концов Тархан фыркнул с явной обидой и быстро отыскал себе напарника по порочным развлечениям в лице Алексея, который не имел ничего против веселья за чужой счёт. Вот уж до чего Иоанну точно не хотелось пасть, так это до шатания по борделям. Когда двери за Тарханом оглушительно захлопнулись, а духота покоев отступила, давая простор ночному свежему воздуху, приносившему запах деревьев, сырости и звёзд, он задышал свободнее. Напряжение пошло на убыль, но чтобы полностью прийти в себя, раскрытого настежь окна явно не хватало: жизненно необходимо было вывалиться на улицу и почувствовать, как летняя блаженная прохлада ночи пробирается под одежду. Так он и поступил.       Деревья можжевельника давно манили Иоанна в свои раскидистые зелёные объятия, и на его удачу ни одна ветка не треснула под его ступнями и весом всего тела. Он не спеша забрался на первое попавшееся дерево и устроился в его щедрой кроне как никогда удобно: под правым боком оказалась крепкая внушительная ветвь, о которую он смело облокотился, свесил ноги и глубоко вдохнул. Летняя ночь и в незнакомом полном странностей месте пахла просто упоительно: к терпкому аромату дерева, витавшему в воздухе, примешивался запах крадущегося дождя, хотя в небе пока не было ни одной пузатой тучки. Где-то за забором, до которого можно было бы дотянуться рукой, если перелезть на соседнее дерево, завели свои песни сверчки, нисколько не испортив приятной отяжелевшей ночной тишины. Давно Иоанну не было так хорошо и спокойно, отчего расслабленная улыбка сама по себе завладела его губами.       Находится в покое долго он всё-таки не смог. Иоанн медленно выудил из-за пазухи гладкую бережно хранимую флейту, робко поднёс её к губам и заиграл тихую мелодию убаюкивающую мелодию. Во власти проклятой Орды музыка всегда была его тайным утешением, он никогда не забывал уроков Константина и матушки, спрятав их так глубоко в своей душе, чтобы никто не смог оттуда их достать. Под покровом ночи он постепенно овладевал многими музыкальными инструментами, словно те были запретным плодом в его захудалой жизни, и вот не так давно ему поддалась и открылась флейта. Её нежные звуки удивительным образом уносили воображение Иоанна к морским берегам прямиком в детство, где ярко светило ласковое солнце, буйно цвели пышные цветы и загар не сходил с бледноватой кожи ещё очень долгое время после возвращения домой. Мелодия, живущая своей жизнью под вдохновением Иоанна, напоминала аккуратно накатывающие, крадущиеся к ногам волны. Луна, медленно плывущая по раскатистой глади усыпанного блёстками неба, была единственной безмолвной слушательницей его мелодий. Он играл и играл будто в беспамятстве, сначала одну мелодию, вторую, третью, не замечая времени и не познавая усталости, даруя хрупким граням своей натуры обличие в музыке. Главное правильно дышать и не забывать вкладывать в неё душу, дабы она не стала грубым неотёсанным камнем, единственное предназначение которого — быть выкинутым в выгребную яму…       Внизу у корней дерева глухо звякнул ударившийся о ствол меч, и сотня тревожных мыслей мгновенно вспыхнула в голове Иоанна возбужденным пчелиным роем. Пальцы пробила мелкая дрожь, флейта оказалась отнята от источника демонстрируемого великолепия и скорбно замолчала. Пусть это будет кто угодно, но не…       — Умеешь играть?       Разумеется, это был низкий урчащий голос Бат-Эрдэнэ хана: от предательского волнения ладони Иоанна покрылись холодным потом, а сердце бешено застучало в груди. Его ум был как никогда спокоен, вспыхнувшая паника мыслей улеглась в ту же минуту, однако тело ещё не было подчинено железной отточенной воле рационального рассудка. Упомянутая минута была хорошей форой, от чего Иоанн нарушил обет.       — Ага, — бросил он как можно более равнодушно, обратив лицо к куполу тёмных небес.       Молчание как щит показало себя… С самой посредственной стороны.       — Так ты умеешь говорить? — С нескрываемым — или наигранным — удивлением ахнул Бат-Эрдэнэ. — И почему раньше этого не делал?       Нежелательный разговор начинал действовать Иоанну на нервы: что нужно было от него самому главному воплощению в империи?       — О, разве я посмею? — Он закатил глаза, ирония в голосе более не пряталась за смирение. — Кто я такой, чтобы подать голос в Вашем присутствии! — Иоанн язвил вполне намеренно, не страшась расплаты.       Бат-Эрдэнэ звонко рассмеялся, схватившись за живот и прильнув спиной к стволу можжевельника, чёрт зная чего добиваясь, но спустя какое-то время резко умолк: его представление не возымело эффекта, ведь единственный зритель не собирался удостаивать шута взглядом — чувствовал это кожей. Хан задрал голову, прищурился, силясь рассмотреть в кромешной темноте силуэт того, чьё внимание попытался привлечь. Ничего, кроме смутных очертаний фигуры, он не разглядел и тогда произнёс вызывающе игриво:       — Спускайся.       Послышался вымученный выдох.       — Представьте, что меня здесь нет, — вяло откликнулся Иоанн.       — Спускайся, мы просто поговорим, — голос Бат-Эрдэнэ на удивление не был наполнен раздражением.       Пышные ветки над его головой глухо зашуршали и затрескались, слух ясно улавливал скольжение одежды по коре дереве. Практически неслышно Иоанн плюхнулся перед ним на голые пятки, посмотрел многозначительно секунды четыре прямо в драгоценные золотые глаза и направился к дверям здания. Он старался вышагивать как можно увереннее: руки у него заледенели не из-за эффекта от договора с Зимой, а колени вот-вот прогнулись бы в другую сторону.       — Эй, да ладно! — Чванливо окликнул его Бат-Эрдэнэ.       — Я не обещал задержаться, — буркнул Иоанн, не повернув головы.       Хан не растерялся.       — И как тебе, — неопределённо, чуть смеясь, задал вопрос Бат-Эрдэнэ, — такая жизнь?       Как такая жизнь? Отвратительно. Ни сестёр, кои оказались в руках тех, к кому он испытывал мало доверия, ни Константина рядом, мать и отец — в могилах, оба кормят червей. Его же собственное положение ничтожно и жалко, Тархан едва ли может поднять его на условно достойный уровень. Что хану нужно? Что нужно этому сукиному сыну?       Ничего из мелькнувшего в воображении не обрело воплощения в жизни реальной.       Дешёвая, глупая и бессмысленная провокация, толк от честного ответа будет никакой.       — Потрясающе живу! — Свирепо прошипел Иоанн. — Не задавайте тупых вопросов.       В принадлежащую менее значимым гостям часть дворца Бат-Эрдэнэ хан не последовал, и Иоанн прошёл к своей комнате на ватных ногах. Огрызнулся и надерзил он будь здоров, но что насчёт последствий? Он не зажёг свечи, осел в углу и ещё с полчаса настороженно прислушивался к звукам окружающего мира, сложив ладони на колени перед подбородком. Была ли это удача, что Бат-Эрдэнэ опешил от его наглости? По крайней мере, от нервов Иоанн спал как убитый.       Три последующих дня он не покидал своих скромных покоев, валялся под одеялом мешком камней и пребывал в крайне дурном, плохо поддающемся контролю настроении. Никто его не тревожил или просто им не интересовался. Подняться Иоанна заставил звук тарабанящих о крышу капель дождя, разбудивших его среди ночи, будто зовущих его наружу. Просидел в затхлой постели без единой мысли на уме неизвестно сколько, словно не до конца проснулся — шелест дождя гипнотически старался уложить его обратно. Часто проморгав, Иоанн тряхнул головой. Он ощупал на себе сальную грязную одежду, принюхиваться не стал, ровно как и смотреть в зеркало — уверен, что зрелище в отражении его ждало бы самое недостойное. Он как крыса копался в предрассветной мутной темноте, абсолютно неуклюже поджёг светильники, путался в простынях и разбросанных тряпках, исписанных иероглифами бумагах, пока наконец не вывалился в коридор, споткнувшись о свою ногу. Стоя на четвереньках на пороге своей комнаты, он не ожидал от грядущего ничего сверхъестественно положительного. «Повезёт, если не убьюсь во время мытья,» — скептически подумал Иованн, закатив глаза и направившись в направлении купален.       Свежим и чистым жизнь не воспринималась столько остро и тяжело, как в тот момент, когда голые ладони засаднили от встречи с полом. Раннее утро выдалось серым, хмурым и крайне сырым: дожди проливались с бесцветного неба так обильно и с такой силой, будто Господь пожелал затопить землю вновь. Но Иоанну такая погода была очень даже по душе: в семь утра он с воодушевлением хлюпал сапогами по лужам, и лишь редкие смельчаки и вынужденные преодолевать погодные условия люди попадались ему навстречу. Натянув капюшон тяжёлого плаща насколько возможно ниже и проверив меч на правом боку на всякий случай, он наконец отправился скитаться по городу, желая снова и снова бесцельно бродить по торговым улицам, оживлённым гораздо меньше обычного.       Пока болтался от места к месту и от забегаловки с дешёвой вкусной едой к другой забегаловке, Иоанн с особой тщательностью вслушивался в разговоры оказавшихся рядом людей. Кое-что понимал полностью, другое — через слово, третье едва мог мысленно разложить в голове на составные части — в общем, старался разобраться сам по мере возможности. Так он разговорился с девушкой, помощницей в лавке женских украшений, в надежде улучшить произношение, хотя, конечно, его акцент был ужасен. Иоанн неприлично долго пялился на заколки (как чудесно было бы преподнести их сёстрам), скрывая своё бледное сморщенное от ученической натуги лицо под капюшоном, потому девчонка решила первая заговорить с ним, проявив должную вежливость к потенциальному покупателю.       — Желаете купить платок, господин?       Вздрогнув, как испуганный кот, Иоанн мгновенно вспотел и замялся.       — Эм, да, — промямлил он неуверенно.       Секунду назад он был призраком, бестелесным и незаметным, слоняющимся между домов ветром, но одно короткое предложение облекло его в кровь и плоть, сделало видимым и осязаемым.       — Или нет, — Иоанн спешно открестился от сказанного ранее, — я… Я не знаю.       Девушка добродушно улыбнулась, найдя его волнение милым, чего он не смог разглядеть.       — Возможно, вы ищите подарок? — Предположила она мягко. — Для сестры или для жены? Может быть до матери? Или невесты?       Такого напора Иоанн элементарно не выдерживал: много времени утекло с тех пор, как он перекидывался больше чем двумя словами с абсолютно незнакомым человеком.       — Простите, — Иоанн вот-вот расклеился бы от отчаяния, голос его совсем поник, — не могли бы вы говорить помедленнее? Я издалека, и ваш язык довольно… Эм — как же было то слово? — мне трудно говорить на нём полноценно.       Он не желал ничего конкретного, и сколько бы девушка ни пыталась вытянуть из него подсказки для самой себя, ничего толкового не выходило. Тем не менее, она была достаточно сообразительной чтобы понять, что Иоанн лишь дурачится и ведёт беседу ради беседы, а не ради приобретения товара, и с удовольствием подыграла ему. Её звали Ян Ли, ей было немногим шестнадцать лет, и она работала в лавке украшений своего дяди по материнской линии после гибели родителей. Несмотря на трагичную судьбу, она, казалось, нисколько не воспринимала её с ужасом и страхом, — напротив, стремилась преодолеть захлестнувшие с головой невзгоды. За неимением братьев или сестёр Ян Ли, тихая и спокойная, практически полностью была предоставлена самой себе — Иоанн надеялся, что верно интерпретировал её слова со своими скудными познаниями языка. Оказалось, она неплохо выучила у отца много иероглифов и даже великодушно могла продемонстрировать их изящное написание на испорченных листках бумаги. Слишком сложные слова она разложила на простые понятия, мастерски подобрав элементарные синонимы. Иоанн так и не рассмотрел её в лицо и не имел понятия о её чертах: внимательно следя за порханием кисти над бежевым листком, он лишь выжигал в мозгу движения бледной нежной кисти в воздухе.       Обоюдное сосредоточение на процессе прервалось чересчур резко.       — Ян Ли, — раздался разъярённый голос из глубины лавки, — снова бездельничаешь!       Девушка побледнела от испуга, щёлки её симпатичных чёрных глазок расширились, и она спешно затолкала бумагу и разведённые чернила под лавку; Иоанн резко выпрямился, и тело в ответ заныло, напомнив о скрюченном положении, в котором он провёл некоторое количество времени.       — Дядя! — Приглушенно шепнула девчонка.       Из-за двери с грохотом вылетел полноватый несуразный господин: сначала высунулся его живот, и только потом показалось всё тело; жёлтое, морщинистое, страшно перекошенные лицо с ярко выделяющими бородавками над левым глазом и на подбородке сбивали с толку, из-за них хотелось открыто смеяться — бояться их обладателя причин не было. Бусинки чёрных глаз метались от Ян Ли к Иоанну и обратно, поэтому паренёк поспешил объясниться первым.       — Прошу прощения, господин, это моя вина, — Иоанн чуть наклонился вперёд, придерживая капюшон и сжимая зубы, дабы из горла не полился хохот. — Я отвлекал её; я не выбрать…       Он запнулся, даже пропустил вдох. Мужчина мгновенно переменился, его злая собачья морда разгладилась, а голос стал подобострастным и до противного услужливым.       — Чего желает юный господин?       Ни одна побрякушка мало того, что не была нужна Иоанну, так ещё и не понравилась, но ради помощи девушке пришлось купить совершенно ненужную заколку. И из раза в раз все последующие мирные деньки Иоанн «случайно» набредал на эту незатейливую лавчонку и разговаривал с помощницей о всякой ерунде. Перед хозяином он бесстыдно прикрылся именами сестёр, мол, все подарки для них, им очень нравится, однако в действительности то были отговорки, когда их с Ян Ли заставали за праздной болтавнёй. Его тянуло в город к той незнакомой душе, для которой он мог показать в себе только лучшее и которая не знала его истории, переживаний и боли — в общем, она не стремилась ковыряться в его сердце, и Иоанн был безмерно за это благодарен. Для неё он не был жалким рабом, непутёвым мальчишкой или несчастным пленником — все эти имена оставались вместе с его пожитками где-то в глубинах дворца Китая, и он называл себя «проходившим-мимо-парнем». Проходивший-мимо-парень был свободной птицей, вольной делать всё, что пожелает: идти туда, куда ему хочется, делать то, что хочется, не имея над собой никакого властителя или воспитателя. Затянувшаяся полоса должна была закончится, как это водится, неожиданно и обязательно неприятным образом.       Покой имеет свойство заканчиваться в самый неожиданный момент жизни.       Иоанн как обычно слонялся по улицам столицы без дела, украдкой рассматривая пробегающих людей, неуклюжие повозки, надписи, жарящуюся на открытом воздухе еду. Казалось, чёрные тучи в образах Яо и Бат-Эрдэнэ хана ушли куда-то далеко — так давно он их не видел, — и гроза, должно быть, разразилась в другом месте. Свежий день, сырой после недавнего дождя и пасмурный, клонился к ночи, и напоследок Иоанн решил заглянуть в полюбившуюся лавку, пока темнота окончательно не затопила плохо освещаемые закутки города. Людей встречалось всё меньше, тёмное время суток кралось по пятам подобно морскому приливу. Он шёл медленно, почти вальяжно, по привычке натянув капюшон до носа, и смотрел исключительно себе под ноги, то и дело пиная мелкие камешки. Во рту до сих пор чувствовался вкус дешёвой жареной рыбы, чего, впрочем, было достаточно для непритязательного вкуса Иоанна.       Вдруг сбоку за поворотом в небольшом отдалении, до которого осталось ровно два шага, его слух беспокойно заострился, а в животе резонансом откликнулось вспыхнувшее чувство беспокойства. Иоанн настороженно выглянул из-за угла.       В гуще тёмных теней копошились едва различимые силуэты: кто-то фыркал, шмыгал носом и пыхтел от натуги; раздался женский плач, оплеуха и жалобное, полное отчаяние:       — …Дядя, за что вы так со мной?       Иоанна словно молния поразила: то был пищащий голос хнычущей Ян Ли. Порыв велел было ему вмешаться немедленно, но слова мужчины остановили его:       — Надоела! Брось её к другим девкам!       Другим? Каким ещё другим?       Двое мужчин с похабным смехом толкали вперёд несчастную девушку, за ними шло расплывшееся тело человека, бессовестно называвшемся её дядей. Иоанн следовал за ними лёгкой поступью, успевая следить за бесшумностью шага и разговором набросившихся на одну девчонку уродов. Негодяи, как им подобает, петляли захудалыми улочками, сворачивали то налево, то направо, и в конце концов Иоанн потерял ориентир в виде дворца Яо и забрёл прямо к чёрту на куличики. Из разговора стало понятно, что от знакомой девчонки банально хотят избавиться, продав в бордель.       — Как … она растрепалась всем о том, что будет швеёй, — называвшийся дядей Ян Ли человек едва ли не плевался, — никто не заметит. Мне в новой жизни не нужен лишний голодный рот!       Кого он убеждал или оправдывал? Себя? Наконец, дядя со свитой и уже не трепыхавшейся зарёванной девушкой скрылся в с виду заброшенном доме. Иоанн резким порывом ветра подскочил к полуоткрытому окну: на полу в самом углу сидели три сдавшиеся и растрёпанные девушки, привязанные друг к другу — Ян Ли отправилась к ним. Он перемахнул через подоконник без единого звука, быстро оценил обстановку кухни, оставаясь незамеченным увлечёнными разговорами мужчинами, и взялся за меч. Появление Иоанна нельзя было назвать эффектным: он намеренно столкнул со стола кастрюлю, привлекая к себе внимание.       — И ты называешь себя её опекуном? — Процедил Иоанн сквозь зубы. — Считаешь, что новую жизнь следует начинать с греха?       Похитители, тем не менее, не подпрыгнули от ужаса, а настороженно развернулись к нему.       — От этой девки никакого толку, только лишний рот в моей семье! — Заревел багровый от злости мужчина. — Ты ничего не знаешь, а смеешь лезть? Ну-ка проучите хорошенько этого сопляка!       Едва ли Иоанн контролировал себя: рука сама легла на стул — и вот через секунду мужчина в ужасе отскочил в сторону, извергая ругательства. Пришлось сорвать с себя капюшон, и этого оказалось достаточно, чтобы двое слегли на пол после удара наотмашь ножнами меча: всё же не каждый день они видели светловолосого и синеглазого иностранца — этой ошибки, однако, их неопытность им не простила. Осталось четверо — не так много, чтобы Иоанн не был способен разобраться с ними, — но окружающее пространство поставило его в невыгодную позицию. Тусклого дрожащего света свечей было недостаточно; узкий затхлый коридор, где он оказался через пару умелых кувырков, был дурным помощником против подобной оравы, однако никакого другого выбора ситуация не оставляла. Первый удар, второй и третий попытался нанести несуразный громила без проблеска ума во взгляде, Иоанну оставалось лишь беспомощно уворачиваться. Некогда верный меч цеплялся за столбы и бочки — в конечном счёте не вышло ни одного толкового взмаха, а на руке и щеке уже загорелись первые вражеские попадания. Ещё ни один из противников не прилёг на лопатки, а петлять бесконечно не выйдет. Иоанн же слишком много думал: отточенные до совершенства навыки оказались частично бесполезны: они в самом деле сгодились бы для битвы в более просторном месте. Губа разбита, лишь переворот спас парня от пробитой ногой груди. Меч пришлось бросить, в ход пошли кулаки: Иоанн знал, что он не сильный, знал, что соображает иногда туговато, поэтому у него не было другого выхода, кроме как компенсировать свои слабости скоростью и ловкостью. Удары, до ожидаемого хруста, сыпались на четверых уродцев в тройном размере за каждую нанесённую рану. Иоанн бил не случайным образом и куда придётся, а сознательно целился в колени, локти и бока: вскрики и ругань подсказывали ему, что он на правильном пути. Кувырок, дубина пролетела над головой, встал и развернулся. Нож пришёлся бы кстати… Пинок в колено врага, своё полетело ему, присевшему, в нос — тот скукожился на полу, жалкий, выплёвывая зубы. Иоанн вытер пот со лба и, наконец, осознал, как ему жарко и душно, как бегут по лицу струйки крови. Дядька кричал, кажется, своим дуболомам, чтобы они остановили Иоанна и помчался за подмогой, а девчонка сидела на полу ни жива, ни мертва, прижавшись к клетке с такой же напуганной девушкой.       — Иоанн!       Он отвлёкся, за что один из мужчин наградил его хорошим пинком такого мастерства, что Иоанн отлетел к стене и неплохо приложился головой. В ушах у него звенело какое-то время — он не смог сосчитать, сколько конкретно, — однако когда ему удалось сфокусировать рассеянный взгляд перед собой, лицезрел перед кровоточащим носом смутно знакомую пару сапог. Руки и ноги, почуяв расслабление от нахождения на горизонтальной поверхности, отказывались подчиняться — когда они так устали? — потому Иоанн с огромным трудом сгрёб конечности под себя. Дело за малым — встать.       — Во что ты ввязался?       Кого Иоанн никогда в жизни не вообразил бы повстречать на своём пути, так это Ганбаатара; услышать его спокойный и низко вибрирующий голос — это что-то из разряда больных бредовых фантазий. Меньшее удивление вызвал бы Данжуур, или кто угодно другой, однако всё ж таки это был он и никто больше. А может, это и к лучшему? Ганбаатар, вроде бы, силён.       — Ян Ли, — прохрипел Иоанн и закашлялся, оперевшись на локоть, — помоги ей…       — Разве так можно, господин? — Звонко декларировал Тархан, предупредительно размахивая парой ножей, пусть со стороны это выглядело несерьёзно. — Работорговлей занимаетесь, так ещё и на друга моего напали!…       Тархан стоял недалеко, но Иоанн едва видел его силуэт расплывающимся взором, да и слова его вовсе звучали будто из другой комнаты. Нужно было встать и как минимум поправить на себе одежду, раз кровь с лица вытирать бесполезно: должно быть, Иоанн смахивал на побитого толпой выброшенного щенка. Он старался вытряхнуть из головы мысли о том, что всё тело у него нестерпимо болело, зудело, кровоточило и сопротивлялось любому движению, и битва с ним была тяжела и тянулась медленно.       — Хватит, — тон голоса не терпящего возражения Ганбаатара раздался громом среди ясного неба. — Попытаешься встать — и навредишь себе.       Стал бы Иоанн его слушать, как же. Кто-то кричал, ругался, ножи свистели в воздухе и вонзались в людскую плоть так, как только что заточенный топор входил в тушу забитой свиньи. Сначала одна подошва прильнула к полу, через некоторое время вторая. Пусть колени дрожали и меч в руке лежал на добром слове, Иоанн поднялся. От Ганбаатара, к его большому разочарованию, не было никакой пользы.       — Тогда уйди, — просипел Иоанн и, опираясь на меч, сделал шаркающий шаг в сторону.       Ганбаатар недовольно цыкнул. Он быстрым движением ладони перехватил руку Иоанна, перекинул её через плечо и ловко водрузил обессиленного парня себе на спину. Иоанн и глазом моргнуть не успел, не совсем даже сообразил, что именно произошло. От спины Ганбаатара исходил такой жар, будто внутри у него горело яростное пламя, жадно пожиравшее добротно уложенные дрова и сдерживаемое лишь тонким слоем кожи.       — Тархан разберётся, — заверил Ганбаатар. — Отдыхай.       Причин не доверять его словам не было. Иоанн натурально размяк и растёкся по его спине растаявшей льдинкой: мрачные складки на лице разгладились одна за другой, глаза сами собой закрылись и сознание ухнуло погрузилось в пучину блаженной пустоты. Тем временем Тархан разобрался с нанятыми головорезами, не пощадив никого, но дядю Ян Ли, безошибочно заприметив в нём самого главного ублюдка, пощадил и заставил валяться ничком в себя в ногах лишь одним своим устрашающе властным видом.       — Какой страшный ребёнок, Тархан, — произнёс Ганбаатар не то с опаской, не то с любопытством. — Откуда в нём столько силы?       — Я говорил тебе, — восторженно воскликнул Тархан, обтирая ножи о кусок тряпки с какого-то убитого мужчины, — он очень интересный. Помочь?       — Это лишнее, — мягко возразил Ганбаатар, чувствуя, как за воротник просочилась кровь пострадавшего Иоанна, — займись делом. А я пойду.       Тархан игриво прыснул, сложив секунду назад протянутые руки на груди.       — Хитришь? — Хмыкнул он с заговорщический улыбкой.       Тархан принялся вскрывать замки, а Ганбаатар, напряжённый, как туго натянутая струна, бодрым шагом двинулся во дворец Яо, надеясь немного проветрить по пути голову, в которую полезла всякая чушь.       Просыпаться было тяжело: внутри Иоанна к каждой кости точно привязали по тяжёлому заточенному булыжнику, которые скрипели, выли и наталкивались друг на друга, провоцируя приступы цепной острой боли, не давали пошевельнуться. Очевидно, тело расположилось на мягкой постели, мутный рассредоточеный взгляд потихоньку прояснился, и вот перед глазами обрёл чёткость знакомый потолок. Собрать разбегающиеся в разные стороны мысли было не легче, чем ловить муравьёв живьём. Слух уловил журчание тихого и мелкого дождя за окном, который образовывал мелкие потоки воды, весело скатывающиеся по крышам и зазубринам, и в целом действовал успокаивающе. Из-за пасмурной погоды в комнате царила темень: не то чтобы хоть глаз выколи, однако сонная дождливая атмосфера наваливалась всем весом своей невидимой туши. А впрочем, куда Иоанн мог торопиться? В горле так сильно пересохло; в крайнем случае, до кухни получится доползти…       — Наконец, проснулся? — Голос Ганбаатара, ровный и внушающий покой, заполнил крохотную комнату за раз, как вода из кувшина заполняет кружку.       Отчасти — лишь отчасти — внезапно вспыхнувший звук прошёлся кувалдой по чувствительным точкам ушей ослабленного Иоанна. В голову ощутимо вдарили беспокойство и менее различимое замешательство. Пришлось медленно повернуть голову вправо, где предположительно сидел Ганбаатар и точно буравил Иоанна взглядом: закинув ногу на ногу, он восседал на простеньком деревянном стуле с прямой спиной, примерно сложив руки на выступающее колено. Выражение его лица не выражало осуждения или облегчения, скорее было сосредоточенным в наблюдении за объектом перед ним. На нём не было ни царапинки, по опрятной одежде без излишеств никогда в жизни нельзя было бы догадаться, что он влипал в какую-нибудь сомнительную историю. Глаза аметистовые без капли страха впились в глаза цвета багряного заката; безмолвие длилось долго, может полдня так пролетело, и вместе с тем совсем ничего, будто щелчок.       — Твоё стремление благородно — спора нет, — тон Ганбаатара не менялся ни капли, — но, нужно признать, бесполезно. От него было больше вреда, чем пользы. Только сильный и опасный человек может позволить себе быть добрым и способным помочь. Доброта без силы — слабость, о которую вытирают ноги.       К чему бы он ни клонил, что бы ни хотел сказать прямо или косвенно — ничто из этого не интересовало Иоанна. Он осторожно принял сидячее положение в постели, хотя голова была налита тяжёлым металлом и тут же ухнула в подставленную ладонь. Как только рябить перед глазами перестало, Ганбаатар любезно вложил в его ослабевшую руку кружку воды — Иоанн не стал отказываться.       — Зачем ты говоришь мне это? — Просипел он, как только живительная влага смочила глотку.       Натянутые повязки ощущались по всей поверхности тела, коварно выглядывали из-за рукавов рубахи, кое-где ощущались давно охладевшие припарки. Иоанн никак не мог оторвать глаз от опустевшей кружки в руках: сидел бы он тут голый — разницы бы не почувствовал, раз он предстал измученным и побитым перед правой рукой великого хана. На него вдруг снизошло извращённое прозрение.       — Ты… Неужто ты возомнил, что знаешь меня? — Тут же прошипел Иоанн, зло нахмурившись. — Что ты себе напридумывал, чтобы говорить мне такое?       Получилось грубее задуманного. Однако Ганбаатар не то чтобы не ответил на его резкий тон, слова или взгляд: нет, он и бровью не повёл, дыхание у него не сбилось, тело — не шелохнулось. Взор выражал непоколебимое спокойствие и, казалось, понимание причины резкого выпада Иоанна, походившего на задёрганного скулящего щенка.       — Уходи, — сказал Иоанн глухо, сгорбившись и не чувствуя в себе никаких сил на словесные перепалки.       На сцену тяжело выкатилась болезненная усталость, и, несмотря на проведённые в кровати дни, глаза у него слипались.       — Тх, — Ганбаатар прыснул с лёгкой улыбкой.       Иоанн неуклюже повалился на спину, и если бы не ладонь Ганбаатара, предотвратившая встречу затылка первого и стены, на одну травму стало бы больше. Ещё бы немного, и эта хорошенькая светлая головка, обладатель которой не хотел слушать Ганбаатара чисто из бараньей упёртости, проскользила бы по жёсткому дереву и заработала огромную шишку. Иоанн не сопротивлялся — как бы это было глупо и по-детски, — когда его голова вновь очутилась на подушке не без аккуратного содействия рук Ганбаатара. Облегчение наступило незамедлительно, и Иоанн с расслабленным выдохом блаженства растёкся по постели таящим весенним снегом. Два нарочито скрипучих шага к двери — его надзиратель оказался у выхода.       — Одного взгляда хватило, чтобы понять, что с боем в замкнутом пространстве у тебя проблемы, — беспристрастно резюмировал Ганбаатар, замерев на пороге. — Если захочешь это исправить — обращайся.       Наконец комната погрузилась в божественную по своему незримому наполнению тишину. Ни сон, ни спокойствие не пришлись по душе, когда память услужливо подсунула события последних часов бодрствования после непродолжительного времени бесцельного лежания в постели. Иоанн ощутил острую нужду подняться и выяснить судьбу Ян Ли и остальных девушек у Тархана, раз уж по собственной глупости вспылил и прогнал Ганбаатара. Он ступил на пол нетвёрдой походкой, оперся о прикроватную тумбу и постоял так с минуту, проверяя, можно ли довериться своему подкошенному дракой телу. Поддерживать в случае падения его решительно никто не будет, потому решение передвигаться по стеночке медленно и без вероломных попыток преодолеть больше обозначенного было верным. Живот издал страшные урчащие звуки, напомнив о своём существовании, и Иоанн безропотно двинулся к кухне: необходимо было начать накапливать силы для восстановления.       Просторная рубаха болталась на нём, как на молодой тонкой ветке, концы штанин, к счастью, несильно мешали при ходьбе. Со стороны он, должно быть, выглядел уныло и жалко, раз проходившие мимо служанки и слуги шарахались от него и испуганно перешёптывались, что мало его взволновало: вдруг грусть накинулась на него из засады, от чего передвигаться стало ещё более утомительно. У лестницы Иоанн остановился и ощупал лицо, но не обнаружил ничего катастрофичнее разбитой губы и вспухшей скулы. Спуск к кухне оказался не таким сложным и проблематичным, как ему живо представлялось, от чего он вмиг решил, что большинство его страданий надуманы, гордо выпрямился и пошёл ровнее.       Тяжелая деревянная скамья приняла Иоанна как родного, чего нельзя было сказать о поварах и служанках, покосившихся на него с нескрываемым подозрением. Минуты три они дружно сверлили его недоумевающим взглядом, пока не решили внутренним заключением, что много шума от него не будет. Мужчины вновь склонились над котелками и разделочными досками, женщины же продолжили намывать посуду. Он же прислонился виском и плечом к столбу, облегчённо выдохнув: добраться сюда пусть было непросто, однако оставаться в кровати виделось более невыносимой пыткой. Не успел Иоанн опомниться, как перед глазами замаячила знакомая юбка.       — Ну и ну, — Шехрине покачала головой. — Паршиво выглядишь.       Простёртая к его лбу рука у неё была тёплой, почти невесомой, лишь слегка касающейся волос и лба.       — Ерунда, — неуклюже отмахнулся Иоанн.       Он пытливыми глазами следил за уверенными передвижениями девушки по кухне, тем, как одежда на её теле покачивалась в такт тяжёлой ходьбе. Вот она что-то сказала служанке, та смотрела на неё в ответ тупо и боязливо, не шелохнулась — Шехрине повысила голос, и девчонка кинулась исполнять сказанное. По мановению волшебной руки перед Иоанном очутился крохотный столик, на нём — румяный рис с острым перцем и свининой и чашка дымящегося чая. Поморгав немного, он аккуратно взял в руки горячую тарелку и поднёс к себе: исходящий от еды пар согревал лицо, хотя ни капли не манил ароматом. Стоило засунуть в горло пару рисинок для того, чтобы уверенно стоять на ногах.       Вместе с Шехрине, безмолвно присевшей на другой конец лавки, на кухню принесло ещё и Тархана, моментально приметившего несчастную сгорбленную фигуру друга и чересчур бодро и весело для очередного дождливого дня плюхнувшегося рядом с ним. Он обвил шею Иоанна рукой, с минуту всматриваясь с лукавым огоньком в медных глазах в его бледное измождённое лицо.       — Посмотрите-ка на него, уже встал! — Прыснул Тархан. — Без слёз не взглянешь, но я думал, ты ещё дня три проваляешься.       Иоанн ничего не ответил и не взглянул ему в глаза, старательно отделяя от риса кусочки острого перца свинины, которые так не любил, однако резко переменившийся тон, ставший серьёзным, имел эффект обливания холодной водой:       — Уверен, что поступил правильно?       Не понимая, чего хочет от него Тархан, Иоанн сказал старательно твёрдо и глухо:       — Уверен.       Тархан продолжил, явно намереваясь получить от Иоанна что-то конкретное:       — Возможно, быть проданной в бордель — не такая уж печальная участь, как ты думаешь, — Иоанн под рукой Тархан нахохлился и вот-вот сбросил бы его ставшее одномоментно мерзким полуобъятие, — просто подумай: кто бы помог ей, не будь там тебя? Ведь людей там не было.       — Я был там, — озлобленно прошипел Иоанн. — К чему ты клонишь? Хочешь сказать, что если мы в сущности своей не люди, то и вмешиваться в их судьбу не должны?       — Ну, да, — кивнул Тархан с милейшей невинной улыбкой.       — Ничего подобного, — решительно парировал Иоанн. — Будь по-твоему, Бог сотворил бы нас камнями или деревьями, а раз уж мы рождены людьми, то и жить следует по-человечески: разговаривать, чувствовать, помогать, любить — это по-человечески!       — Всё-всё, я понял, — капитулировал Тархан, не собираясь отлипать от Иоанна, — ты только не кипятись зря! Не хочу с тобой ссориться. Я помог Ян Ли, честно, — он впопыхах сменил тему разговора на ту, что точно умаслит разгневанного друга, — и другим девушкам тоже. Я знаю хороших портних, им точно не помешают помощницы…       Убеждённый в правдивости сказанного, Иоанн затих. Тархан же бессовестно пользовался слабостью пострадавшего и не планировал отпускать его: глядя на вялое ковыряние в тарелке палочками для еды, он шуточно воскликнул:       — Я не понял, ты долго еду перебирать будешь? Ешь, это съедобно!       Ни отодвинуться, ни отпираться от него сил не было.       — Я не люблю острое, — пробубнил Иоанн.       — Ага, как же! Это полезно!       Тархан зачерпнул горсть риса с мясом и, не церемонясь, пихнул её в рот сопротивлявшемуся другу. Пока Иоанн плевался, он смеялся от души с облегчённым сердцем: его близкий друг, настоящий брат, кажется, в полном порядке, раз имел возможность воротить нос от того, что ему не нравится. На том и успокоился.