Реминисценция тени

      В узкой комнате с одной жёсткой кроватью и вонявшей плесенью тумбой стояла вязкая тишина, рассекаемая дождём за неплотно закрытым окном. Иоанн лежал под одеялом, укрытый с головой и свернувшийся калачиком, тщетно пытаясь убедить себя, что минувшие события — всего лишь сон, слишком реалистичный и осязаемый сон. За пределами худого одеяла — пустота и наваждение, но не реальность, впивающаяся в голую кожу колючей подстилкой, никак нет. Он впервые по-настоящему остался один: ни впереди, ни позади не осталось ни одного человека, которого бы он знал или который знал бы его в ответ, близко или по слухам. Из-за этого руки были холоднее обычного и пальцы едва сгибались от упрямой натуги. Сотни и сотни незнакомых лиц готовились идти с ним одной дорогой, которую ещё только предстояло проложить собственными силами, скованными стеснением и стыдливостью, и никто не провёл бы его по ней ни на цепи, ни держа крепко за руку. Только он, серая сумка через плечо, плащ, денег на первое время и что-то, чего он пока не нарыл в этом куске ткани, врученном другом.       Тишина всё не уходила, отголоски внешнего мира практически не достигали его, и легче Иоанну не становилось — в груди сердце будто сдавливали невидимые цепкие костлявые пальцы. Не было ни Бат-Эрдэнэ, ни Тархана, ни Константина — и это ощущалось так странно. Никого не было.       Прежде всего, Тархана больше не было. И эта часть истории вышла самой скорбной.       Подарив Яо глубокую рану в плече на долгую память, Иоанн отбивался от солдат легко и непринуждённо: его не стесняли замкнутые пространства и ограниченный выбор средств самозащиты. Обе руки одинаково хорошо держали припасённые мечи, они будто были продолжением его тела, столь же стремительного и ловкого, сколько натасканного именно на бой с превосходящим числом людей. В этом и заключалась его любовь к танцам, в которых он дурачил, выбивал из равновесия, наносил лёгкие несмертельные порезы, выворачивался в последний момент так, как любой другой не шибко внимательный и проворный фехтовальщик не смог бы. Иоанн не просто размахивал мечами, отбивая всякое наступление, но не забывал пользоваться ногами, из-за чего большинство солдат валялось на полу, собирая зубы и пытаясь прийти в себя.       Нет, он ещё не был расчётливым, сильным и непобедимым сверх своих способностей: он всего лишь со всей доступной прытью не позволял окружить себя и подловить на неровном движении — скорость была его главным союзником и вместе с тем оружием против толпы. Как и говорил Ганбаатар, в голове царила пустота, уступив место выстроганным движениям тела, которое точно знало, как и когда ему полагается наклониться и выступить, чтобы не подставиться под удар. Не размышлять было действительно трудно, несколько незаметных ошибок едва ли не привели к катастрофе: наконец один клинок начал ожидаемо выскальзывать из запотевшей холодной ладони, потому Иоанн вонзил его со всей дури в ближайший столик почти до рукояти — так никто не смог бы им воспользоваться. Свой звёздный час встретили припасённые ножи, которые Иоанн внимательно считал, и каждый из них нашёл свою жертву. Кинжал, ожидавший своего блистательного часа, ушёл за спину, а острие меча снова направилось к слабым точкам недоброжелателей. Но Иоанн не был железным, его грудь тяжело вздымалась и опускалась, а чужая кровь порядком обрызгала его с ног до головы. Он значительно утомился под давлением прибывающих стражников, несмотря на то, что изо всех сил сжимал зубы и с хмурым упорством зачитывал про себя незамысловатую мантру:       «Я могу. Я смогу. У меня получится».       Несколько складных слов прибавляли стойкости поистине чудесным образом, необходимость передышки, хотя бы короткой, — и та ощущалась как старая затвердевшая мозоль, не более. Однако стоило только Бат-Эрдэнэ, с нездоровым интересом наблюдавшему за устроенным выступлением, заметить усталость на лице Иоанна, как он закатил глаза и бросил небрежно, отмахнувшись от орущего у уха Яо:       — Ганбаатар, разберись.       И Ганбаатар подчинился, вышел вперёд, сразу же обнажив меч, и лицо его не дрогнуло: ни тени эмоций не проскользнуло в его взгляде, он надвигался, как скала на разбушевавшееся у ее подножья море. Иоанн, испытав в моменте острое и горькое разочарование, возненавидел его лишь на секунду, на долю секунды, однако отбросил ненужные чувства практически сразу же. Это вполне ожидаемо, и по первости можно было предположить, что время, проведённое вместе, ничего не значило, однако при более глубоком размышлении оказалось, что подобное развитие событий закономерно. Иоанн на своем месте и Ганбаатар — тоже на своем месте, и то, как первый воззирался на второго с опаской и немым восхищением слепой верностью, было прямым следствием сделанных ранее выборов обоих. Конечно же Ганбаатар подчинился бы так или иначе, Иоанн и без того не знал и не понимал его мотивов — к чему были эти тренировки, наставления, поучения? Каково значение очевидно ободряющей улыбки, брошенной им из-за плеча того, кого он признал господином, тому, кто считался ничтожнейшим? Что-то недостижимое было в карминовых глазах наставника-противника, его прямом немигающем взгляде, чего Иоанн не мог постичь. Ещё немного и голова у него бы лопнула от перенапряжения: слишком сложные умозаключения действительно были ему неподвластны. Иоанн морально был не готов встретиться с Ганбаатаром в серьёзном поединке на глазах Бат-Эрдэнэ, и потому единственно верным решением показалось ему очередное безумие. Он не стал дожидаться, пока расстояние между ним и Ганбаатаром станет бесконечно малым, поэтому выпрыгнул в окно, скатился нисколько не проворно и не изящно с крыши, бахнулся на землю и, не медля, ринулся навстречу манящей воле. Меч жалобно звякнул рядом, ударившись о камни, такой же плач издал и кинжал. Иоанн успел подхватить меч, рванул было куда глаза глядят, но тут за первым же поворотом его резко перехватили, и только знакомый яркий голос не позволил ему потерять уже намеченный путь:       — Бежим!       Тархан не отпускал его руки, утаскивая Иоанна с собой в извилистые петли дороги сквозь встреченных служанок, евнухов, стражников и прочего дворцового сброда, который попадался на пути. Взгляд Иоанна сразу же зацепился за несвойственный другу образ: мало того, что руку щекотали распущенные длинные волосы, так и одет он был в полностью чёрный укороченный халат, такого же цвета наручи и истрёпанные временем сапоги. С собой у него не было ничего, кроме мешковатой сумки и короткого ножа на поясе. Ни чёрный цвет, ни заметно изношенную обувь Тархан не любил, предпочитая всегда оставаться в одеянии не только удобном и практичном, но и максимально свежем, если гнёт обстоятельств не принуждал обращаться к противоположному. Расцветка одеяний тоже отличалась дотошностью, и Иоанн иногда удивлялся, как сильно выбор зависел от его настроения: весной и летом Тархан безоговорочно выделял зелёный цвет, осенью — смесь жёлтого и оранжевого, а зимой предпочитал пыльно-коричневые оттенки. Немаловажную роль играла мода тех уголков земли, где они вместе бывали, потому как Тархан старался привнести в свой образ их частичку на память. Иоанн был слишком большим тугодумом, чтобы понимать тонкое значение этой будто бы случайной цепочки действий в одеянии, однако стояло лето, и ему не требовалось большого ума, чтобы видеть, что в чёрном Тархан смахивал на покойника.       Они наконец перемахнули через низкую служебную калитку под писк и визг служанок и устремились в лесные заросли, так удачно расположенные прямо у забора. Иоанн дивился тому, как долго мог бежать Тархан с его страстью к лежанию и нелюбовью к физическим упражнениям, ведь в конечном счёте парни пронеслись куда глаза глядят ещё минуты две, пока на пути не появился обрыв — дальше деревья, изгибаясь у самого основания, росли ввысь из-под сильного наклона и выглядело это достаточно чудно. Тархан выпустил руку Иоанна и упёрся в колени: лёгкие у него так сильно горели и изнывали от перегрузки, что слова некоторое время не шли из горла. Иоанн тоже прилично подустал, но показывать это наотрез отказывался, изо всех сил стоя почти по-солдатски прямо. Хотелось задать другу множество вопросов, но он решил не мучить его и дождаться, пока тот заговорит первым.       — Послушай меня, — Тархан хрипел и пытался отдышаться, ловя ртом воздух, — скажу тебе кое-что умное.       Его рука, будто некое своевольное создание, вцепилась в плечо Иоанна, пока он старался выровнять дыхание.       — Меня не будет рядом с тобой, Ганбаатара — тоже. Никакая случайность не сведёт нас вместе, когда ты будешь так далеко. В прошлый раз это было твоё везение, но везение — слишком хрупко, чтобы полагаться на него постоянно. У тебя нет и не будет подобной роскоши, — всё-таки Тархан повис на обоих плечах Иоанна, держа голову низко, словно боялся посмотреть ему в глаза, но следующие слова заставили его поднять взор на руса. — Сохраняй хладнокровие и действуй обдуманно, не теряй голову от потерь и не поддавайся гневу — это твой обоюдоострый меч.       Вдалеке уже были слышны воинственные крики, улюлюканье погони, топот лошадей и взвизгивание металла. Тархан усмехнулся как-то совсем невесело, снял с себя сумку и повесил её на шею Иоанна, затем в порыве обнял драгоценного друга напоследок крепко, отчаянно и жадно — на прощание, впившись в его одежду ногтями. Не ожидавший подобной откровенности, Иоанн, выпучив глаза, выдохнул сдавленно:       — Тархан…       — Один ты справишься, — он медленно разомкнул объятие, похлопал Ионна по груди и отступил на шаг, — всегда справлялся. Тот, кого кого ты вызовешься защитить, в конечном итоге потащит тебя на дно — не забывай вовремя резать эту верёвку, хорошо?       Шаг назад, ещё шаг — расстояние между ними становилось всё невыносимее, словно пролегала невидимая пропасть.       — Тархан, — снова промямлил Иоанн; интуиция истерично билась в предчувствии дурного, — что ты имеешь в виду? Зачем это всё?       — Не бери в голову, — острый нож блеснул в пальцах Тархана, когда он отмахнулся от Иоанна, — просто верь мне. Я встречу тебя, когда вернешься.       Он вдруг ухмыльнулся:       — Поделюсь с тобой секретом.       Тархан рассёк себе шею следующим стремительным движением, густая кровь практически мгновенно залила всё его тело, он схватился за шею рефлекторно, однако… Растянув губы в зловещей улыбке, безумно рассмеялся. Иоанн оцепенел от ужаса на секунду, внутри морской шторм напоролся на острые скалы: волосы на затылке встали дыбом, руки — он чувствовал — покрылись гусиной кожей. И всё-таки Иоанн раскрыл рот и заорал во всю глотку, кинувшись к безумцу:       — Тархан!       Но Тархан сумел уклониться и толкнуть Иоанна в обрыв, и полёт его длился сравнительно недолго.       — Беги, глупец, — прохрипел Тархан почти насмешливо, стремительно бледнея.       И вот Иоанн лежал в постели, пахнущей чем-то средним между болотом и мхом, хотя сам едва отмыл грязь и траву с себя. Лишь божественным образом он не переломал себе все кости и не лишился парочки зубов, отделавшись царапинами разной степени проникновения: не все из них стоили внимания, а над особенно глубокими он натужно размышлял о том, так ли нужна ему перевязка. Одежда, пережившая свой личный ад, всё-таки не отстиралась и ни единым пятном на ней меньше не стало, да и средств к их затирке не нашлось. Усилиями Тархана Иоанн долго катился кубарем вниз, прижав к груди сумку, напарывался на корни, стволы и наполовину закопанные камни всеми частями тела совершенно случайным образом. Ориентацию в пространстве Иоанн благополучно потерял в первые десять секунд беспощадной карусели, а попытки остановить её, казалось, только усугубляли ситуацию. Когда же его бренная безвольная туша наконец затормозила у небольшого холмика, мир ещё минуты три упорно вращался перед глазами и в животе жутко мутило.       Через сколько секунд он поднялся, приняв сидячее положение — неизвестно, это был просто свершившийся факт. Иоанн тупым взором смотрел на свои изодранные с тыльной стороны ладони и старался соскоблить со стенок разума пару-другую внятных мыслей, однако размышление давалось с трудом. Вокруг не было никаких звуков, лишь сумерки плавно опускались на землю, будто подкрадываясь к людям осторожным хищником. Выступление перед Яо и Бат-Эрдэнэ высосало из Иоанна не так много сил в сравнении с несомненно коротким «спуском» с обрыва, однако он не мог позволить себе бухнуться обратно на спину и проспать до тех пор, пока вышебленное бесконтрольными кувырками сознание соединиться с телом.       Тархан…       До его слуха всё-таки донеслись человеческие крепкие голоса, раздающие указания и приказы. Он встал лихорадочно, неуклюже, сначала перевернувшись на четвереньки, выпрямился и побрёл вперёд, не ведая о том, куда именно. И побежал. По первости легонько, огибая кусты и деревья, а привыкнув, набрал хорошую скорость.       Бежал не столько, сколько мог, а столько, сколько потребовалось для того, чтобы покинуть лес и выйти к окраине бедняцких домов. Удача в очередной раз нашла для него благополучный исход, приведя в скромное крестьянское поселение. Бесцельное блуждание не было продолжительным: в одном из домов нашёлся тусклый отблеск света в окне, дававшим знак, что хозяин его не спит. Иоанн проковылял за этой путеводной звездой расстояние, которое показалось ему несравнимо огромным, если припомнить пробежку по лесу. Чем ближе цель, тем труднее становилось двигаться.       Лёгкие пылали у него адской болью, распространившейся ядом на каждом болезненном вдохе по всему телу, то же самое было с ногами при каждом шаге — два вида страданий будто одолели друг друга, встречаясь друг с другом, поскольку при конечном подсчёте Иоанн мало что ощущал. Оно и к лучшему.       Стук кулака о дверь был требовательным и настойчивым, так как ночной визитёр не планировал спать на улице. Хозяин трущобной харчевни был в таком шоке и ужасе, когда ближе к полуночи встретил на пороге Иоанна, что поначалу даже не хотел его впускать: вымазанный с головы до ног в грязи и крови юноша не вызывал доверия, однако деньги, протянутые ему, конечно, сделали своё немудрёное дело.       Предоставленная комнатка была весьма скромной, однако в планы Иоанна не входили жалобы на что-то столь несущественное. До самого утра он, стиснув зубы при свете догорающей свечи, обтирался смоченными холодной водой тряпками с единственной мыслью о скорейшем принятии горизонтального положения. Он упорно пропихивал её в свои размышления для того, чтобы отвлечься от дрожащего замерзающего тела и ходившей ходуном челюсти. Конечно, волосы не поддались как следует его манипуляциям, но большей частью были спасены от пыли, травы и земли. Задвинув ведро с мутной водой в самый угол и развесив вымаранные отрезы ткани на подоконнике, Иоанн оделся и поспешил укутаться в одеяло: руки, честно говоря, одеревенели от холода и плохо поддавались движению. На улице становилось всё светлее, а он ещё не смыкал глаз, хотя никакой свет дня не помешает ему, если укрыться с головой. Вот-вот наконец-то Иоанн отдохнёт и выспится, однако шорох одежды рядом вырвал его из сладких объятий дремоты: незванная гостья прильнула к изголовью кровати.       — Хозяин, — пропела Змея зловеще сладким голоском.       Он не шелохнулся, не намеренный её слушать, даже глаз не открыл и не выглянул из-под одеяла.       — Дай свои волосы, — продолжала ворковать она, — чем длиннее, тем лучше. Я сделаю тебе подарок…       За волосы Иоанну резко захотелось лишь оттаскать её и выдворить вон из комнаты, только сил и достаточно пылкого желания не было. Она сотворила и разболтала достаточно, чтобы прогнать её на долгое время, тем не менее он намерен был проявить терпимость. В очередной раз.       — Ты уже достаточно надарила, — проворчал Иоанн, подавляя гнев и раздражение. — С весом твоих подарков сложно совладать.       Змея настаивала лукаво и с издёвкой:       — О, это особенный подарок, честно!       Она не отвяжется, если ей не ответить, поэтому Иоанн сдался и сонно проворчал в подушку:       — Я подумаю.       Упасть в глубины разноцветных сновидений стало спасением, защитным куполом между ним и реальным миром. Ему было всё равно, сколько он проспал и сколько бесцельно валялся по пробуждении, не размыкая век и заставляя снова погрузиться в сон. Пустой живот готов был прилипнуть к спине от сосущего чувства голода, но этого было недостаточно, чтобы заставить Иоанна выползти из постели. Он как мог отдалял от себя момент, когда нужно было положить начало его замыслу, однако время вместо этого неумолимо убывало.       Прошло два дня, ему, как и запланировано, надлежало выдвинуться в путь, однако Иоанн замер на месте недвижимым камнем, уперев взгляд в пол. Сытый, но всё ещё немного обессиленный, он сидел на кровати перед дверью и не мог одолеть бушующий ураган из душащего страха, смятения и толики ужаса, который он испытывал перед абсолютной неизвестностью. Потому он так отчаянно кидался в царство беспробудных снов, молился мысленно и истово глубоко внутри, умоляя время замедлить свой бег ненадолго, чтобы у него появилась маленькая возможность передохнуть. Однако ни жизнь, ни её течение не соглашались исполнять его жалкие желания, принуждая вставать… Или тупо умереть. Они не собирались ждать, пока Иоанн соберётся с духом и соскребёт себя с жёсткой постели, которая ему даже не нравится.       Проснувшись в очередной раз, он тут же опустил голые ноги на холодный пол и откинул одеяло. Ему повезло: утро было достаточно ранним и ясным, чтобы положить начало хорошему и плодотворному путешествию. С кухни на первом этаже к нему пробрался запах запечённой курицы, от чего рот наполнился слюной голодающего. Кое-как одевшись, он придвинул к себе последний подарок Тархана, что тихо ожидал своего часа в углу комнаты. В сумке было всё, что могло обеспечить некоторое количество ужинов и обедов, если Иоанн не соизволит охотиться сам, тем не менее разумнее было пустить деньги на оружие: какой-нибудь средненький меч прикупить можно. Большую часть её объёма составлял утеплённый плащ нейтрального тёмно-коричневого цвета с глубоким капюшоном. Приятным бонусом была астролябия, но на бурдюке с кислым молоком, которое Иоанн люто ненавидел всю сознательную жизнь, тот скривился.       Подумать только: вот Тархан наполнил его сам, точно шутки ради (о ненависти Иоанна к этому «напитку» ему было прекрасно известно), а теперь Тархан… Лежит где-то там в лесу. А может и хуже.       Тухлое молоко тут же отправилось за окно; Иоанн, накинув плащ, спустился на первый этаж тихо, словно мышь, оплатил себе порцию риса с жидкой подливой и, забросив в желудок еды, быстро вернулся обратно. Зачем он это сделал? Следовало прихватить сумку и сразу отправиться на поиски какого-нибудь торгового каравана. От гнева, который Иоанн испытывал к своей глупой слабости, он прокусил губу до крови и плюхнулся затем на кровать, уставившись взглядом в дверь.       Нужно немедленно встать и уйти отсюда, что толку от рассматривания какой-то деревяшки, которая отделяла его от огромного неизведанного мира за ней?       Дверь. Он просто смотрел на дверь, молча злился на себя и сминал пальцами ткань штанов.       Жалкий трус, чего ты испугался?       Выбора нет: нельзя было истратить все деньги на то, чтобы дышать пылью в четырёх стенах из-за какого-то там страха, сковывающего почём зря. Нельзя поддаться ему и, рыдая, уткнуться в подушку. Да, Ганбаатара и Тархана нет рядом, но что с того? Иоанн не собирался быть изнеженным хлюпиком, не собирался кусать локти и плакать от отчаяния: заболеть, открыв кому-нибудь свою уязвимую сторону, или быть убитым везучим проходимцем он всегда успеет — если Бог пожелает, этого не миновать. Поэтому нет причины сжиматься, теребить край рубахи и нервничать, искусывая губы в кровь и выстраивая в голове тысячу вариантов неблагополучных последствий совершённого выбора. Сделанного не воротишь, а повернуть назад — значит признать себя слабаком, и тогда этот мерзкий старикашка Яо окажется прав. Тархан и Ганюаатар будут разочарованы — тут как пить дать, и такие мерзавцы, как Данжуур и Нарангерел не оставят его в покое, будут напоминать о провале до конца своих дней. Уязвлённая гордость Иоанна также не могла допустить такого позорного события.       Вставай.       Сердце в груди колотилось как сумасшедшее, отбивая чечётку о рёбра.       Вставай.       Нельзя больше медлить и сомневаться, никогда.       Вставай!       Схватив сумку, Иоанн захлопнул за собой дверь с яростью, будто она одна была повинна в его терзаниях. Он снова поел в дорогу, как в последний раз, расплатился с хозяином и вылетел из ночлежки так, словно за ним пустилась погоня. Вырваться из империи — задачка не из лёгких, это было не так-то просто, а путь до Византии обещал быть заковыристым и тяжёлым: сколько дней и месяцев ни иди, все земли до горизонта принадлежали Бат-Эрдэнэ, и всё-таки Иоанн готов был идти на запад столько, сколько потребуется. Все дороги ведут в Рим, а там до Константинополя было рукой подать. Вероятно… На карты Иоанн смотрел примерно никогда, не считая времени обучения у Константина, поэтому вероятность потеряться и забрести мягко говоря была весьма высока. Иоанн ударил себя ладонями по лицу со звоном прямо посреди улицы, привлекая испуганное внимание случайных прохожих, но шагу не сбавил.       Зато бессмыслица в голове рассосалась.       Перво-наперво Иоанн направился в Дуньхуан — перекрёсток торговых путей и расположение для отдыха множества караванов. Тархан расписывал этот город как средоточие ремесленного оживления и купцов, но на заранее предвзятый взгляд Иоанна тот жил под гнётом завоевания великого хана       Многие торговцы носили ещё более странные одежды, чем это делали в Китае, и говорили на языках, которые Иоанн впервые слышал собственными ушами. Милость Божья проявилась в том, что в спутники к первым попавшимся караванщикам напрашиваться долго не пришлось: главный из них, с морщинистым хмурым лицом и густыми чёрными бровями, лишь коротко кивнул в сторону повозки в самом конце и занялся своими делами. Иоанн двинулся в указанном направлении молча, пробрался сквозь толпу снующих мужчин в длинных робах, свободно покрывавших всё их тело, на головах которых были намотаны платки, потупив глаза в землю и стараясь никого пристально не разглядывать. Бояться нечего: под боком был меч, в сапогах — ножи, осталось только перестать трястись с чувством, будто он был совершенно обнажён перед толпой головорезов.       Забившись в самый угол скрипящего и стонущего от натуги воза и стараясь занимать как можно меньше места, Иоанн нашёл время неторопливо разложить по полочкам все значительные происшествия недавнего времени. Набралось их немного. Он подтянул ноги к груди, обнял меч и, уткнувшись носом в колени, прикрыл глаза с расслабленным выдохом.       Во-первых, Тархану он решил верить безоговорочно и твёрдо, несмотря на то, что последние его действия выглядели актом чистого самоубийства. Иоанн хранит некоторые свои секреты, почему Тархан не может иметь свои где-нибудь в тени? Что ж, между Иоанном и искомым ответом лежат месяцы и года разлуки, и встретятся они ой как нескоро. Мучиться догадками, разумеется, хуже всего, поэтому он отбросил от себя расстраивающие мысли и сфокусировался на другом вопросе.       Повозка тронулась в путь.       Во-вторых, что бы ни имела в виду Змея, не следовало размышлять о её «подарке» как о реальном подарке в человеческом понимании. В жертву она потребовала не кровь, как это сделал Зима, а волосы, тогда они, должно быть, будут направлены на её личное пользование? Сколько Иоанн видел её лиц, цвет глаз и волос, всё это принадлежало людям, решившим когда-то очень и очень давно заключить с ней сделку в угоду своим искренним желаниям или корыстным побуждениям — этот аспект договора никогда не волновал её. Он осторожно просунул ладонь под капюшон и провёл ею по своим волосам: прямые с завитками на концах, не особо длинные — чуть ниже подбородка. Девушке, шкуру коей Змея носила, наверное, нужны длинные волосы, верно? Не стричься несколько лет это, пожалуй, легчайшая из поставленных задач, а кроме того Иоанн поддался шальной идее, случайно забредшей в голову, и задался подбором для себя нового имени.       Это новое имя должно было стать символом силы, смелости, добродетели и решимости. Оно должно олицетворять несгибаемую волю к жизни, к помощи слабым и обездоленным, к борьбе до победного конца и преодолению возникающих на жизненной витиеватой дороге трудностей. Принять на себя новое имя — это как родиться заново абсолютно другим человеком и сбросить с себя оковы трусости, слабости и лености; это маска, скрывающая внутреннюю дрожь и сомнения и придающая героической смелости. Чем больше Иоанн думал об этом, тем сильнее эта мысль представлялась разумной и оправданной, тем более, что и имя, и фамилия на примете уже имеются.       Отчество, которое он не произносил и не слышал от других уже не одну сотню лет, пусть… Останется прежним. В конце концов, фигура отца в его памяти рисовалась далеко не нежным и чутким человеком, не воплощала уязвимость.       А пока ему было тяжело. Одежда вдруг возымела свойство неприятно промокать под дождём и мешать передвижению, обувь — натирать до кровавых мозолей, чего в компании друзей он элементарно не замечал за бесконечной болтовнёй. А теперь стало тяжко без моральной поддержки в виде Тархана или Шехрине, которые всегда будто бы магическим образом подыскивали нужные слова в разговоре с продавцами, купцами, солдатами, да и вообще случайными прохожими, к какому бы полу и возрасту те ни принадлежали. В действительности это было просто: подойти и задать интересующий вопрос, уточнить направление, вежливо попросить подсказать что-то или направить в нужную сторону. Иоанн от собственных фантазий мысленно страдал больше, чем испытывал в реальности, когда всё-таки приходилось преодолевать себя, стеснительность и дурную идею того, что случайно выцепленный прохожий будет держать в уме его неловкую и извиняющуюся манеру речи больше минуты. Он банально терялся, рой негативных мыслей нёсся вперёд рациональности, и обогнать или остановить этот жужжащий ком выходило с огромным трудом.       Неожиданным отпором этим сомнениям было только одно средство, которым, к удивлению Иоанна, он обладал.       Довольно быстро он выучился пакостной, с одной стороны, и сверхполезной — с другой, истине, которая стала ему огромной помощью и облегчением. В ней явно была каша из суждений Тархана и его собственных убеждений, которые он принялся так старательно себе навязывать в попытке наступить посильнее на горло желанию сжаться где-нибудь в углу и ничего не предпринимать. И заключалась она в следующем.       Стыдно — нужно идти в бордель, страшно — нарваться на перепалку с сильнейшим будет лучшим решением; нельзя мямлить и смотреть себе под ноги, огрызаться в ответ — обязанность, обращать внимание на бесчестность и не брезговать силой, чтобы восстановить справедливость — долг. Бояться до ужаса и что-то там лепетать под нос можно только в первый раз, десятый не пронимает за некоторым исключением, если не повстречать настоящего дикого монстра, превосходящего по всем параметрам. Дальше — лучше: азарт расцветает в груди неожиданно, будто забытое вдруг проросшее семя, и некоторый выбор острот не позволяет изредка встречающимся выскочкам самодовольно ухмыляться дольше положенного.       «Никто не запомнит моего лица, никто не вспомнит моего имени, я уйду отсюда, поколение сменится — и меня здесь никогда не было», — мантра, повторяемая Иоанном изо дня в день, имела полезный накопительный эффект.       Ровно то же свойство было замечено им за короткими разговорами с людьми, к которым он тащил бы себя за шкирку, будь это возможно, а пока пришлось идти на своих едва ли крепких ногах. Хорошо, конечно, что в публичных домах никто не придавал большого значения зашедшему издалека иностранцу, однако не все встречные девушки обладали нужными ему сведениями, и тогда… Строго говоря, ничего лучше борделя для добычи информации Иоанн не придумал, так как ещё не овладел навыками лёгкой непринуждённой беседы обо всём на свете с первым встречным-поперечным, которым владел в мастерстве Тархан. Времени обучится этой чудесной способности было столько, что в пору свалять дурака денёк-другой, но Иоанн не позволил бы себе роскошь беззаботности в одиночестве. С куртизанками и проститутками он исключительно разговаривал, ничего больше он не позволял себе даже в Китае, и девушки находили это сентиментальным и умилительным. К счастью многие из них любили поболтать и посплетничать, повспоминать своих посетителей, особенные их умения и истории из жизней, хотя оставшаяся часть готова была внимать Иоанну — страшное для него дело.       Просьба рассказать о себе вводила в ступор.       Иоанн нахмурился и потёр переносицу, беря минутную паузу.       Хватит, нужно это прекратить.       Как воздух нужно прекратить делать один шаг вперёд, и два — назад. Нужно прекратить откатываться к начальной точке глобальных событий и замыкаться в себе при малейшей серьёзной опасности, нельзя отворачиваться и избегать её. Иоанн не был бездарным и ленивым учеником Константина: его подкосило нашествие Орды и тогда лучшим разрешением всех проблем действительно показалось молчание и игнорирование издевательств — физических или словесных, это не столь важно. Тархан по крупице придавал вдохновения отпираться от жестокого случая, Мирослава прекрасно продемонстрировала, какой может быть жизнь без мнимых оков внешнего гнёта, а Ганбаатар то и дело вкладывал в руку меч и требовал сражаться. Сколько разочарования Иоанн, должно быть, причинил им, когда тушевался и отказывался даже пробовать новую точку зрения, отклонившись от набившей оскомину терпеливости?       «Любая ценная вещь, просто помещённая на полку для любования, становится бесполезной.»       Вот сидит перед ним девушка симпатичная, каких дома или в ханском гареме не сыщешь: черноокая, с оливковой кожей, складная вся с головы до ног, наряженная празднично в элегантное одеяние с одним только назначением, и ждёт, когда он хотя бы слово вымолвит по своей воле. Она уже рассказала о путешественниках и их путях то, что знала, поэтому настала очередь Иоанна развлечь её ввиду отсутствия привычного ей дела.       Да что это за наказание? Сколько можно робеть?       «Хватит бояться, — твердил себе Иоанн, насупившись. — Ты сможешь. Ты сможешь всё, стоит только захотеть. Не с первого раза, но всё получится.»       Долгий выдох, он длиннее, чем вдох.       — Ладно, — улыбка вышла нервной, но и игривой её можно было назвать с натяжкой — Иоанн надеялся на это. — Я не очень хорошо знаю твой язык, но пару слов связать могу. Имени у меня нет, а то, откуда я пришёл…       Неоднократно он ошибался повозкой, лошадью или пешим сопровождающим, путал людей, лица, имена и названия пункта назначения — он взял в привычку мгновенно себя одёргивать и исправлять ситуацию по мере своих возможностей и глубины её запутанности. Незнакомые языки и места лились на него, как из рога изобилия, по этой причине череда ошибок простительна, верно? Первые несколько раз он смешно подскакивал как ошпаренный, горячо извинялся и судорожно искал своих проводников, мучившись по несколько дней от острого чувства стыда. Размышления о том, что ему следовало быть внимательнее и осмотрительнее, не ломиться напролом, не убедившись в достоверности уговора — не помогали, на том и плюнул на них, выбрав сторону утешения. Чем больше он думал, чем сильнее бичевал себя, тем меньше объективного толка видел в этом. Поэтому на второй стадии борьбы с тупой, почти девичьей стеснительностью реакция на подобные случаи, наполненные неловкостью и стыдом, стала спокойней, хотя внутреннего червя смущения не удалось умертвить полностью.       Да, неловкие и откровенно позорные моменты напрягали, но постепенно переставали ощущаться так, словно бы он ходил по битому стеклу.       «А-а, к чёрту», — всё чаще проносилось в голове Иоанна, и на третьей фазе преодоления он картинно ругался, закатывал глаза и, раскланявшись за причинённые неудобства, вразвалочку шёл на поиски нужных людей: моменты конфуза вылетали из его головы молниеносно, более он не мусолил их днями и ночами напролёт, щепетильно перебирая моменты, когда он явно сворачивал не туда и делал неверный выбор. Выражение «сделанного не исправишь» наконец перестало быть простыми словами и обрело свой вес, убедив Иоанна в бесполезности разбивания произошедшего на составные части.       Разделяющее Рим и Иоанна расстояния сокращалось критически медленно, однако он не жаловался и не сетовал не собственную медлительность. Торопиться некуда, разве что под меч хана — то дело другого случая. Задерживаясь в городах на пару недель или месяц, он по большей части удачно нанимался рабочим и показывал себя в лучшем свете в самые короткие промежутки времени, удивляя работодателей силой и упорством, а также искренним интересом к делу. Будь то посев риса или пошив одеял, ковка оружия, в которой он и без учителей смыслил поболее многих — никакая работа не пугала его. Иоанн, наверное, стал хитёр и немного умён, познав две магические фразы:       — Я не умею. Научи меня.       Везде были обычные люди, жившие обычной жизнью со своими перипетиями судьбы, желаниями и мечтами. С точки зрения Иоанна это всегда были добрые люди, по крайней мере, ему встречались только добрые люди, не отказывающие путешественнику в чашке воды и тарелке еды. Семьям, которые давали ему кров и еду, он выражал безмерную свою благодарность тогда, когда самостоятельно мог вспахать целое поле, вычистить хлев, починить крышу, подлатать дом в целом или убрать его сверху донизу всего двумя своими руками. Пока хозяева смотрели на его беготню с открытыми ртами, Иоанн убеждал себя, что ничего сложного в таких мелочах не было.       И в этом истинно не было ничего сложного.       Со временем не только светлые пшеничные волосы отросли на приличную длину, покрыв полностью лопатки, когда просьбы из волшебных фраз вошли в бытовую привычку, но и несмелый поначалу голос оброс уверенностью и отстранённой выдержкой. Конечно, его русая диковинная наружность привлекала немало внимания, стоило капюшону немного сползти назад в неудачные моменты, и тогда он легко преодолел эту трудность, за полчаса пришив к капюшону полупрозрачную тёмную ткань, раздобытую на рынке. Аметистовые глаза не сразу привыкли к слегка мутной пелене добровольной завесы, однако днём Иоанн не испытывал дискомфорта: промежуток, понадобившийся для привыкания к новшеству, он не учитывал изначально, не считая возникшие неудобства хоть сколько-нибудь значимыми.       Затем в хриплом негромком голосе, озвучивавшим потребность, стала пробиваться кое-какая твёрдость и, что вовсе было неожиданно, наглость.       Покой отбил себе место в неспокойном сердце Иоанна. Вдоволь он излазился по горам, хотя прежде горные вершины никак не могли дозваться его души, и налюбовался на редких диких ирбисов, подумав опрометчиво и весело, что такую кошку в дом на потеху не загонишь. Плотные шапки снегов, встречавшиеся на пути то тут, то там, напоминали изредка об эфемерно родном доме, а облака над головой казались такими же досягаемыми, как и камни под ногами. Ранее он, слишком нервный и напряжённый для того, чтобы окинуть взглядом скользящие мимо него виды окружающей красоты природы, не находил в себе смелости расслабить, наконец, плечи, шею и спину, прикорнуть у ручья и не спать в обнимку с мечом. Туман из страха и тревоги рассеялся, и днём мир раздувался до немыслимых масштабов, ночью — сжимался до караула у костра. И то, и то было одинаково притягательно, в перерывах между поездками Иоанн, отойдя достаточно далеко от сопровождения, чтобы уловить тишину, словно становился единым целым с необъятным многообразием явлений вокруг: ветром, шумом рек, тяжёлым дыханием гор и переливистым шёпотом зелени.       Это успокаивало.       Каждая ночь вдруг стала особенной. Россыпь звёзд над головой, эти бесчисленные сотни далёких сияющих драгоценностей, несомненно холодных и беспристрастных ко всему, что творилось на бренной земле, пристально вглядывалась в Иоанна, а он глядел на них в ответ и никак не мог насмотреться. Искать что-то значимое в них, в себе, в созвездиях он мог бы наверное очень и очень долго, если бы глаза в конце концов не закрывались от усталости. Он не полагал ни разу в жизни, что настанет в его жизни миг, когда тёмная тихая ночь будет милее светлого оживлённого дня и молчаливые звёзды, окутанные сиреневым, голубоватым и синим туманом, будут желаннее тёплого солнца. До самого Памира его просвещённые спутники без конца толковали положение небесных светил — к удаче ли расположены звёзды сегодня, или они таят неприятности? — и рассказывали о них принесённые из домашних краёв истории. Иоанн весь обращался в слух, когда торговцы сердечно делились с ним наблюдениями своими и своих предков: всё-таки хорошо и приятно, когда есть тот, кто действительно слушает.       Памир уже не произвёл столь броского и яркого впечатления, как это было в далёком начале путешествия, поскольку вид гор Иоанну в некотором смысле приелся. Он напротив чувствовал сосущее ощущение тоски по более приземлённой местности, степи, к примеру, или невысоким холмам. Впрочем, он не жаловался, тем более местные куртизанки выложили ему всё, что знали о дорогах и близлежащих городах, и даже больше, стоило только ему откинуть капюшон и убрать с лица полупрозрачную чёрную ткань.       И присыпать буквально днём заработанными деньгами — этого не отнять.       Каждый раз реакция была разочаровывающе предсказуемая: более решительные и бойкие девушки пищали от восторга, тянули руки к его белой коже и волосам, а более сдержанные напротив предпочитали осторожничать. Девочки трогали его гладкое лицо, перебирали пряди светлых волос и щебетали что-то быстро-быстро на своих языках, чего Иоанн не мог разобрать в силу недостаточной практики диалекта. Они, должно быть, восторгались его необычной внешностью и лишь изредка недоумевали, по какой причине он не становится взрослым, а именно — почему он бреется и не носит бороду или усы.       Ничегошеньки они — как хотелось ему думать — не понимали в смысле бороды и усов. Дома это были бы знаки готовности ко взрослой жизни и созданию семьи, но какую семью он мог создать с какой-нибудь приличной и скромной девушкой, только если бы не хотел разрушить её жизнь и не навесить клеймо пустоцвета? Нет, молва зачастую зла, нечего портить им жизнь. А проституткам голое лицо, как это было видно, нравилось, и приятные слова слушать, как и любой другой человек, он искренне жаждал.       Дурные привычки пристают к телу и разуму так быстро, что порой это сложно заметить: так произошло с Иоанном и обнаруженным им лёгким путём сбора информации по борделям. Лишь последняя капля былого приличия не позволяла ему наведываться в дома удовольствия сразу по прибытии, но и та должна была однажды иссохнуть.       Вообще Иоанн хорошенько изучил практику путешествия с различными купцами, поэтому, когда пришло время направится на запад в Бухару, он решительным шагом приблизился к караванщикам и чётко оттарабанил:       — Возьмите меня, пожалуйста, с собой, я не отниму у вас много времени, — он скрестил руки на груди в ожидании ответа.       Мужчина отвлёкся от сумки на боку верблюда и вальяжно обернулся к Иоанну и ещё полминуты оглядывал его с ног до головы, не стесняясь своего очевидного действия. На морщинистом сухом лице старого торговца россыпь тёмных пятен поползла чуть вверх, когда он улыбнулся жёлтыми зубами и сказал скрипучим, точно плохо смазанная дверь, голосом:       — Умеешь читать, парень?       Акцент у него был немного шепелявый, словно бы он что-то жевал.       — Китайские иероглифы? Да, — выпалил Иоанн незамедлительно.       Старик отмахнулся:       — Нет, знаешь арабский?       Иоанн усмехнулся так, что это было хорошо слышно, и гордо сложил руки на груди. Странно, конечно, что старик не спрашивает про монгольский, но это не страшно.       — Научите меня — буду знать, — парировал он.       Вызывающий и воодушевлённый ответ Иоанна устроил мудрого торговца, и тот кивком позволил парню присоединиться к большому каравану, состоящему из четырнадцати верблюдов. Шалость удалась в который раз? Однажды Иоанну не составило большого труда узнать, что седые щуплые купцы — мастера своего ремесла, пережившие немало в своём трудном торговом деле, и по этой причине к ним нужно обращаться в первую очередь. Чаще всего дельцы смотрели на его меч на правом боку, а не на владение каким-либо конкретным языком. Иногда Иоанну везло быть попутчиком просто так, ничем не расплачиваясь, иногда приходилось доказывать, что он не будет бременем каравану, и в таком случае он некоторое время сам охотился на дичь и ловко отбивался от разбойников в одиночку. Обычно последний вариант резко склонял чашу весов благосклонности придирчивых караванщиков в его сторону, и к нему начинали относится с большим доверием и уважением. Иоанн мог понять их придирчивое отношение и сомнения в целом: он весь был покрыт чёрными одеждами, плотная ткань которых не рвалась от череды падений, получаемых ран или излишнего натяжения, и стирать её приходилось нечасто; лица за тёмно-серым покровом также разглядеть не представлялось возможным, а бледную кожу рук скрывали перчатки. Да, в тёплую погоду становилось сложно, в жаркую — трудно, но разгуливать в одиночку среди толпы людей невнятного рода занятий без полного комплекта подобной защиты было бы банально небезопасно. Более того, чем дальше он шёл, тем смуглее становились люди, и Иоанн на их фоне скорее всего сошёл бы за мертвеца. Ну и за лёгкую добычу, разумеется, тоже, которую можно продать личностям сомнительных моральных качеств.       «Сомнительных моральных качеств, — злорадно хмыкнул про себя Иоанн. — Это у меня сомнительные моральные качества, а извращенцев следует называть извращенцами».       Старикашка прощупывал Иоанна на предмет внутренней бесчестности, как это было свойственно торговцу, и Иоанн не преминул делать то же самое в ответ. Купец вёз бронзовые зеркала и зонты с замысловатыми рисунками, фарфоровую посуду, пряности и лекарства в свои родные края, своей семье и людям, Иоанн же в ответ честно рассказал некоторые подробности быта своей родины. Тем не менее, Иоанн благородно, в угоду своей гордости, разумеется, умалчивал о своих промахах и недопонимании, не желая слушать нравоучения хотя бы от только чуть знакомого человека.       Как-то Иоанн едва не отбился от своего каравана, но вовремя обнаружив, что пристроился к верблюдам не своих торгашей, просто остановился в ходьбе, развернулся и ушёл, ни на секунду не задумавшись о полных недоумения взглядах, провожавших его спину. Он, напротив, только взревел, недовольный собой и своей торопливостью, и громко выругался:       — Да пошло оно, сколько можно!       Никакие муки стыда его не терзали: Иоанн понял, что смех над самим собой и своей неловкостью немедленно убивает и саму эту глухую неловкость, и жгучий стыд одним метким ударом. Посмеиваясь, он с воодушевлением направился в нужную сторону, отыскал нужных караванщиков и к ночи не вспоминал о досадном дневном недоразумении.       Более он не заставлял себя натянуто улыбаться или шутить в жалких попытках сгладить дикое внутреннее смущение: иная манера поведения въелась в его кожу и разум, стала естественной и привычной. Изменения Иоанн заметил тогда, когда говорить и поступать по-другому уже элементарно напросто не получалось, и он не мог выдавить из себя малейшую каплю былой скромности. Ему стало… легче. Соединяющая с камнем верёвка, которая тянула его на дно вместе с бездушным булыжником смятения (о нет, опять ошибся) и страха (что обо мне подумают?), наконец-то была оборвана собственными руками. И дышалось и жилось без неё куда вольготнее.       Раньше он был слишком напряжён для того, чтобы уделять внимание любованию природой и архитектурой проносящихся мимо городов и мелких деревенек. Памир, к примеру, заиграл такими цветастыми красками, которых, казалось, ранее он не видел, и каждый замшелый уголок базара притягивал его взгляд. В конце концов он стал присматриваться к людям куда внимательнее того, что было раньше. Работая на хозяйстве или выполняя обязанности охраны, он практически не интересовался своими нанимателями, не спрашивал без острой необходимости, как идут их дела, в достатке ли живёт семья, страдает ли кто недугом, испытывает нужду — в общем, считал, что не лез не в своё дело.       В действительности ему было всё равно, лишь бы его самого не трогали.       Просветление настигло Иоанна неожиданно и беспощадно: однажды он неспешно перебирал в голове встречи и знакомства и, пробравшись по ниточке воспоминаний, вот-вот вернулся бы в начало. Он не мог припомнить имена, одежду или лица хозяев, их родственников, друзей или приятелей, потому что слишком часто смотрел себе под ноги и на вялые попытки растормошить, очень дружелюбно и без всякой злобы, только шарахался. Память была словно мутным озером, и рыбу в нём поймать не удалось бы при всём желании: на поверхности плясали лишь их слабые тени. Иоанн так не хотел что-либо рассказывать о себе, что окружил себя непроницаемым коконом, пробиться сквозь который кажется было очень сложно. Проститутки не шли в счёт, тем более что многие из них были рады обыкновенной лапше на ушах оттого, что закрывались в собственном мирке по его подобию.       «Так не пойдёт, — Иоанн нахмурился, завернувшись потуже в плащ перед сном, — не по-людски это».       Не по-людски было только брать, не сказав в ответ ни одного доброго слова и не сделав что-то, не ожидая оплаты или благодарности. Люди — большинство наверняка — в принципе любили поболтать, пожаловаться, открыть душу и попросить совета, а иногда даже находили удовлетворение от возможности блеснуть знаниями перед тем, кто в их ремесле ничего не смыслит. За этот вспомогательный узелок Иоанн зацепился накрепко, и первым на очереди стал главный караванщик: в светлое время суток старикашка вдалбливал в его голову основы арабского языка, приговаривая, что знаниями Иоанн хорошо отплатит ему в дальнейшем. Он не побоялся дурачиться и веселиться, заставляя мужчину выуживать из головы доходчивые примеры из своей жизни или жизни своих далёких родственников. Замечал ли хитрости парня торговец, потакая ему во многом — неизвестно. Этого Иоанн решил не проверять.       Ночью же он прогуливался по широким и маленьким улицам, рассматривал дома, дворцы и сады, перевалился совершенно бесстыдно через заборы, чтобы лучше рассмотреть заинтересовавшие цветы или грядки с неизвестными плодами, заходил в таверны и на постоялые дворы. Конечно же и про куртизанок не забывал, как и всегда грея уши их рассказами, но не тело их ласками.       Иоанн не понял, как и когда это произошло, но однажды намерения и мысли окружающих буквально стали отражаться в их лицах, привычках и манере поведения. Это было до смешного и вместе с тем подозрительно предсказуемо, будто между разными обществами появлялся один написанный договор, который ему забыли предоставить. Постоялые дворы кишели разными сортами людей, местными и пришедшими из далёких краёв, как Иоанн, но через трёх или четырёх человек они были связаны цепочкой сходств, не дававшей покоя его разуму. Буйные, ищущие драки мужчины отличались от воров особым норовом, крикливостью и желанием почесать руки об кого-нибудь или что-нибудь, однако, встретив более сильного соперника, позорно лебезили и шли на попятную. Всё то же ворьё и мошенники были осторожны, вели себя тихо и неприметно, никогда не выкрикивали громких слов и не привлекали ненужное внимание, и изредка Иоанну пришлось наблюдать ловкость их проворных рук. Честные люди держались особняком, будто бы окружающей грязи не существовало, и строго придерживались своего желания отдохнуть в компании близких и окружении нескольких яств. У женщин и девиц легко читались ужимки, мягкость и настороженность во всех движениях, призванные не спровоцировать не тем поворотом головы или взмахом руки. Они либо молчали, сливаясь с обстановкой, либо негромко разговаривали со своими мужьями или братьями. Они хмурились, сжимались, что-то говорили сквозь зубы, и в целом было понятно, что единственным их желанием было покинуть злачное место пребывания. Девушки, не обременённые ношей из родственников и сопровождающих, вели себя куда развязаннее, ожидая достойного вознаграждения.       Это повторялось много раз за один вечер, а вечера каждый день наступали после захода солнца, от чего у Иоанна было много времени для анализа и составления определённых выводов. Он разглядывал всех абсолютно бесстыдно, никого не стесняясь: если раньше Иоанн то и дело следил за пылью под ногами, опустив взор, то теперь высматривал в человеке всё от родинки у носа до истрёпанных краёв штанов у щиколоток.       Итак, относительно быстро не осталось ничего такого, что изумляло бы его до крайности, менялись лишь локации для наблюдений: базар, церковь, площадь, иное общественное место — всё было понятно ему с одного взгляда. Вот были некий повелитель с армией чинуш и воинов, народ привилегированный, среднего достатка и бедняки, движущиеся в самые разные конечные точки своих жизней, вместе создавая единый поток. Неважно, были это Бухара, Памир, Шемаха и Дуньхуан, или какие прочие земли — незначительную разницу в них составляли вера и мелкие аспекты бытовой жизни. Конечно, различия эти делали их запоминающимися и в некоторым уникальными. Но везде торговец хотел торговать, воины — жить в мире, чиновники желали богатеть, правители — власти, женщины — чтобы дети были здоровы и вырастали поскорее, старики — покоя. Иоанн благоразумно не тащил всех под одну гребёнку, тем не менее большинство, делившееся на замеченные группы, были связаны понятными и вполне достижимыми целями.       Разумеется… Всё это объяснял Константин так давно, что уже и не упомнишь. Действительно лучше один раз увидеть всё своими глазами, чем сотню раз услышать от кого-то, пусть и подробнейшие, рассказы.       Повсюду встречались добрые, добрые люди: сострадательные, милосердные, отзывчивые, радушные и добродетельные, готовые протянуть руку неизвестному парню, не видя его лица и не представляя, кем он является. В выражении их добродушия для Иоанна всегда находились лишняя тарелка похлёбки, сухая лепёшка, спальное место и работа. Чем чаще Иоанн заводил с ними знакомство, тем теплее становилось в него на сердце — так в абсолютной неизвестности, которая обступила его со всех сторон, он ощущал себя менее потерянным. Наблюдать за искренним сопереживанием в глазах и ощущать чужую заботу было отрадно, как и приятно знать, что, пройдя тысячи дней дороги, он непременно повстречает обезоруживающе бескорыстную добродетель.       Но тень, глубокая и настораживающая, у неё всё-таки тоже имелась.       Часть дороги, не самую большую, которую Иоанн по воле судьбы преодолевал в одиночестве, превращалась в хождение по острию ножа. Одиночка значил для разбойников и налётчиков лёгкую наживу, добычу, которая будто бы шла к ним в руки по высшему поведению, потому что сам Бог посылал им такую прекрасную возможность обогатиться. Разумеется, ни один из них не рассчитывал, что закутанная с ног до головы сиротливая фигура в тёмных одеждах имеет достаточно сил для отпора.       Жалости к ним не было, поскольку они имели хорошее преимущество: капюшон сильно загораживал Иоанну обзор. И всё-таки в сравнении с Ганбаатаром встречные головорезы были медленными, неуклюжими, точно дети, и нисколечко не внушающими ужас, хотя и имевшими дурную славу грабителей у торговцев. Для Иоанна они… не представляли угрозы, сколько бы их ни наваливалось за раз.       Никто не стоял на одном уровне с Ганбаатаром.       Разговоры, уговоры идти своим путём не помогали: разбойники смеялись, просто давились диким гоготом, слыша его спокойные уверенные слова, угрожали по-всякому, что ограбят-продадут-изнасилуют, и заканчивали свои речи необходимостью ему сдаваться. Много пафоса, хвастовства и вызова, да, однако никакой метод устрашения не вызывал в Иоанне эмоций: он говорил себе, нет, требовал оставаться равнодушным и рациональным, не терять голову и не отступать. За маской чёрной почти прозрачной ткани быть решительным и могучим было, как ни странно, проще.       Конец был один.       Бандиты поливали и без того исстрадавшуюся землю своей кровью, кричали от боли, потеряв конечности, и, судя по выпученным в ужасе глазам, сходили с ума в предсмертной агонии. У Иоанна не было никакого повода жалеть их, пусть даже у некоторых были семьи, но он предупреждал их, просил не связываться, а что в итоге? Пять, семь, десять человек были, конечно, сильнее и умнее какого-то бродяги. Их — много, он — один, и умирать не собирался.       — Ну, и, — Иоанн смахивал с меча кровь, подходил к захлёбывающемуся, лежащему навзничь мужчине и приседал на корточки, — стоило оно того?       Это обычно был тот, кто смеялся громче всех и науськивал товарищей по разбойному делу расправиться с Иоанном быстрее. Ни одна живая душа не помогла бы им на пустырях и в мрачных закоулках городов, помощь по-просту не приходила. Разбойники умирали там же, где нападали на него — другого решения вопроса «зачем вы нападаете?» не существовало. Потому единственный знак уважения к ним, как к живым настоящим людям, Иоанн проявлял тем, что закрывал им глаза и выкладывал тела в ряд, переворачивая их на спину и кладя руки на живот (иногда их приходилось приносить из того места, где они, отрезанные, падали). Без зазрения совести он обыскивал карманы, сумки бандитов, тем не менее редко находил там что-то стоящее, хотя иногда попадались и деньги и драгоценности. Зачем брать их на вылазку? Ну, спросить не у кого, а мёртвым ничего не понадобится.       А сколько раз его пытались облапошить на площадях, в забегаловках и на постоялых дворах — этого было не счесть. Разумеется, по нему было видно, что он являлся странником из неких далёких земель как по облику, так и по разговору: он постоянно уточнял у хозяев, как именно добраться до того или иного места, как на местном базаре с ценами, где лучше остановится на ночлег и где найти… Публичный дом. Иоанн даже не удивлялся тому, какие бесстыдные вопросы порой сыпались из его рта, повсеместно набирая обороты. Короче говоря, при виде потуги к мошенничеству в своём отношении он смягчался, даже улыбался и хмыкал с толикой веселья: все популярные трюки на нём испробовал, также научил и подарил к ним устойчивость Тархан, так что настойчивые попытки надурить казались ему слишком откровенными и где-то даже по-детски милыми. Это не считалось в мировоззрении Иоанна чем-то радикально негативным, напротив: он находил повод развлечься и навешать на уши, например, ушлому напарнику карманника всякой белиберды.       В общем, эти неприятные происшествия Иоанн тщательно отодвигал в сторону, в самые дальние углы памяти, будто перебирал крупу и выкидывал гниль. Поэтому в целом дорога не была более сверхтяжёлой, а с тех пор, как он стал сопровождать старого торговца, которого звали Фанис, как узнал Иоанн, он облегчённо выдохнул. Только было тяжело утопать в печали, скорби и безнадёге: бывало Иоанн провалился в них, будто бы под тонкий лёд, и тонул, тонул, пока в грудь не наваливались невидимые камни, из-за которых тяжело было подняться ранним утром и которые тянули ко дну. Казалось, разум ведёт тихую жестокую войну против своего обладателя, подсовывая в качестве пытки самые болезненные воспоминания о Тархане, Мирославе, сёстрах; и распутывая этот крепко стянутый клубок, незримый мучитель с садистским наслаждением вращал глубоко воткнутый в сердце Иоанна меч. Ему становилось плохо, апатия быстро нарастала с каждым днём снежным комом, и он мог несколько дней подряд проходить без настроения, пока не использовал верный метод отвлечения, а именно: хорошую трёпку, кои случались с ним в достаточном количестве. Бывало, конечно, сам нарывался на драку, отлично зная, как именно нужно гладить против шерсти вспыльчивых и горячих людей, на которых глаз был отлично намётан. Это был не просто способ помахать мечом или кулаками: порой он мог часами ходить и искать драки, что сумела бы как следует его встряхнуть и выбить из подкорки ненужные смысловые нагрузки. Перевязывая кровоточащие раны на руках и ногах, он чувствовал, что зверь скорби и тоски был в очередной раз загнан в угол, заперт в клетке и оставлен на голодном пайке до тех пор, пока у него не хватит сил прорваться сквозь решётку снова. Иоанн выдыхал с облегчением и зачастую даже не сворачивался клубком на ночлеге, а спал, распластавшись по земле и раскинув конечности в стороны.       Хорезм… от которого у Иоанна бежали по спине мурашки остался позади. Слава Богу. Но почему было так жутко, если Тархан не представлял эти земли?       Грязно-бледные полупустынные унылые пейзажи остались позади точно тогда, когда началось путешествие Иоанна по самой настоящей пустыне.       Вдруг пригодившийся фарси, несколько подхваченный у Тархана в те времена, когда ему особенно хотелось блистать своей эрудированностью (такое часто случалось), вспоминался со скрипом. Старик помогал Иоанну недолго, и вот в один день им пришлось расстаться: Фанис благополучно возвратился на родину со своим набитым до отказа караваном и не планировал в ближайшее время никуда выезжать, дорога же его знакомца должна была продолжиться. Разгрузив последнего верблюда во дворе пышущего изобилием дома старика, Иоанн лениво потянулся, оттянув минуту прощания ещё на несколько мгновений. Ему было откровенно жаль расставаться с Фанисом и дальше брести в одиночку, пусть даже понимал неизбежность этого события. Полгода знакомства превратились в миг, и старик наконец похлопал Иоанна по плечу, сказав привычным скрипучим голосом:       — Удачи тебе, юноша. Пусть дорога твоя будет легка, куда бы ты ни направлялся.       — Надеюсь, ваши дни будут наполнены успехом, — произнёс Иоанн искренне, чуть склонившись вперёд. — Спасибо, что поверили в меня!       Фанис махнул рукой и развернулся, собравшись было зайти в дом.       — Но постойте! — Со смехом остановил его Иоанн. — Что сподвигло вас помочь мне? — Продолжил уклончиво:       — Всё-таки вы ни разу не видели моего лица, а я мог и сделать что-нибудь плохое…       Что вообще движет одним человеком, который помогает другому человеку, не зная наверняка его намерений?       Старик остановился в тени дома и едко ухмыльнулся.       — Ты напомнил мне моего сына, — Фанис взмахнул рукой, — он был таким же бахвалистым и смелым, как ты. Мне приятно было окунуться в воспоминания и представить его на твоём месте.       Иоанн уточнил удивлённо:       — Был сын?…       Иоанн не был уже невнимательным к людям, не сторонился их и не боялся интересоваться ими, но…       — Не горюй, парень, — Фанис снова приблизился и ободряюще похлопал Иоанна по плечу, и что-то печальное скользнуло в его улыбке на мгновение. — Семнадцать лет прошло, и жизнь, как ты видишь, не остановилась. Две мои дочери ждут меня, когда я навещу их дома, и они бы не обрадовались, кабы я лёг в могилу вместе с ним.       Иоанн застыл истуканом: в ответ сказать ему было решительно нечего. Хорошо хоть за вуалью не было видно его растерянного и ошарашенного лица.       — Смерть естественна так же, как жизнь, — пробурчал старик с важным видом наставника. — Бог дал мне сына, Бог и забрал, а я выбрал не быть эгоистичным и не орошать его могилу слезами. Мой сын, увидь он меня в горе и печали, не испытал бы радости. Поэтому не думай над моими словами слишком много, как ты привык, — последний поучительный шлепок по плечу был весьма ощутимым. — Ну, давай, иди туда, куда тебе велит душа, и не зацикливайся на незначительных мелочах.       Иоанн опустил взгляд на проложенную под ногами дорогу из полированных светло-серых камней и сглотнул от жажды.       Да, жизнь не останавливается никогда. Кто не будет рад, когда он умрёт?       Иоанн ушёл быстро, дабы не смущать Фаниса своим присутствием, и резво зашагал в незнакомом городе куда глаза глядят.       Пустыня и раскопанные, наверное, прямо из её глубин города не знали пощады. Летнее солнце пекло покрытую плотным капюшоном голову нещадно, к спине и шее Иоанна липли спутанные волосы, от пояса на талии хотелось избавиться и освободить таким образом тело от наполовину мокрой ткани, подставившись порыву ветра, пусть даже горячего — однако он хорохорился и всем своим бойким видом доказывал сам себе, что поражения какой-то жаркой погоде не приемлет. Пустыня не стала нежданной гостьей на его пути, она не удивила его так, как это можно было ожидать. Иоанн доселе наблюдал за её аккуратной поступью, следующей за дочерью-полупустыней: невысокие кустарники, редкая зелень, какая-то противно колючая трава — всё было покрыто неприятной глазу желтоватой пылью, даже небо было словно подёрнуто грязно-коричневой завесой. В воздухе витал запах жухлой травы и сухость быстро забиралась в горло, однако пустыня источала горячий зной и запах песочной пыли. Абсолютная и всепоглощающая, пустыня не прекращала приветствовать его жаром раскалённой сковородки с тем нюансом, что она имела размеры такие, сколько хватало глаз. То были моря из обманчивого золота, вздымающиеся, злые и жадные до людской жизни, готовые вот-вот поглотить её, выдернув душу из тела песчаной бурей. Горы возносили Иоанна к полотну мерцающих звёзд, перекрывая дыхание, а янтарные пески грозили высосать из него все соки и затянуть туда, откуда никакой отблеск далёких светил не достигнет.       Ещё одно, другое море висело днём над головой, голубое и бездонное, с одним верным указателем пути в виде опаляющего солнца. Капля за каплей Иоанн отдавал предпочтение ночной жизни: часто он запирался в отведённой ему за плату маленькой комнате, зашторивал раскрытые настежь окна, затем бросал вещи на пол как придётся и ложился на кровать, предварительно отлепив от спины копну длинных спутавшихся волос. Пот стекал по всему телу и впитывался в подушки и простыни (плевать он хотел, сколько в них лежало таких же потных и уставших людей), и вместе с тем он находил настоящее блаженство в робко заглядывающем в его покои редком ветерке. От него наверное исходило дрожащее марево не хуже того, что он видел в раскалённой пустыне, но проверять свои предположения банально не успевал: проваливался в сон и к пробуждению его голова была забита сторонними вещами.       Оазисы казались Иоанну божьей милостью, появившимися лишь потому, что бесплодных песков коснулась Его рука и одарила жёлтое бесплодие каплей жизни. В их тени ему почему-то отдыхалось отраднее всего. А однажды он приблизился к берегам настоящего солёного моря, название которого не у кого даже было спросить: Иоанн помочил в нём ноги несмело, прошёл немного вдоль берега и тяжко вздохнул. От морской глади он едва ли не убежал.       Море в его памяти накрепко ассоциировалось только с одним человеком, его наставником, и это навевало тоску. Поддаваться грусти он себе запретил, и, как выяснилось, ещё не был подготовлен к тому, чтобы предаваться воспоминаниям безболезненно, получая от печали удовольствие некоторого рода.       Далее пожив в Амоле два месяца и хорошенько поработав помощником зажиточного торговца фруктами, его вдруг посетила мысль: странно, что до сих пор он не повстречал ни одного воплощения, неужто хан всех перебил? Или они забились под пол, как крысы и как он сам, и ждут заветного часа, который возвестит о свободе? Плохо это или хорошо — Иоанн не понимал, поскольку соответствующего опыта всё ещё не приобрёл.       Пока же длинный язык без костей, который он отрастил за несколько прошедших лет в странствиях, приводил его к самым необычным и интересным перепутьям судьбы. Он давно, конечно, обнаружил, что если начать рассматривать людей то и они будут рассматривать тебя в ответ; если лезть к ним упорно и нагло, то не заметить вторженца, а тем более проигнорировать его, они не смогут. То, что раньше казалось ему недюжинным усилием воли, стало естественной привычкой: он мог запросто завести разговор посреди улицы, похвалить товары продавца на рынке, обсудить с торговцем заморские ткани, помочь старику добраться до дома и заступиться за тех, кто сам заступиться за себя не мог. Так он бродил однажды по песчаным улицам городка, название которого забыл (море отдалилось — это был Демавенд? Рей?), узким настолько, что стоило немного раздвинуть ноги, и можно было упереться боками ступней в стены домов, стоящих друг напротив друга. Над головой повисла нежная белёсая луна, от чего все приличные жители давно копошились у своих семейных очагов, один только Иоанн болтался то тут, то там, чувствуя сладкий вкус воли и находясь в приподнятом настроении. Ему нравилась эта мнимая пустота, нравилось представлять, что в эти поздние часы он один во всём мире, а огни в окнах — лишь игра воображения. Встреченный какой-нибудь случайный человек развеял бы эту магию воображения в один миг, но Иоанн и не думал расстраиваться ни заранее, ни даже про наступлении этого события. Поэтому когда ухо уловило какую-то возню поблизости, очень похожую по приглушённым звукам на драку, он только ускорил шаг. Он оказался совершенно прав: трое или четверо мужчин - тяжело было разобрать в плохо освещённом местечке — пинали и громко ругали на чём свет стоит какого-то парня, свернувшегося у ближайшей стены на грязной дороге. Подняв удачно подвернувшийся камень с земли, он вышел из-за угла и спросил без страха, уверенный, что сделал это правильным тоном голоса:       — Весело вам одного бить?       В зависимости от ответа Иоанн собирался или присоединиться к здоровякам, или помочь бедолаге.       — Ты знаешь, чем он занимается?! — Взревел один свинячьим визгливым криком.       Да всё равно?…       — О, и чем же? — Деловито поинтересовался Иоанн, скрестив руки на груди и картинно прильнув плечом к стене.       — Он занимается тем, что подставляет свой зад кому не попадя, а мы его наказываем, — с чувством собственной важности отчеканил другой смеющимся басом.       От смеха удержаться не удалось — событие и наполняющие его слова становились предсказуемыми.       — Вот это да! — Иоанн драматично всплеснул руками, веселье слышалось в каждой нотке его издевательского тона голоса. — А вы чего так переживаете об этом, ребята? Коли ваше место занято, идите на соседнюю улицу — она свободна!       Кроме оскорблённого пыхтения недоумевавших нападавших из-под ноги одного из них послышался сдавленный смех парня, которого они желали унизить физически и вербально. Последовал удар в живот, из-за которого неизвестный парень на земле сдавленно ухнул: это не помогло, он хохотнул снова.       «Сумасшедший, — подумал Иоанн, и уголки его губ непроизвольно поползли вверх. — Ему-то и надо помочь!»       — Так, ребята, оставьте-ка его в покое, — настоятельно потребовал он. — Вам какая печаль до его занятия? Ваш хлеб отобрал? Валите отсюда подобру-поздорову. Не дело это — толпой на одного идти.       Меч звякнул в ножнах и дал отблеск подвешенной в небе бледно-голубой луны — это угроза. Всё-таки их было трое, а Иоанн, как водится, один.       — Что?! Ты кто такой вообще?       Иоанн резко замахнулся, и точный бросок сбил с ног одного из мужчин: камень прилетел ему точно в лоб, от чего в глазах у него затанцевали звёзды и заструилась по щекам кровь. Не давая время на передышку, Иоанн вновь сказал с нажимом и сквозь зубы:       — Второй раз повторять не буду и плевать, что вас больше.       Ругань подельников была схожа с шипением клубков змей под ногами: было ли то проявлением разума, страха или ещё чего, но троица решила унести ноги, пока четыре из них ещё могли ходить по заданной траектории.       — Ты ещё пожалеешь! — Крикнул на прощание третий голос, доселе не поднимавшийся в минувшей беседе.       Этого не было достаточно, чтобы напугать Иоанна и внушить ему хотя бы жалкую капельку страха.       — Обязательно, — хмыкнул он.       Иоанн вальяжно подошёл к пострадавшему, сидевшему на земле в сгорбленной позе, и присел рядом с ним на корточки.       — Они правы, — голос сжавшейся тени звучал натянуто живым. — Я проститут.       — Рад за тебя, — буднично проворчал Иоанн, поднимая парня с грязной дороги. — На меня не рассчитывай, у меня денег нет. Вчера я вообще не улице спал и ел пустую лепёшку. Так что не твой клиент. Где ты живёшь? — Он перешёл к теме насущной без промедления. — Я провожу.       На ощупь худой и костлявый как щепка паренёк, выше Иоанна всего лишь на полголовы, замялся на мгновение, и всё-таки согласился указать путь. Он молчал от того, наверное, что не понимал намерений и движения мысли Иоанна, почему он помогает и никак его не оскорбляет — в общем, манера поведения ни коим образом не соотносилась с привычным отношением. По крайней мере именно это легко читалось в напряжённой тишине между ним и незнакомцем, пока тот тащил его верной дорогой, любезно перекинув чужую руку через шею и придерживая за талию. Просто угодившему в передрягу хромающему парнишке был совершенно невдомёк один простой факт: многочисленные подруги его спасителя, которых тот находил везде, куда бы не направился, рассказывали ему вещи и похуже. Гораздо, гораздо хуже, чем одинокий никому не нужный — очевидно так — парнишка, торгующий своим телом.       — И как ты дошёл до сего прекрасного решения? — Иоанн первым нарушил молчание бесцеремонным вопросом.       — Когда ты будешь слушать, как от голода урчит живот твоей сестры, ты и не на такое пойдёшь, — злобно огрызнулся парень.       — Угу, тоже верно, — задумчиво кивнул Иоанн сам себе. — Это самое малое, на что я пойду.       Брели они долго, шаг из был медленным, потому Иоанн прокручивал пережитое в голове и иногда ухмылялся себе под нос, поцыкивая и мотая головой:       — Проститут… Умора…       Не смог удержаться, да и парень этот не понял бы иностранного языка, и всё ж таки не каждый день довелось иметь знакомство с проститутами. Или он всего лишь ходил не теми дорогами, вернее сказать, не обращал взор на то, в чём не был заинтересован? Может быть перед глазами его и проходили толпы рабов и проститутов, которыми кишел мало-мальски большой город, однако вспомнить что-то подобное досконально он не мог. Впрочем, это не имело особого значения: Иоанн поверил, что у парнишки не было никакого выбора (как и у женщин), а почему — это ещё предстояло выяснить. Так или иначе начать следовало с этикета.       — Как там твое имя? — Спросил Иоанн ровным голосом.       — Кирам, — тут же отозвался он. — Твоё?       — А у меня нет имени, — нагло соврал Иоанн.       — Лжец, — раздражённо фыркнул Кирам.       Иоанн не удостоил его хлёстким ответом, хотя на языке вертелась пара колких фраз. Можно сказать пожалел, иначе Кирам, как быстро поразмыслил Иоанн, расплакался бы — такой у него был жалкий вид от света луны и редких уже лампад в окнах. Вместе они добрались до искомого дома, который Иоанну трудно было рассмотреть за тканью на лице, из-за чего он решил перенести это занятие на более светлое время суток. Они преодолели низкий ветхий забор, прошли по подметённой узкой дорожке до двери и ввалились в дом.       — Спасибо, что пустил переночевать, — сразу же заголосил Иоанн как по команде, намереваясь хорошенько подшутить напоследок, — мне как раз негде остановиться. Я не буду тебе мешать — завтра утром уйду…       Его пламенную речь прервало появление в коридоре обеспокоенной девушки со свечой в руке, и Кирам успел только раздражённо пробубнить:       — Пусти верблюда в дом…       — Кирам? — Тихо шепнула она.       Тот резко попытался распрямиться во весь рост и перестать висеть на плечах знакомца, а также говорить ровным голосом — у него получилось:       — Всё в порядке, не переживай. Тебе нельзя. Этот человек, — он указал рукой на Иоанна, и тот слегка наклонил корпус вперёд, — помог мне.       Затем он представил девушку:       — Это моя сестра Рухия.       — Если вам негде остановиться, оставайтесь у нас столько, сколько потребуется, — горячо защебетала она с блеском в глазах, будто только и ждала, когда обратятся к ней. — Я устрою вам постель. Может хотите перекусить.       Шутка не удалась: Иоанн всего лишь хотел подействовать на нервы Кираму — больно серьёзный вид был у растрёпанного и избитого парня — исключительно для того, чтобы разговорить его — а кончилось всё… Вот так в пользу Иоанна.       — Нет-нет, прошу, — он нервно замахал руками, протестуя. — Я не хочу есть, да и уже слишком поздно. Давайте завтра.       Он уже пожалел о своих словах и навязчивом зудящем желании подколоть Кирама, которое заставило его проговорить всякую чушь несколькими минутами ранее. Глубоко-глубоко внутри Иоанн готов был расплакаться и кусать локти от собственной неожиданной в гостях беспардонности. Что он себе позволял, какого чёрта он вёл себя так нахально? Нервничал, он просто нервничал, и постепенно паника нарастала. Если он всего лишь хотел отвлечь Кирама, у которого наверняка всё болело и ныло после побоев, то, должно быть, нужно было выбрать другой способ? Способность свести негатив в шутку юмора помогала ему не раз, но для Кирама не являлся методом преодоления проблем. Зачем Иоанн нарвался на ночлег, когда ему хотелось просто скинуть капюшон и улечься в постель в гордом одиночестве, разбросав по подушкам длинные пряди волос. Как вообще девушки столь мастерски могут ухаживать за их длиной, не швыряя от злости гребни по углам комнаты? Изредка возникало желание состричь их к чёрту и забыть об уговоре со Змеёй, сделать вид, будто его не было. Чего хуже хозяева заметят его бледную кожу и цвет глаз, не испугаются ли они? Кирам и Рухия были простыми, никогда не видевшими иностранцев сиротами, их реакция могла быть самой неожиданной. Возбуждённый разум Иоанна заметался из стороны сторону: досконально продуманный план, в соответсвии с которым он действовал недавно, дал трещину. Он не собирался оставаться в доме неизвестных, однако напоролся на последствия своего спонтанного выбора, и деваться по сути было некуда, а уходить — некрасиво, так как в руки ему уже выдали покрывала и отправили в соседнюю пустующую комнату.       Он недолго слушал, как брат с сестрой шептались о чём-то за тонкой стенкой, поскольку заставил себя уснуть, игнорируя тревожные мысли, крутившиеся вокруг всякой бессмыслицы.       Утром, как и хотел, он встал раньше всех и обрёл возможность осмотреть дом, выглядевший бедно так, как он и предполагал. Опавшие фрески, потерявшие яркие цвета, старая затёртая мебель и разные ткани, которых был минимум на двух человек — в общем и целом комнаты казались пустыми и слишком большими из-за отсутствия каких-то мелких украшений и тех деталей, что обычно составляют домашний уют. И отсутствия, конечно же, людей. Снаружи вид был не лучше: о когда-то цветущем саде могли рассказать теперь разве что пустые грядки да старая лавка, стоявшая в тени впритык у стены дома. На неё Иоанн и уселся, рассматривая светавшее розоватое небо над головой и наслаждаясь отсутствием людей на улицах. В животе болезненно заурчало, и минуты схваченной безмятежности, однако, не продлились долго.       — Так ты уже не спишь, — произнёс тихий голос парня над ним.       Кирамом был высокий худой парень с короткими тёмными волосами, свисавшими на широкий лоб подобно тонким сосулькам, и угловатым лицом, по которому были заметны следы голода, чёрными глазами без отблесков света, носом с горбинкой и сухими тонкими губами. Он не улыбался, и вообще по его непроницаемому виду сложно было понять, о чём он думает: казалось, он осуждал, ругал и готов был оказать милость одновременно — и в то же время по какой-то причине Иоанн не мог долго смотреть ему прямо в глаза. По коже его пробегал озноб.       — Останешься ещё на день?       — Ну… да.       Кирам объяснил, что про свете дня по Иоанну легко было распознать путешественника: он выразил надежду, что дальнейшие объяснения не нужны, и иностранец расценит его предложение в качестве знака благодарности. Ещё до наступления полудня Иоанн забрал свои пожитки из караван-сарая, купил на базаре столько мяса птицы, зерновых, каких-то фруктов и травы с необычайно приятным запахом, сколько смогли унести две его руки, и преподнёс свою добычу поражённой Рухии как нечто само собой разумеющееся. По понятным причинам Иоанн не имел представления о её внешности, что, впрочем, было взаимно, но её тёмные выразительные глаза с густыми ресницами выдавали какую-то болезнь. Иоанн не стал бесстыдно рассматривать девушку, тем более она и без этого была сильно смущена и пребывала в замешательстве про виде вываленных перед ней сумок с едой, которую оставалось лишь приготовить. Он оставил её и отправился болтаться, как и прежде, по городу, предоставленный сам себе.       Кираму было всего двадцать три года, днём он работал банщиком, а вечером занимался тем, что так смело обозначил Иоанну. Не будь дурак Иоанн догадался, что ни родителей, ни каких-либо других родственников у брата с сестрой не было, от чего рассчитывать они могли лишь друг на друга. Вернее сказать, она могла положиться только лишь на него, а он мог опереться только на самого себя. Этим небольшим куском информации друг о друге они обменялись с Иоанном за ужином, сидя за одним столом, что давно не ломился от обилия на нём блюд. Кирам и Рухия всеми силами старались сдерживать себя перед гостем, но радость и облегчение на их лицах скрывались с трудом.       Ближе к вечеру следующего дня Иоанн отыскал себе приличную подработку в местной кузнице, хотя главный мастер, как и сотни до него, поначалу и слушать ничего не желал чисто из бараньего упрямства. То был этап пройденный и хорошо усвоенный: взглянув на этого человека один лишь раз и увидев его горячность в труде, прикрикивания и нетерпения, Иоанн с лёгкостью разгадал его характер. Нужно было всего лишь указать на ошибки корпящего рядом ученика, пробудив в своенравном главном кузнеце интерес — вот и весь незамысловатый фокус.       — Так как тебя зовут? — Осторожно полюбопытствовала Рухия, когда трое новоиспечённых знакомцев плотно ужинали всем тем, что ей удалось сготовит. — Ты так помог нам, а мы даже не знаем твоего имени.       — У меня нет имени, — выдал Иоанн отточенную, быть может, сотни раз фразу.       — Лжец, — жёстко прокомментировал Кирам.       — Этого, конечно, быть не может, — мягким голосом возразила Рухия, потушив, как ей показалось, маленькое пламя назревавшего скандала. — Но всё-таки так неудобно…       Она выжидающе и осторожно посмотрела на Иоанна, который был увлечён лишь просовыванием маленьких кусков мяса под вуаль, закрывавшей его лицо. Почему она не могла сказать простое «спасибо» и на этом успокоиться? Он в сущности не совершил ничего сверхъестественного, что было бы достойно выраженной настойчивостью в признательности.       — Если хочешь выразить свою благодарность, расскажи, что с вами случилось, — будничным тоном потребовал Иоанн с набитым ртом. — Где ваши родители? Родственники? Почему вы одни? Ты не очень-то хорошо выглядишь, у вас бывал лекарь? Вот, что меня интересует.       Рухия жестом остановила порывавшегося выругаться брата, сжав его руку, и легонько качнула головой. Её голос не выражал ни печали, ни страдания, а лишь терпение к тем невзгодам, что высыпались на их с братом головы как из чаши изобилия. Их родители погибли в пустыне, когда Рухии было всего пятнадцать лет, а Кираму — девятнадцать: в то время была шла подготовка к свадьбе самой Рухии, но торжество никто не отменил — Кирам посчитал, что о его сестре позаботится её новая семья, а он разберётся с делами, оставшимися после смерти их отца и матери. Проблемы, однако, оказались куда более серьёзными и сложными, нежели они виделись когда-то молодому парню со стороны, которому родители неустанно повторяли, что всё под контролем. Деньги утекли рекой в омуты долгов и приданого, но и этого было мало, так как через два года произошло страшное: муж вернул Рухию брату, устроив показательный скандал и обвинив в бесплодии из-за выкидышей. Ослабленная подорванным здоровьем и расстройствами девушка первое время могла лишь лежать, уткнувшись в подушку, пока взволнованный брат носился вокруг и прикладывал все силы для того, чтобы она оправилась. Денег не хватало катастрофически: родственники с обеих сторон отвернулись, переживая о репутации своих семей, и так Рухия и Кирам остались одни, Сначала жили тем, что продавали предметы домашней утвари, Кирам подрабатывал… Тут она резко замолчала, обозначив, что рассказ кончен, а значит этим и следовало довольствоваться Иоанну. О больших подробностях он не спрашивал: хоть стал наглым, но не до такой бесстыдной степени, чтобы бессовестно задавать вопросы о том, почему Кирам, к примеру, поступил так, а не иначе. Кирам, он был уверен, делал всё, что мог по мере своих возможностей. На этом ставилась точка.       — Ну и трус твой муженёк, — сердито сказал Иоанн. — Он смеет звать себя мужчиной? Тьфу, полудурок.       Рухия рассмеялась, прикрыв весёлую улыбку рукавом, и Кирам принялся убирать со стола, успокоенный и шуткой новообретённого друга, и смехом сестры. Всё это, однако, выходило печально и трагично. В самом деле, что могли поставить в противовес целому предвзятому обществу два брошенных ребёнка? Как это было несправедливо и подло.       Иоанн сильно удивился, когда ранним утром обыкновенного рабочего дня Кирам присоединился к его бесцельным прогулкам, единственным назначением которых было не слишком пристальное наблюдение за местными жителями простого любопытства ради. Кирам, как и ожидалось, из рук вон плохо налаживал контакт с людьми, смущённый наверное потребностью защитить свою выгоду. На его сморщенном от конфуза лице ярко виднелось то, что он думал о выходе в самые столпотворённые места рынков. Ему казалось, что слух о роде его деятельности прошёл через каждые уста, что он стоит здесь, рядом с сумасшедшим иностранцем, точно голый, выставленный на публичную порку. Он не понимал, что приличные люди даже не задумаются о подобном, а неприличные будут шептаться в любом случае - независимо от того, правда Кирам занимается проституцией или нет, так почему бы не ввести последнюю категорию в большее замешательство? Иоанн знал, как это делается, но время откровения для Кирама ещё не пришло. Пока же Иоанн наглядно, так сказать, демонстрировал навыки договороспособности с торгашами разных видов и настроения, он попутно купил для Рухии платья, платки и простенькие украшения, для Кирама — пару практичных туник, и всё это добро успешно свалил в руки последнего. Он так много времени провёл с торговцами и караванщиками, что найти к ним подход было проще простого: всё начиналось с приветствия, затем Иоанн узнавал цены на товары, расхваливал, припоминая иные базары, и сбрасывал их стоимость в два раза, что, естественно, было непозволительно для продавцов, а потом поднимал процентов на тридцать-пятьдесят снова, редко — больше, попутно выслушивая историю о доброй половины жизни купца. Уходил с весёлыми нотками голоса, призванными были невидимую за вуалью улыбку, и благодарностями. Гордился ли он собой? Гордился, безумно, ещё каких-то десять лет назад он не мог вообразить себя, по-свойски любезничающим с людьми, имён которых он не знает. Ещё бы рядом стоял Тархан и оценил результаты его преодоления самого себя…       — Если ты легко понимаешь души людей, это не значит, что другие тоже так могут, — отбрыкнулся Кирам, когда Иоанн стал настаивать на том, чтобы он тоже научился… Разговаривать?       Иоанн задохнулся от возмущения, едва ли не обиделся на своего обличителя, но так и не нашёлся с ответом сколько-нибудь дерзким и вызывающим, чтобы опровергнуть слова Кирама.       «Ничего подобного, — проворчал про себя Иоанн. — Дело не в понимании… Нет, совсем нет.»       Они разошлись, оба с грузом на сердце, и если Кирам направился домой, то Иоанн поплёлся в кузницу выбивать из кусков горячего металла не толь мечи, но из своей головы — всякую чушь. Слова, которыми Кирам беспощадно хлестанул Иоанна, несли явное обозначение его, Иоанна, неким необычайным, одарённым человеком, однако в действительности ему решительно нечем было выделиться где бы то ни было. На фоне Тархана (разум) и Ганбаатара (сила) он был незначительным безликим проходимцем, заворожённый мастерством истинных искусников. Стоило ли глобальное одиночество, куда он выбросил себя за шиворот своими же руками, того, что стать особенным? Нет, его путешествие не должно было отдалить от мира людей, где ему предстояло жить иногда одному, будь то длинную или короткую жизнь. Кирам ничего о нём не знал, а он о Кираме — тоже: ежели своя душа была полна непонятого и неопознанного, то чужая — мрак.       В сумерках Иоанн сидел на лавке, вытянув вперёд ноги, и медленно жевал финики, не особенно им любимые, наслаждаясь покоем заслуженного отдыха после того, как полдня простучал молотом по наковальне. По спине и животу привычно струились капли пота — жара если и спала к вечеру, то совсем не ощутимо, — в воздухе стояла пыль, и он как-то даже странно обрадовался, что ему не приходится ею дышать под защитой тонкой ткани. Меньше всего ему хотелось с кем-то говорить, спорить, да и вообще думать, но мрачное выражение лица присевшего на другом конце Кирама подсказывало приближающуюся головомойку. Он и выдохнуть страдальчески не успел, как началось сбываться его пророчество.       — Пожалуйста, попроси что-то взамен, — едва ли не с мольбой обратился к нему Кирам, поджав губы. — Головой я понимаю, что твои намерения искренни, но этот мир устроен не так… Просто. Никогда ничего не делай просто так, умоляю.       Иоанн окинул его иронично-сомневающимся взглядом и ухмыльнулся:       — О-о, извращенец! — Пытался перевести в шутку. — Ещё чего я там должен делать? Мне записать?       — Я говорю серьёзно.       Кирам цыкнул и помолчал недолго.       — Никогда ничего не делай кому-то просто так.       — Совет хороший! — Рассмеялся Иоанн с озорством и махнул рукой. — Следовать ему я, конечно же, не буду, так как практического смысла в нём нет, — важно сумничал напоследок.       Кирам же не прекращал гнуть свою линию:       — Иначе сядут тебе на шею, — он сжал кулаки и, выражение его лица окончательно скривилось в смеси негодования и злости, — а когда ты будешь не в силах нести их дальше, будут обвинять тебя в том, что по твоей вине не могут ходить.       — Да-да, конечно же, — Иоанн закатил глаза и отмахнулся от него, как от назойливой мухи. — Что-то я не заметил, чтобы ты сел мне на шею…       — Мой отец был таким же, как ты, — Кирам нервно пнул песок под ногой. — Потому и оброс долгами. Он был дураком.       Наконец Иоанн взглянул на него: сутулый, худой и нескладный, его глаза не блестели жизнью и не сверкали даже на солнце, в лучах которого он так часто стоял стоял — то был человек, ходивший по грани могилы и хрупкой надежды неизвестно на что. Иоанн не хотел углубляться в него — не хотел потонуть в пучине ослепившей этого человека безысходности.       — Ты, кажется, так пялишься на меня, что становится неловко, — произнёс Кирам с нажимом. — Что ты такого видишь, глядя на меня?       Иоанн видел абсолютно капитулировавшего человека, обречённого и отчаявшегося, выносившего новый день как пытку в необходимости поиска способов продлить бремя жизни, обернутого вокруг его шеи удавкой. Сгорбленного, прогнувшегося под тяжестью свалившихся на него бедствий, сомнений, страхов. Видел смерть в костлявых обтянутых кожей пальцах, тяжёлом дыхании и оборванной одежде, которую не сменил на новую из чувства пустой гордости. Не будь Рухии, Кирам бы убил себя не раздумывая. Он в самом деле сделает это?       — Вижу круглого придурка, — вальяжно протянул Иоанн, игнорируя собственные тревожные размышления, — который вот-вот расплачется от того, что ему помогли. Ты сам-то себя слышишь? Говоришь какую-то ерунду.       Иоанн аккуратно вернул нетронутые финики в плошку и, поднявшись с лавки, бросил, что пойдёт проветриться и вернётся поздно — к ужину его пусть не ждут и спокойно ложиться спать. Если можно было сбежать и прогуляться в окрестностях города, оставшись наедине с собой, почему бы не сделать этого? Так он и поступил: преодолел сперва шумные улицы, затем вышел к тихим, шёл и шёл, пока не повстречал бескрайние оголённые пески пустыни — тем времен солнце закатилось за горизонт, оставив на прощание уходящему дню лишь горящую оранжевую полосу на границе. Оттого можно было подумать, что это сама пустыня светится огненным светом — зрелище умиротворяло. Проводив взглядом какой-то небольшой караван из четырёх верблюдов (стоило ли выходить в ночь?), Иоанн повернул назад. Идти предстояло по прямой, так как шатался он неприкаянным буквально на противоположной стороне города от дома Кирама. Он надеялся, что к его приходу и Кирам и Рухия будут видеть сны, никто не встретит его, и тогда неприятное чувство дневного разговора так и застынет в нём, в этом дне, не перенесётся на завтра. Он шёл нарочито медленно, совсем непривычным для себя неспешным шагом, заложив руки за спину и ни к чему не цепляясь взглядом. Голова, к счастью, была пуста, иначе он не услышал бы, как кто-то впереди крикнул «он здесь!», и темнота наполнилась топотом нескольких пар ног и короткими разгорячёнными фразами. Иоанн моментально понял, что некто заявился по его голову, а поскольку нажить серьёзных врагов в незнакомом проездном городе он бы не успел ввиду недостатка умений, мысль сразу же метнулась к обстоятельствам знакомства с Кирамом. Он усмехнулся, храбрясь: как они запомнили его? Должно быть бешеная собака навсегда выжигает в своей памяти палку и руку, давшие ей по морде в поучительном ключе, что для тупой псины неведомо. Узкое пространство улицы, плохая освещённость и несколько противников спереди и сзади — не было даже луны, — обстоятельства складывались как нельзя хуже, сочетав худшие из возможных условий. Сердце заколотилось быстрее, но Иоанн приказал ему молчать и не травиться страхом — он не собирался сдаваться, не собирался проигрывать и дать уложить себя на лопатки, или тем более убить.       Даже если это значило всех порубить к чертям — зависело от напора нападавших. Тени перестали мельтешить в ночной тишине, далее — ожидаемый вопрос знакомым (ну, конечно) голосом:       — Это ты кинул в меня камень за того ублюдка на улице?       И предсказуемый скучный ответ:       — Да, это я.       Первый бросился в драку, вооружённый ножом — то был конечно же не Иван. Капюшон и вуаль мешали и ограничивали ориентирование в пространстве, потому слух стал ему помощником большим, нежели зрение. Откровенная дурость ли это была или пресловутая воинственность, но нападали на него с двух сторон с криками и свистом, за что стоило бы сказать сердечное спасибо и рассечь тело от бедра до плеча наискосок. Кто-то додумался достать мечи, и ситуация слегка осложнилась, но только слегка - Иоанн не планировал наделять разбойников каким бы то ни было могуществом. Порезы по касательной на руках и ногах не пугали, нет, напротив выдавали направление удара, а следовательно и того, кто его наносил. Два раза прилетело и прямо по лицу, однако же он не растерялся и, встретившись носом со стеной, в полутьме вонзил меч за спину — тот входил в плоть как острейший нож в растаявшее масло, ибо не проходило недели, когда бы Иоанн оставлял свою единственную защиту и опору без должного ухода. Наконец темнота перестала дрожать, упав на песчаную поверхность протоптанной улицы, и зашевелилась со стонами и стенаниями уже у ног Иоанна. Тот насчитал их вслух: всего-то девять человек — это всё, что мог наскрести зачинщик среди своих наиболее преданных сподвижников?       — И это всё? — Просипел Иоанн, тяжело дыша над лежащем на земле мужчиной — главарём. — Стоило оно того? Твоя дырявая гордость восстановлена?       Он заскулил:       — Господин…       Иоанн захохотал — вдруг само вырвалось, степень абсурда между ними повисла соответствующая.       — Ах, я уже господин! — Иоанн резко наступил на шею мужчины и прорычал:       — Выскочи из темноты на меня ещё раз — отправишься на встречу к праотцам и подробно расскажешь, как ты лишился жизни из-за… Проститута? Ха, увидеть бы это хоть одним глазком.       Иоанн убрал ногу, отряхнул меч стремительным взмахом и двинулся к дому Кирама, не оглядываясь. Едва он перевёл дух, как в сознание пробралась дрянная мысль, что у него болело абсолютно всё. «И что теперь, упасть тут и лежать? Ну уж нет, не дождёшься!» — выругался Иоанн на самого себя, ощутив мнимый приток сил. Затем он резко остановился и провёл руками по ягодицам, отчётливо ощутив оставшуюся на пальцах, с которых предварительно сорвал перчатки, тёплую кровь. Чтоб этих мразей черти драли! Он не видел в темноте, но на дороге наверняка оставались заметные такие пятна? Никакого толкового решения в этой связи не существовало: пустив часть туники на себе на лоскуты — ткань трещала громче ругавшихся на базаре торгашей, — Иоанн прислонился к ближайшей стене и перевязал руки от запястий до локтей и ноги — от щиколоток до колен. Всё делал стоя, чувствуя, что стоит только присесть — настрой спадёт и он не встанет ещё неизвестно сколько времени.       Ночь наконец-то перешла в фазу приятной прохлады, и Иоанн откинул назад свою маску, чтобы вдохнуть её пленительно свежий аромат глубже. Шаг пятьдесят второй, пятьдесят третий, пятьдесят четвёртый и так далее — то единственное, о чём он разрешил себе думать. Всё равно на больную голову много хорошего не сообразишь, а разум, как это водится, воюет против тебя неустанно, проверяя на прочность. За раздумьями полдела оказалось сделано: он притащился к дому, который дал ему временный надёжный приют, и оставалось лишь преодолеть две не в меру скрипучих двери, дойти осторожно до комнаты и улечься как-нибудь аккуратно, без шума.       В целом затея удалась, пусть он и не мог похвастаться кошачьей грацией и незаметностью. Он не просто лёг на пол, боясь запачкать постель, нет, он рухнул так, словно отторгнутая часть земли вернулась к матушке-земле естественным образом, и никакая подушка, покрывало или ещё что-то мягкое и приятное ему не понадобилось. В теле элементарно кончился запас сил, он выдохся как продырявленные кузнечные меха, и больше не шевелился, растёкшись по горизонтальной поверхности. Руки и ноги ощущаться перестали вовсе, слившись с окружающим пространством; Иоанн закрыл глаза и практически сразу ухнул в сон.       «Как проснусь, вымою тут всё, — медленно-медленно протекла удручающая дума в ушибленной голове, — хоть бы они не залезли сюда.»       Его надежды не оправдались: утром кто-то пытался вычесать его волосы с великой осторожностью, дёргая и мучая прядь волос на макушке жёстким гребнем — от того и проснулся. Ни о каком приливе бодрости не могло быть и речи, и он мог бы спать столько же беспробудно, сколько до этого. Разлепив кое-как глаза, он тут же зажмурился — это действие отдалось болью на левой стороне лица — от ослепительно яркого света, заливавшего комнату, где он лежал. Дышать было как-то удивительно легко — ничто не липло к носу, хотя голова, признаться, раскалывалась будь здоров, как, впрочем, и каждая часть его тела. Что-то было не так, и он не понимал, что именно, пока не приложил ладонь ко лбу. Озарение снизошло жестоким образом: он судорожно ощупывал своё лицо на предмет заветной полупрозрачной ткани, и его прошибало потом с каждым прикосновением, которое натыкалось на обнажённое лицо — паника вдруг подкатила к горлу, от чего он закашлялся.       — Тихо-тихо, не нервничай, — успокоила его Рухия, ласково приведя пальцами по его виску, и нежно улыбнулась. — Всё хорошо, ты дома. Кирам пошёл за водой. Как ты себя чувствуешь?       Мозг Иоанна отказывался считывать реальность такой, какую ему предоставляли обострённые зрение и слух.       — А? — Тупо выдохнул он, уставившись на сидевшую рядом девушку.       Рухия опустила глаза на мгновение, поправила платок (один из тех, что подарил Иоанн) на голове и вновь посмотрела на него с нежной улыбкой.       — Я вытерла тебе лицо и руки, волосы почти расчесала, — беззаботно продолжила она, — осталось чуть-чуть.       Сидящая на тонкой подушке девушка чинно уложила вычесанную прядь вдоль постели Иоанна и принялась за другую.       — Ты такой необычный, как мы и думали, — она смущённо улыбнулась. — Я никогда не видела такого оттенка глаз и волос… Я бы не поверила, если бы не подержала в руках твои волосы. Там, откуда ты пришел, все такие? У всех глаза цвета неба?       Иоанн тяжело поднялся на локтях и просипел отчаянно:       — Рухия…       — А ты ещё моложе, чем я полагал, — голос Кирама звучал надменно и грозно, как приговор. — Не думал, что такой желторотый юнец умеет махать мечом как бравый наёмник.       Кирам стоял с пиалой воды и чистыми тряпками, в его взгляде блуждала весёлая насмешка — эмоция, которую Иоанн не рассчитывал лицезреть. Иоанн рухнул обратно на спину без сил: боль от встречи с жёсткими покрывалами была каплей в море в сравнении с той, что напоминала о ночном происшествии.       — Ой, всё, — фыркнул он обиженно.       Возможно, выглядело всё хуже, чем ощущалось — без зеркала затруднительно было оценить масштабы ущерба, что понёс его внешний вид: на руках и ногах расположились неглубокие обозримые порезы, смазанные пылью и грязью, в которой ему довелось поваляться, а об ушибленной губе дала понять лишь запёкшаяся на ней кровь. Ещё и отёк какой-то прямо над глазом — вот где крылась самая большая неудача. В горле ужасно саднило от металлического привкуса крови, что Кирам умело считал по тому, как Иоанн облизал сухие губы: тут же подал ему кружку с водой, осушённую меньше чем за десять секунд.       — Расслабься, — Кирам опустил его обратно в постель, отложил кружку в сторону и взял за запястье, подняв рукав его изорванной туники, — и спи дальше. Проснёшься уже замотанным.       Холодная влажная тряпка коснулась тыльной стороны запястья Иоанна, и наконец с него начала понемногу смываться грязь, которую Рухия постеснялась оттирать.       — Не ты ли говорил не помогать никому просто так? — Съязвил Иоанн едко, хохотнув.       — Это случилось из-за меня — можешь не сочинять оправдания, поэтому мне тебя и выхаживать, — пробурчал Кирам.       Иоанн тихонько рассмеялся, попытавшись сбросить градус напряжения от его слов:       — Но ты же сейчас оправдываешься.       Выражение лица Кирама заметно разгладилось: исчезли морщины тяжёлого напряжения, брови приподнялись вверх — он закатил глаза и сказал скептически:       — Молчи, чёрт возьми. Тебя не переспорить.       Что же, волноваться, нервничать и переживать из-за внезапного и буквально срыва покровов оказалось бесполезно: было ли это везение или благословение — уже не столь важно. Иоанн просто доверился, и по повторному пробуждению старательно наложенные повязки в самом деле обнаружились на его промытых ранах, а рядом стояли всё те же кувшин с водой и кружка. Напившись всласть, Иоанн перевернулся и встал с четверенек, похожий на побитое животное, зашатался и направился голыми ступнями в кухню. Левая нога слегка прихрамывала, но в ней на непредвзятый взгляд не было ничего страшного. Окно в коридоре передало ему вечернее время суток, и он понадеялся полакомиться остатками ужина, если таковые имеются. При входе в трапезную Иоанн ожидаемо напоролся на непроницаемый взгляд Кирама, сидевшего полулёжа у круглого стола, потому оставил его подозрительный вид без комментариев и молча опустился напротив. Иоанн выглядел должно быть жалким, слабым и неказистым — вот уж каким точно не хотелось представать перед Кирамом, да поздно было противиться.       — Как ты себя чувствуешь? — Подошедшая Рухия положила руку ему на плечо в беспокойстве. — Нужно было позвать меня, не вставать.       — Ничего, — Иоанн развёл руками, хотя едва сидел от сгибавшего пополам чувства голода, — бывало и хуже.       Пока Рухия приносила тарелки с едой, он немного осудил себя за очередную ложь: в глазах мир немного кружился из стороны в сторону, что он списал на банальное истощение. Иоанн чувствовал, как Кирам сверлит его жгучим взглядом, и самое глубокомысленное, интригующее и ужасное, что мог он спросить, было:       — И как ты моешься?       Раз Кирам решил пошутить, не поддержать то дело, в которое он влез, непозволительно.       — В одежде, — буркнул Иоанн, уплетая немного разварившуюся кашу и гипнотизируя дрожащую в руке ложку.       — Смеёшься? — Серьёзно спросил Кирам.       — Нисколько, — с такой же серьёзностью парировал Иоанн. — Я знаю, что это выглядит дико, и признаюсь, иногда тянет ополоснуться без этих тряпок, но тогда я прохожу мимо невольничего рынка, и думаю, что лучше продолжу быть сумасшедшим в глазах тех, чьё мнение меня даже не заботит, и свободным для самого себя. А поздно вечером мало кому есть дело до чудака, который идёт по улице в мокрой одежде.       Больше Кирам не интересовался методами самообслуживания Иоанна, боясь наткнуться на изобретательность, какую никогда в жизни не решится выдать его более менее здравый ум.       — Ладно, — Кирам согласился дать поблажку, но ненадолго. — Ты — джин?       Не останавливая ложку на пути в рот, Иоанн ответил ровным голосом:       — Следующий вопрос.       Рядом, ближе всё-таки к брату, села Рухия, сложила руки на коленях степенно, и тоже обратила на него взор, не такой холодный, как у Кирама, но осторожный и любопытный. Следовало полагать, что они наблюдали за Иоанном как за диковинной зверушкой из далёких заморских краёв, какие не может вообразить их фантазия. Впрочем ничего обидно для него он ощущал, зачастую бывая на их месте.       — Ты всегда путешествуешь один? — Выпалила Рухия. — Тебе не страшно.       — Нет, — Иоанн сделал паузу. — На самом деле мне страшно.       Произнести вслух то, что гнездилось на задворках сознания очень и очень долго, оказалось просто, и в то же время он почувствовал, будто рисует на себе мишень и выбивает почву из-под ног — произнося эти зловещие слова, уменьшает свою уверенность.       — Мне страшно, потому что я остался один, — констатировал Иоанн отрешённо, словно не говорил о себе, — а тот, кто мог бы помочь мне, перерезал себе горло и оставил меня.       Эти слова, должно быть, звучали жутко и скорбно, в особенности от того, с каким покоем и равнодушием они были сказаны, а впрочем объяснить было бы сложнее, ведь начать пришлось бы из такого далека... Пускай лучше оба Кирам и Рухия уверятся в том, что первое в голову придёт, и забудут об этом через пару тройку дней, а то и быстрее.       — Это… Я не жалуюсь, — серьёзно сказал Иоанн, посмотрев на Кирама со спокойствием, — и стараюсь оставаться спокойным всегда и везде. Если перестану думать рационально, то никогда не вернусь домой. Эмоции и чувства, они… Сносят голову и заставляют поступать необдуманно, и хорошо, будь рядом кто-то, кто может остановить.       В памяти всплыли настолько старые воспоминания, что они никогда не дали о себе знать при иных обстоятельствах.       Отец его, отброшенный прямо на повозку сена, смеётся непростительно громко и весело для человека, который секундой ранее взъярил ратного и доблестного воина жалкой парой слов. Он смотрит на сына, как хищник смотрит на добычу в поисках смертельного изъяна: боится? Напуган? Его колотит от ужаса? Нет, мальчик лишь сжимает края рубахи по бокам и его маленькое личико, замершее в удивлённо-бесстрастном выражении, не выдаёт искомых признаков слабого характера. Поднимаясь, отец остаётся довольный усвоенным уроком и, принимаясь сразу же за следующий, вынимается из ножен меч со скрежещущим по ушам звуком.       В дело добычи питательных веществ пошли лепёшка и мясо: Иоанн завернул кусочек в объёмный чуть подсохший блин и вцепился в него зубами, прочавкав:       — Но сейчас у меня есть только я, поэтому, — проглотил плохо прожёванную пищу, — помочь мне могу только я.       — Я как-то даже завидую, — задумчиво произнёс Кирам.       — Не стоит, — Иоанн мотнул головой, — тут нечему завидовать. Я просто пытаюсь вернуться к своему наставнику. Всё это сложно и больно даётся, когда идёшь незнакомой дорогой.       Тарелка, куда то и дело падали длинные пряди светлых волос, опустела, и желудок наконец угомонил своей вопль умирающего в пустыне. Иоанн выдохнул в насыщении и размял шею: с едой в животе переживать последствия драки было куда легче и проще, как и многое другое вообще.       — Но сделать это нужно? — Упрямо докапывался Кирам.       Это ясное и очевидное суждение не приходило в голову Иоанна в таком чистом и откровенном виде, оттого его простая истинность поражала.       — Да, — согласился он, чуть дёрнув уголками губ в полуулыбке.       Иоанн не понял до конца, что нашло на Кирама, который помог ему вернуться в постель в очень добродушной манере, поскольку в лице у него испарилось хмурое и постоянное настороженное выражение, уступив место невесомой радости. Иоанн казался ему смелым, сильным и уверенным в себе? Что же, хотелось бы думать, что да: на это нелёгкое поприще было положено слишком много труда и усилий, чтобы перестать выглядеть хрупкой разукрашенной куколкой, готовой разбиться от любого неловкого движения. Иоанн знал наверняка, как выглядел в сравнении с местными, и это сравнение было очень уж не в его пользу, потому стать мнительным паникёром и начать бояться собственной тени — это вопрос элементарного поворота не туда, не так заметного на первый взгляд. Приятно услышать некоторое восхищение в голосе человека, который по первости постоянно огрызался и шипел, как испуганный кот.       Иоанн быстро шёл на поправку, и хотя работу в кузнице пришлось отложить на несколько дней, в целом это не сказалось на его репутации в отношениях с главным кузнецом. Кирам прикупил ему новую одежду чёрного цвета, как тот и заказывал, а затем он на пару с Рухией наблюдал, как ловко и непринуждённо Иоанн распарывает одну тунику, кроит из неё капюшон, пришивает его к другой, уже правильно укороченной и подшитой. Изрезанное и вымаранное в драке тряпьё никуда не годилось, да и стирка не смогла бы решить его судьбу в лучшую сторону — тем более Кирам раскромсал рукава и штаны, когда накладывал повязки. Рухия норовила помочь, едва не локти кусала от того, как бесцеремонно Иоанн расправлялся с тканью и орудовал иглой. Он заверил девушку, что опыт работы подмастерьем у портного у него имелся приличный, потому нежничать с тканью, если это не какой-нибудь редкий шёлк, совершенно не стоило.       Подаренный Тарханом плащ не был забыт, ровно как и вполне удобная сумка: они покоились в предоставленной Иоанну комнате за временной ненадобностью и чаще не страдали от выходок своего хозяина.       Новенький костюм с привычной полупрозрачной завесой и скрывающими кожу рук перчатками был готов за каких-то три дня, и иноземный облик Иоанна вновь был спрятан от посторонних глаз недоброжелателей. Тем не менее это не помешало Кираму опробовать на нём некоторые шутки, связанные с его, Иоанна, «любимой» темой.       — Ты не хотел бы податься в проституты? — Спрашивал Кирам, прикусывая нижнюю губу для того, чтобы сдержать улыбку.       Это нисколько не раздражало Иоанна — его гордость не страдала, — он вполне мог подыграть парню в ответ смеха ради.       — Нет уж, спасибо великодушно, — беззаботно хохотал Иоанн, — я как-нибудь воздержусь!       — А ты прав, — весело говорил Кирам. — Мне не нужна конкуренция.       Насчёт дополнительной работы Кирама Иоанн никогда его не расспрашивал и не интересовался его чувствами по этому поводу, интуитивно ощущая его нежелание что-либо обсудить. Иоанн ни разу не перелезал за безмолвно обозначенную границу и не осуждал — этого было достаточно, чтобы часть груза безвозвратно упала с плеч Кирам и не доставляла хлопот.       Каждый день проходил по одной схеме, в которой Кирам и Иоанн работали каждый там, где были пристроены, а Рухия отдыхала дома без тревожных размышлений о том, что ей и брату придётся есть на ужин. Одно изменилось: переступив порог дома брата и сестры, Иоанн откидывал назад капюшон, грубыми рывками доставал из-за воротника спутавшиеся и взмокшие от пота волосы и падал от усталости в самом прохладном по его мнению углу, куда никогда не попадали лучи солнца. Ему была приятна мысль, что он трудится ради некоторого блага иностранной кузницы, что его время не потрачено впустую, и всё-таки он не мог остаться с приютившими его людьми до конца их жизней. Он бы пошёл вперёд без колебаний, если бы уверился, что не оставляет их на произвол судьбы, а дав надежду на благополучный завтрашний день. Подходящий план созрел в его голове некоторое время назад, однако подходящий момент для его озвучивания наступил не скоро.       — Ты не задумывался о том, чтобы переехать отсюда? — В лоб спросил Иоанн без всяких лирических отступлений.       За месяц энергичной работы Иоанн скопил достаточно денег, чтобы трое человек благополучно преодолели десять дней пути на повозке, которая предназначалась бы для Рухии, а они с Кирамом выдержали дорогу на верблюдах. Затея казалась ему грандиозной и волнительной, и сердце в груди сотрясало рёбра, а ладони нервно потели — что скажет сам Кирам? Они сидели на свежем воздухе, как это происходило вечером каждого дня, на лавке под ярко оранжевым небом уходящего дня, ели сочные персики и в разговорах о работе неспешно делились некоторыми событиями своих жизней. В таком спокойствии ни один ни другой не пребывали последние несколько лет. Иоанн ожидал ответа с поглощающим смешанным чувством, что его идею назовут нелепой дуростью.       — Вряд ли найдется тот, кто примет нас, — спокойно ответил Кирам, неопределённо пожав плечами.       Можно продолжать.       — А если я скажу, что найдётся? — Настаивал на своём Иоанн.       Кирам посмотрел на него с нетерпеливым недоумением, мол, сначала изложи то, что тебе там в голову взбрело, а потом задавай вопросы.       — В городе, где я недавно останавливался, живёт хорошая пожилая пара, — затараторил Иоанн с особым вниманием к Кираму и возникающих эмоциях на его лице. — Они помогают осиротевшим детям и бездомным, поэтому я думаю, что всё пройдёт хорошо. Если вдруг я приеду к ним с их племянниками, которым нужна помощь, никто не поставит под вопрос ваше происхождение или род прежних занятий.       Кирам устремил взор на пальцы вытянутых вперёд ног без обуви и сказал задумчиво:       — Звучит заманчиво. Но мне нужно всё обдумать.       Однако Кирам ничего не успел ни сообразить, ни предложить своей сестре: злой рок обрушил небо на его голову тяжёлым ударом и увёл землю из-под ног, лишив одного единственного смысла жизни. Напавшая на Рухию лихорадка и ревностно утащила в могилу в считаные дни, забрав её последний вдох на той ноте светлеющих суток, когда жизнь непременно должна предстать в другом свете и стать лучше. В эти дни Кирам и Иоанн носились вокруг неё как ошпаренные, приводя то лекаря, то знахарку, бессильных всё-таки против страшной хвори. Иоанну случилось увидеть её длинные тёмные волосы, разбросанные по подушке, но какая в них могла быть красота, когда девушка заходилась удушающим кашлем и едва могла открыть глаза? Бесполезно было вопрошать откуда, как и за какие прегрешения она расплачивалась столь жестоким образом — Господь прибрал к рукам душу несчастной, и его воля была неоспорима.       Кирам убедил Иоанна не участвовать с похоронах, уговорив присмотреть за домом, и тот не спорил, хоть и грудь сжималась от тоски. На Кирама Иоанну страшно было просто посмотреть: он не плакал, не кричал и не бился в истерике — он сидел в главной комнате на подушке и смотрел в одну точку в полу, пока время суток не подходило к какому-нибудь событию, вроде приёма пищи или отхода ко сну. Иоанн не мог посмотреть ему в глаза, замерев взглядом на его подбородке, поскольку от одной только мысли, что он там увидит, становилось страшнее. Называл себя трусом и слабаком, и вместе с тем понимал ясно одно: никакие слова не утешили бы Кирама и не облегчили его боль — это всё равно что черпать море ложкой, сидя на его берегу столетиями, или пытаться остановить кровотечение при учёте того, что копьё точно пробило сердце. Никакие «всё пройдёт», «ей теперь легче», «нужно уметь отпускать» — всё брехня, искусственное, скомканное и ни капли не утешающее не соединили бы вновь его разбитую душу. Внутри у него ломалось беззвучно и напрочь то, что составляло основу человека, падая в бездонную пропасть, откуда нет возврата.       Для Кирама это однозначно конец, точка в истории его жизни.       Да, Иоанн знал, что это конец: не для него, но на сердце лежали тяжелейшие камни, поэтому когда через пару дней после похорон Кирам попросил его заглянуть вечером, он знал, что увидит в затихшем доме. Он боялся приходить домой после работы в кузнице, ноги кое-как несли его привычным маршрутом, но по ощущениям он будто пробирался сквозь толщу мутной воды. Он трепетал от страха, боялся до дрожи, что увидит картину, уже несколько десятков раз нарисованную в сознании… И вот она свершилась в абсолютной точности. Одетый в нетронутую ранее коричневую тунику, Кирам сидел на голом полу без всяких подушек, отодвинув стол в сторону и выпрямив ноги, он подозвал друга к себе жестом, не позволяя тому отступить.       Он ждал, и отказывать ему было нехорошо.       Сняв капюшон и перчатки, Иоанн закрыл за собой дверь и заметил, что каждая пядь дома тщательно убрана, а вся скудная утварь убрана в шкафы — создавалось ощущение, будто то был не знакомый дом Кирама и Рухии, а чей-то чужой.       — Ты… как мне всё-таки назвать тебя?       Впервые в лице Кирама не было выражения нескончаемой муки, только какое-то странное предвкушение безмятежного блаженства, словно старые заржавевшие оковы спадут с него с минуты на минуту.       — Тархан, — процедил Иоанн онемевшими губами. — Зови меня Тархан.       Кирам прыснул и тихо рассмеялся, пока Иоанн пересёк на негнущихся ногах столовую и подсел к парню, прислонившись напряжённой спиной к стене. Он подвинул колени к себе и сжал на них свои ледяные руки, прекрасно зная, что никакая сила не остановит в этот данный момент течение времени. А так хотелось, чтобы оно замедлилось и позволило ему собраться с духом.       — Врёшь ты совершенно бесстыдно, — тихонько пророкотал Кирам. — Мне даже завидно.       Никакие слова, никакие увещевания или воззвания к божественному дару жизни не остановят того, кто так напористо выкорчёвывает его из себя, точно сорняк: Кирам отвернулся, покопошился с минуту и повернулся вновь к Иоанну с двумя глубокими порезами на правой руке, левая осталась нетронута. Да, Кирам тоже был левшой.       — Тархан… Не жалей меня, — Кирам улыбнулся улыбкой сдавшегося человека. — У меня была хорошая жизнь. Когда-то я, как ты, мог идти туда, куда мне заблагорассудится, и делать, то, что хотелось. Зря я не учился у отца, зря искал развлечений… Но кто мог тогда знать, как всё обернётся. А, выкинь это из головы, — чёрные бездны его глаз устремились ненадолго на белёсую фигуру неравнодушного. — Ты вот мимо не прошёл, и я хотел бы, чтобы ты запомнил меня не гулякой. Другие проходили мимо, но не ты.       Сухая горячая рука сжала холодные пальцы Иоанна и, сдёрнув их на пол, вцепилась в них в страхе смерти — или это была иллюзия того, как бы сам он, Иоанн, хватался за любого попавшегося человека, страшась взмаха крыльев ангела смерти? Нет, лицо Кирама не морщилось от боли или страдания, оно, напротив, было расслаблено, без единой морщинки. На взводе тут был один лишь Иоанн.       — Если бы ты пришёл чуть раньше, возможно, конец был бы другой. Да, — Кирам кивнул себе, — определённо всё было бы по-другому. Мы бы поехали туда, куда ты сказал. Ведь я верю тебе.       Жизненный силы утекали из него через два смертельных пореза: его голова бухнулась на плечо вздрогнувшего Иоанна и на прощание он прошептал:       — Спасибо тебе, спасибо…       Сколько просидел Иоанн — Бог единственный ведал об этом, но рука Кирама перестала источать жар и потеряла хватку. Ещё через некоторое время безжизненное тело повалилось вперёд, но Иоанн не позволить ему последовать за притяжением. Подхватив Кирама за плечи, Иоанн проскользнул, повернувшись, вперёд и уложил его на голый пол с бережной нежностью человека, следовавшему выказать должное сочувствие ушедшему, быть может, в мир без тоски и грусти. Самоубийство… Кто он такой, чтобы признать его виновным в преступлении против удавшегося покушения на собственную жизнь? Иоанн не чувствовал ни осуждения, ни злобы на слабоволие Кирама, ни жажды кары для того, кто покусился на творение Бога, а только — сочувствие. Сострадание и сожаление сжали его сердце шипастыми руками, не позволив остаться равнодушным и безучастным к окончившейся трагедии. Да, это была именно трагедия, каких случается ежеминутно десятки или больше, и всё-таки такое обобщение не уменьшало человеческой печали — в этом и был смысл.       Руки, так долго согреваемые пустыней, заледенели, и лишь недавно начавшее улыбаться лицо окаменело и укрылось наглухо за маской тёмной ткани. Он не сталкивался лицом к лицу с похоронными ритуалами их религии, однако позаботился о том, чтобы в посмертии Кирам и Рухия были вместе. Убедительно пригрозив гробовщикам, чтобы те не болтали о причине смерти молодого парня, Иоанн оплатил требуемое традициями погребение, не требуя помпезности — им бы это не понравилось, оба были скромны и не помышляли о золотых палатах. Одна — свежая могила, вторая - вовсе творение дня вчерашнего: несколько камней и табличка, вот и всё — они были безмолвны и не имели сил на утешение живых. Фиолетовые глаза, скрытые чёрной вуалью, ничего не видели за пеленой назревших слёз, из горла не вырывались рыдания лишь по причине вставшего в нём кома. Не способны они были различить и свет солнца, нисколько не потерявшему яркость от мелкой людской утраты. Нельзя, непозволительно Иоанну было терять самообладание, ведь больше некому похоронить и почтить память двух совершенно никому не нужных человек, выброшенных жизнью в качестве подношения в пасть голодной пустыни. Или она смилостивилась над ними, отняв их муки себе и погрузив в вечный сон, который никто не посмеет осквернить и потревожить?       Взор, направленный куда-то за вздымающиеся дюны, заметил, как вдалеке зрела песчаная злая буря. Склонив голову, Иоанн помолился за обоих, какой бы грех это не несло — он был в состоянии расплатиться за него. Это меньшее, что он бы мог сделать, чтобы облегчить участь Кирама и Рухии, раз при их жизни ему этого не удалось.       «Господи… Знаю, я давно не молился. Знаю, что грешу и грешу против Твоей воли. Но, — Иоанн сглотнул, глаза защипало беспощадно, — это не для меня, не для моего удовольствия. Поэтому облегчи его боль, пожалуйста. Пожалуйста. Спаси их, умоляю. Пусть у Тебя они отыщут покой.»       Какой-то незнакомец схватил Иоанна бесцеремонно за плечо, развернув к себе.       — Не гневи Бога! — Закричал мужчина с бешеными глазами. — Это запрещено! Что ты делаешь?!       Господь видел, как Иоанн сдержался и в гневе не схватился за меч — не ради похвалы, конечно, но чтобы не залить красной грязью могилы.       — Полагаешь эти запреты важнее двух детей, о которых никто не позаботился? — Сквозь зубы проскрежетал он с нескрываемой ядовитой злобой. — Ты, вот ты, — презрительно выплюнул он, — что ты сделал, чтобы спасти их от такой участи?       Город есть город — при некотором болезненном желании можно узнать всё и обо всех, не исключая того, кто с кем спит и чем занимается под покровом ночи. Мужчина нервно закусал губы и отвёл взгляд, точно нашкодивший мальчишка — ему предсказуемо нечего было ответить по существу, он мог только осудить.       — Молчишь? Вот и молчи дальше, — Иоанн повернулся к своим друзьям и опустился перед ними на колени. — Убирайся.       Стянув перчатки и приложив голые белые руки к земле, Иоанну вдруг стало страшно, и слёзы безмолвия всё-таки полились по его щекам, но так и не достигли песка, задержавшись на тканевой преграде. Никто не посетит их, не навестит и не присмотрит за ними: о них забыли ещё в тот злополучный день и час, когда что-то, что назвалось мужем Рухии, вернуло её в отчий дом — так всем окружающим было банально удобнее. Заткнуть рот, закрыть глаза и уши, и проблема перестаёт существовать — всё просто.       Солнце закатилось за горизонт, обдавая небо напоследок красками оранжевого огня. Он медленно развернулся и побрёл в город с тяжестью на душе, которую могло развеять лишь время. В дом, такой тёплый и радушный ранее, он вернулся как в собственный склеп. Оказавшись наедине с давящим одиночеством, Иоанн так и не смог уснуть, и как следствие — совсем не выспался, и на рассвете покинул равнодушные стены. Он бросил последний взгляд на несчастную оставшуюся лавку, закрыл за собой дверь, калитку, и…       Караван унёс его дальше.       Поначалу ему хотелось сжаться в плотный крепкий кокон, как это делали личинки шелкопряда, и чтобы дорога не заканчивалась примерно никогда: она пожирала всякое чувство, невзирая на то, несло ли оно радость или горе — и в этом было её неприметное достоинство. Пустыня и звёздные ночи, забравшись под его одежду шаловливым песчаным ветерком, очистили его разум и успокоили сердце, и весь мир, раскинувшийся настолько, сколько видели глаза, казалось, обнимал его в утешении. Поэтому в следующий город Иоанн прибыл, как и прежде, с любопытством истинного путешественника и осторожностью ступающего по горным выступам ирбиса. Многие оставшиеся позади человеческие обиталища выглядели до дурости похоже, потому он отлично выучился определять, где находилась главная суетная площадь, где — бескрайние базары, а где прятались дома для утех, так парадоксально презираемые, но неизменно популярные не только лишь у бродячих иностранцев. Так и он был среди них, однако вместе с тем не слишком приметный и громкий, чтобы вызвать на себя недовольство местных. Он ходил бесшумно, осторожно лавируя меж людьми и их заботами, тихо осматривая прилавки и иногда переговариваясь с купцами, чтобы в короткие сроки узнать, чем живёт и дышит благопристойная часть города.       Но действительный покой ему лишь снился, да и то не каждую ночь.       — Ты… тебя послал Хан?!       Схвативший его руку юноша не выглядел бедным, несчастным или нищенствующим, напротив — его зелёные глаза оттенка сочной летней травы на родине Иоанна горели странным огнём, ещё пуще выделяясь на бронзовой коже, и одежды в тон охры, обрамлявшие стройную фигуру, делали этот эффект ярче. Тюрбан скрывал его волосы, однако не составляло труда угадать, что они имели цвет угля. Прямоугольное лицо без излишеств, выразительный нос с горбинкой, чёрные густые брови и сухие губы, причём нижняя была более пухлой — такой была его интересная наружность, а впрочем Иоанн не собирался ковыряться в нём. Вырвав локоть из крепкой хватки, он картинно отряхнулся и ещё несколько секунд созерцал предлагаемые продавцом засушенные ароматные травы.       — О, а я-то думал, он всех перебили, — он упёр руки в бока и говорил бесстрастно, констатируя факт, — а нет, нашлась одна смелая крыса, которая выскочила на дорогу передо мной.       Иоанн медленно поплыл дальше, а парень тут же обозлился, нахмурился и взъерепенился, готовый броситься на него.       — А ты не крыса? — С очевидным гневом в голосе поинтересовался он.       — И я крыса, — спокойно согласился Иоанн.       Запал был потушен, едва тот успел разгореться: такого поворота событий крикливый незнакомец явно не ждал, видимо за секунды приготовившись к хорошей перебранке.       — Что? — Только и смог выдохнуть он.       — Что слышал, — тихо отмахнулся Иоанн и побрёл вперёд вдоль прилавков. Когда этот репейник отстанет?       Были в его путешествии минуты, когда он задавался тугим неразрешимым вопросом: а что он будет делать, если повстречает воплощение? Что скажет ему или ей? Благо эта незамысловатая задачка не мучила его долго, и он справедливо рассудил, что как сойдётся с ему подобным, так и разойдётся, не затягивая обряды приветствия дольше необходимого. Однако у встреченного паренька, очевидно, имелся совершенно противоположный взгляд.       —Моё имя Керуш, — возбуждённо затараторил он, готовый выложить, кажется, всю историю своей жизни на одном дыхании, — я здесь..       Как было бы хорошо, пойди он туда, куда шёл.       — А моё имя Отвали, — проворчал Иоанн, под корень обрубив попытку завязать беседу. — Иди спокойно куда, шёл, я всё равно скоро уеду отсюда.       Керуш замер на пару мгновений — слова Иоанна разрушали каждый построенный в его голове образ ответа, которому надлежало быть предсказуемо вежливым, — и вот бросился за ним!       — Так, подожди! Ну же! — Керуш цеплялся за ткани его одеяния, пытаясь остановить. — Давай поговорим!       По закону подлости, обширно известному на весь белый свет, он «удачно» ухватился прямо за капюшон Иоанна и сдёрнул покров с его головы: на руку ему в беспорядке посыпались светлые локоны, а кожа, не тронутая солнцем, ослепила удивительной белизной. Иоанн, остановился задрожал, но та дрожь и вставшие дыбом волосы были вовсе не от страха. Он много раз задумывался о том, что он будет делать в подобной ситуации, и вот наконец-то выдался случай проверить. В свирепых фиолетовых глазах пылало жгучее презрение и плескался обжигающе ледяной гнев — он остановился в пол-оборота, однако побледневший Керуш ясно считал его чувства, и застрявший ком в горле не давал ему произнести хоть слово в своё оправдание. Не было нужды в извинениях: Иоанн резко развернулся и всёк парню пяткой в морду так, что он отлетел к прилавкам с фруктами — поделом ему, быть может образумиться. Настороженные, испуганные, заворожённые взгляды и шепотки базара тут же прилипли к Иоанну со всех сторон       Спокойно, спокойно, нельзя ошибиться.       Иоанн быстрыми и широкими шагами (ноги не заплетались чудом) стал петлять по улицам базара, попутно затолкав волосы обратно под капюшон и заправив вуаль в воротник (руки даже не онемели от ужаса), и то и дело сворачивать в первый поворот, третий, пятый, второй — тупик, — разворачиваться и менять маршрут. В целом беготня помогла ему снова раствориться в толпе и взять себя в руки, и сердце в груди застучало совсем иначе, не от нервозности, а от усталости. Однако он вернулся в караван-сарай с тяжестью в мыслях, уверенный на все сто процентов, что так просто — как его там? — Керуш не отстанет.       И вечером они в самом деле встретились вновь. В глубоко синем небе болталась голубоватая полная одинокая луна, и Иоанн восседал на подоконнике, ловя всем своим телом потоки прохладных ветров и без всякой спешки разжёвывая сушёный изюм, изумительно таявший на языке лёгкой сладостью. Керуш стоял внизу, задрав голову и сложив руки на груди, и, кажется, напрочь позабыв о красноречиво опухшей щеке — шишка была видна даже в сумерках.       — Ты что, собака? — Без интереса обратился Иоанн к Керушу.       Тот нервно хихикнул и заговорил приторно подобострастно:       — Дай хотя бы запомнить с кем говорю, почему ты такой противный? Зачем сразу драться?       — А ты снова сорви с меня капюшон, и я тебе ещё раз вмажу, — Иоанн скептически закатил глаза. — Может во-второй раз появится проблеск понимания.       Во взгляде снизу он читал воем ревущее раздражение, умело скрываемое почти что вежливыми словами и дёрганной улыбкой — оттого Иоанну хотелось расковырять его маску благочестия и увидеть, что такого мерзкого и нетерпимого за ней скрывается.       — Такие светлые волосы… настоящие? — Полюбопытствовал Керуш, указав на пряди своих волос.       И всё же парень раздражал по-детски глупыми вопросами — это неоспоримый факт.       — Ты дикий что ли, — выплюнул и сморщился Иоанн, — и иностранцев не видел?       — Нет! — Керуш вроде бы соврал. Вроде бы?       — В какой пещере ты живёшь? — Иоанн откровенно закипал бурлящей злостью на него и на себя. — Может, помочь найти тебе работу? Тут одному моему знакомому нужен пахарь…       — Что? — Встрепенулся Керуш. — Я не буду этим заниматься! Это для крестьян!       Иоанн довольно хмыкнул.       — Это для крестьян! — Передразнил он писклявым голосом. — Раз у тебя руки не из того места растут и ты ничего не умеешь, так и скажи. Нечего стесняться.       Выражение лица Керуша заметно похолодело: кажется ему порядком поднадоело быть водимым за нос по мелочи, поскольку не он являлся водящим.       — Как ты смеешь так со мной разговаривать? — Сдержанно высказался Керуш с натянутой любой. — Никто не имеет права так со мной обходиться. Я же вежливо прошу, — сквозь зубы процедил он, — давай поговорим.       На него обрушился ледяной пренебрежительный взгляд того, кому бесполезно аргументировать определённую позицию, будь оппонент прав хоть на все сто — Иоанн ничего не желал слышать.       — Я говорю с тобой ровно так, как этого заслуживает невежа вроде тебя, — холодно возразил он, отчеканив каждое слово.       Он справедливо рассудил, что человек, хватающийся без позволения за чужие одежды, и капризничающий, когда не получает желаемую игрушку по первому требованию — невоспитанный, высокомерный и наглый ребёнок с очевидными недостатками элементарной образованности. Да, раззадоривал его осознанно и целенаправленно, да его тут же настигли разочарование и скука. У Иоанна не было причин разговаривать с таким вспыльчивым парнем, да и не особенно хотелось взаимодействовать с ним после устроенного концерта, быстро показавшего его поспешную натуру. Что они могли поведать друг другу? Поплакаться, проклясть хана, померившись, кто больше пострадал, и пожелать ему жалкой смерти? Да и на что Керуш рассчитывал, бросаясь нелепыми угрозами и едва не топая ногой от недовольства? С точки зрения Иоанна, Керуш заливался истошным нытьём, лишь стыдливо прикрытым бахвальством, а потому не представлял серьёзной опасности, как и не вызывал желания узнать его получше.       Как-то слишком сильно Иоанн привык к тому, что у Ганбаатара был ровный ноль эмоций на лице, что бы кто ни выкинул перед его носом, покуда это не него физически не воздействовало, а тут два острых предложения и всё — пожар.       Поэтому прыгать со второго этажа, когда Керуш со всей очевидностью намерений бросился ко входу в караван-сарай, совсем не больно — главное сделать это правильно, что у Иоанна, зажавшего попутно подмышкой заветные плащ и сумку, успешно получилось. Он направился быстрым ходом туда, где точно мог укрыться, или, по крайне мере, на это сильно рассчитывал. Фора была хорошей, и всё-таки стоило поторопиться.       Это место сразу бросилось ему в глаза, когда он прибыл в город, не хватало разве что соответствующей вывески.       Величественное здание в форме буквы «п» с колоннами, ухоженными клумбами цветов и журчащим фонтаном по центру, было ничем иным, кроме как публичным домом, явно не обиженным покровителями с толстым кошельком. Финансы его, конечно, не были скудными, но и на одну ночь в столь шикарном заведении едва ли он мог наскрести, а впрочем главное, чтоб сразу не выгнали — остальное приложится. Он шёл по самым широким и обычно многолюдным улицам, но в поздний час не было даже жалких кучек людей — лишь пустые прилавки, — среди которых можно было бы затеряться, сделать крюк и выйти на узкую тропу меж двух домов, как сделал это днём. Несмотря ни на что, Иоанн не останавливался и просто шёл туда, куда нужно, не отвлекаясь на встревоженный разум.       Когда он услышал позади звенящий бег своего преследователя, Иоанн минута в минуту влетел в ворота борделя, преодолев двух охранников, и тут же напоролся на управляющего: от чего-то приятного мужчину средних лет, сдержанно ему поклонившегося.       — Эй! — Окликнул Керуш. — Подожди, это же!…       — Именно оно! — Огрызнулся Иоанн в знак расставания, уже сунув в руку управляющего связку денег. — Хватит идти за мной, бесстыдник!       Керуш в самом деле не пошёл, остолбенев у ворот, от чего Иоанн в очередной — сотый? тысячный? — раз убедился, что бордель — это настоящее спасение от настойчивых и твердолобых дураков, не знающих, ко всему прочему, меры. Не хотел он ничего обсуждать — неужели так сложно ответить «хорошо, я тебя понял» и пойти заниматься своими делами? Видимо задача действительно непосильная.       От одного переживания Иоанна кинуло в другое без всякого, разумеется, согласия. Его по всем правилам сопроводили в нужную комнату, и кто бы спросил его, как выглядели предшествующие залы и коридоры — он бы не ответил, поскольку был слишком занят тем, чтобы перевести дыхание и успокоить всё ещё встревоженно колотившееся в груди сердце. Он честно не успел оценить изысканное убранство помещения, благовония и причудливые закуски на столе, сразу пройдя к окну и бухнувшись на подушку под подоконником. Также же он не мог знать, что девушка, изящно сидевшая за балдахином слева, была чересчур настойчива и смела, она не собиралась принимать роль смиренной служанки и ждать, пока новый посетитель осчастливит её. Стоило только Иоанну перевести дух от встречи с новоявленным в его жизни чудаком, как на его колени вплотную опустилась эта увешанная дорогими тканями девица, тут же обвившая руками его шею и сразу же аккуратно опустившая его капюшон на спину. Лисье выражение в её жгучих карих глазах не изменилось от его бледноватого и потрёпанного вида, на полных губах заиграла лукавая улыбка, пышные чёрные кудри следовали движениям её хорошенькой головки. Она рассматривала его недолго, наверное менее десяти секунд, предварительно запустив ладони в его волосы на затылке, медленно перебирая их тонкими пальчиками.       — Милый, — она говорила голосом ангелов и неземного наслаждения, — ты прошёл сотни земель и увидел тысячи лиц, но нашёл ли ты ту, которую так рьяно желал? Её руки были нежны и душисты, объятия — пристанище среди суровых пустынных бурь, и это было давно, но ты всё ещё помнишь?       В голове Иоанна была пустота, зияющая и бесплодная, весь он - в этой девушке, что сидела слишком близко меж его коленей, прижавшись лоном к его животу, а она же залезла в его голову так легко и непринуждённо, будто на дороге к его душе не было никаких преград. Внутри понемногу начинало закипать от того, что она дышала жаром прямо в лицо и прижималась налитой полуобножённой грудью к нему и вообще пахла чем-то невообразимо сладким.       — Ты точно человек? — С ошарашенной улыбкой, стараясь не выдать волнения, выдохнул он.       Она засмеялась, и её смех звучал красным бархатом дорогих перин для избалованных богачей.       — Для меня твои мысли написаны прямо здесь, — она провела подушечкой большого пальца по его лбу справа налево. — Никто не сказал тебе? Тоску видно гораздо лучше, чем ты думаешь. Гадалка сказала мне, что ты придёшь ко мне.       Ну вот опять. Куртизанки — и на Востоке — всякое говорили своим клиентам, буквально всё, что помогало им превратить самых чёрствых и претензионных мужчин в послушных лоснящихся котов — ему не раз доводилось наблюдать, как девушки ловко цеплялись за нужные струны инструмента под названием «мужчина» и настраивали его на свой лад, чтобы извлечь из них свою выгоду. Они этому учились годами, клали на нелёгкое поприще понимания людей себя без остатка, и Иоанн ни разу не обвинил их в осатанелой лжи или грязной порочности, потому как их жизнь не отличалась существенно от той, что была за стенами публичного дома — они могли либо выучиться искусству, дабы продать его как высококлассный товар, либо отказаться от ученичества, продав свои тела за бесценок. Поэтому нужно было сказать ей, чтобы она не старалась и не теряла времени понапрасну, ведь он не собирался…       — Почему не гасишь её пламя? — Девушка продолжила заваливать его расспросами, не позволив утонуть в пучине размышлений. — Зачем окунаешь себя в чан страданий?       Иоанн не стал молчать, но не от злости и не от раздражения из-за того, что она надавила на недавно затянувшиеся раны, но потому что ей по всей видимости страсть как хотелось поговорить — для этого она и сделала свой ход первой. Впрочем, ему по неясной причине — тоже.       — Только так можно в полной мере распробовать горе и оценить радость, коей Бог одаривает нас, — произнёс он медленно, распробовав на вкус каждое слово.       Куртизанка явно была заинтригована — её глубоко-розовые губы приоткрылись и глаза широко распахнулись в жажде, она ждала, когда Иоанн продолжит.       — Ты не знала? В страдании есть что-то от наслаждения. Я страдаю, поскольку потерял моих любимых. Я радуюсь, покуда она стали свободными от оков, которые приносили им боль. Болезнь ли, боль, невыносимое осуждение — Смерть перерубает всякую цепь, а Господь, в руки которого они отправляются — их утешает.       — А кто утешает тебя? — Не допустив паузы, выпалила девушка.       Иоанн тяжело выдохнул и прежде чем смог дать ответ, она хихикнула и бросилась на него со страстным поцелуем, проникнув языком в рот. От неожиданности он вжался поясницей в холодный камень подоконника, но совершенно этого холода не ощущал: девушка в его руках горела, и этот жар перекинулся на него. Когда же внутри закончился воздух — она тонко это прочувствовала, — девушка разъединила их губы, резко оторвавшись от него, и прорычала:       — Приходи завтра и послезавтра и после того дня тоже! Приходи каждую ночь! Поклянись мне!       Она смотрела на него безумными глазами: казалось, если последует отказ, она возьмёт со стола нож и перережет ему горло.       — Я бы вообще хотел остаться здесь как можно дольше, — с неловкостью в голосе просипел он.       Иоанн наконец-то отдышался, аккуратно взяв её тёплые руки в свои холодные.       — Снаружи для меня, — он блаженно улыбнулся, — небезопасно.       — Тогда тебе обязательно нужно остаться здесь, — решительно заявила девушка, поднявшись рывком, — идём. Хозяин сможет тебе помочь.       Она переплела свои пальцы с его и вывела Иоанна из комнаты без промедления. Он шёл за ней, будто загипнотизированный, пребывая в прострации, пока она тащила его вперёд, совершенно не замечая, как гости и прочие куртизанки сворачивали головы ему вслед.       — Такой светлый…       — Такой хорошенький!       — Он совсем не бывает на солнце?       Они шли сквозь запахи роз, шафрана и с десяток иных навязчиво пробивающихся в нос духов, преодолевая лоснящиеся богатые одежды и интерьер, смутно Иоанну знакомый. Они поднялись по лестнице, повернули разок направо и в конце увешанного лёгкими струящимися тканями коридора остановились напротив величественно вырезанной двери. Иоанн сразу приметил её совершенное отсутствие сходства со всякими другими местными дверьми, поскольку именно эта отдалённо имела в себе что-то византийское в своём стиле. Дежавю бросило его к двери в один из рабочих кабинетов Константина, пока же девушка постучала и, услышав разрешение войти, завела Иоанна внутрь.       — Господин, нашему гостю нужна помощь, — чётко оттарабанила она.       Перешагнув порог комнаты, Иоанн резко перенёсся в мир византийского устройства рабочего пространства: книжные полки из светлого дерева, статуэтки, вазы, два стоящих посредине напротив друг друга дивана, разбросанные по высокому столу бумаги и сам хозяин этого места, как и ожидалось, не был похож на местных жителей: высокий, светлокожий, с буйными каштановыми вихрами, обрамляющие выточенное из мрамора лицо, в котором при желании можно рассмотреть веснушки. Он посмотрел на вошедших, которые прервали его работу, малахитовыми глазами исподлобья, однако в следующий миг его напряжённое лицо разгладилось. Он был молод, не старше двадцати семи лет, и наверняка не знал тяжелой работы: его руки выглядели так, словно они созданы только лишь для полоскания в воде с примесью масел и трав после написания писем, и ни для чего более.       Вид его был недостающим кусочком общего пазла, из-за которого Иоанн и пребывал в замешательстве — родом хозяин, вне всякого сомнения, был из Европы.       Как Иоанн молча оценивал его, так и он повторил то же самое, и итогом стало небрежное, брошенное низким баритоном:       — А гость знает что-то интересное? Может, латынь?       Хозяин поднялся со своего кресла и, обогнув стол, медленно подошёл к Иоанну — давал время подумать. Пришлось наклонить немного голову назад, чтобы смотреть господину прямо в глаза, тем не менее он чувствовал унижения. От ответа зависела судьба Иоанна в краткосрочной перспективе, потому он не переминул сразу же продемонстрировать самое сильное своё преимущество, в коем набил руку не одним бессмысленным хлопаньем глазами.       — Я могу говорить на латыни, — спокойно сказал он по-латински. — Греческий, арабский, фарси, китайский… Какой угодно услышать?       Удивление нашло явное отражение в приподнятых лохматых бровях мужчины.       — Латыни было достаточно, — он махнул рукой, мол, расслабься. — Я давно не слышал, как кто-то говорит на этом языке — издержки моего места жительства.       Он умолк, будто планировал допустить тяжёлое молчание между ним и гостем, и вдруг выпалил:       — И ты бродишь по округе один? Как?       — Как-то же добрался до сюда на своих двоих, — ухмыльнулся Иоанн игриво. — Значит, это не невозможно.       Кажется он начал понимать этого человека.       — А имя у тебя есть?       Ответ предсказуем — именно то, что желал услышать долговязый азартный парень:       — Нет, — улыбка не сходила с губ Иоанна.       Парень звонко рассмеялся, хлопнув себя по лицу.       — Ты мне нравишься, — резюмировал он, возвращаясь к столу. — Интересный. Оставайся здесь столько, сколько хочешь. Меня зовут Фабио, и я обещаю тебе, что здесь никто и пальцем к тебе не прикоснётся. Взамен рассказывай иногда что-нибудь интересное.       Так вот чем придётся платить - что ж, это приемлемая и совсем невысокая цена.       — Гарам, проводи гостя в крайнюю комнату в левом крыле, — распорядился Фабио, — пусть отдохнёт как следует. Раз ты нашла его, мне стоит тебя поблагодарить?       Девушка не ответила, только удовлетворённо хихикнула в кулачок. Она вновь бесцеремонно схватила Иоанна за руку и повела его куда-то в известном только ей направлении — это уже сложившаяся привычка. Очередной коридор был пуст и тих, с первого этажа доносилось слабое эха веселья. Девушка оставила его на пороге комнаты, прощебетав, что заберёт его вещи и вернётся, и тут уже упорхнула: он вновь не успел раскрыть рта. Странно ощущалось быть снова ведомым в таких мелочах, как обыкновенный ночлег. Что же, поворачивать назад было поздно, потому Иоанн открыл дверь и осторожно ступил внутрь. Глазам его предстала комната, которая была не просто шикарной, в сравнении с пустыми или полупустыми помещениями караван-сарая, а по-княжески роскошной. Пахло в кои-то веки не навозом, верблюдами или грязью, а ненавязчивым цветочным ароматом. Ковры, подушки, огромная постель, шкафы и разноцветные ткани, играющие роль занавесок — за ними невозможно было разглядеть голые стены и пол. Он прошёл к застеленной кровати на негнущихся ногах, сел и уставился перед собой тупым взглядом. Тишина наконец пролезла в его голову, где стих пронзительный голос Гарам, взволнованные перешёптывания куртизанок и восторженный смех Фабио.       Что вообще произошло этим вечером?       В чём подвох? Где ждать неладное? Как-то всё слишком складно получилось. Может ли ему так явно улыбаться фортуна? Меч, давным-давно сросшийся с телом настолько, что Иоанн невольно забывал о нём, отправился на прикроватный столик. Он развязал пояс и стянул с себя верхнюю рубаху, сразу же скинул сапоги, от чего ноги зазудели от предоставленной им свободы. Вдруг в комнату пробралась мутная полоска света свечей из коридора — то была его новоиспечённая спутница. Но Гарам не вошла в комнату: она приоткрыла дверь и, точно игривая кошка, бесшумно опустила его пожитки у стены, затем лукаво подмигнула и медленно закрылась с противоположной от Иоанна стороны. Он наблюдал за ней молча, и нашёл её поведение чудаковатым.       Думать больше не хотелось. Иоанн откинулся назад, подтяну ноги к себе и устало закрыл глаза. Всё-таки спать без прилипших к спине и животу волос было гораздо, гораздо приятнее — его тело будто освободилось от их пут и вздохнуло свободно.       Давно он не спал так безмятежно, просто всласть.       Проснулся он будто в райском саду в тишине и от запаха свежего хлеба с улицы, долго сидел и не мог понять, реально ли происходящее. Из своей комнаты он выполз на цыпочках, одна в этом не было нужды и первая попавшаяся служанка проводила на кухню, коротко рассказав о расположении всех имеющихся в здании комнат и их предназначении. Весь день девушки вились около него шебутной птичьей стайкой, умилённо пища: за завтраком они лишь возбуждённо наблюдали из-за угла, а за игрой в шахматы с одной из них не стеснялись толпиться рядом. Увидев, что загадочный постоялец не оказывает сопротивления мягким прикосновениям к себе, они стали смелее и чесали, заплетали, распускали и перебирали его волосы каждая на свой лад, явно развлекаясь и веселясь. Как и ожидалось, все они были разных возрастов и из семей разного достатка: самой младшей было одиннадцать лет, она была ученицей, самой старшей — тридцать семь, и выглядела она великолепно, как и ожидалось от умудрённой опытом женщины. Разумеется, это касалось лишь тех, что Иоанн увидел своими глазами, потому что не могли же они все сбежаться для того, чтобы посмотреть на него? Наверняка нашлись и скептически настроенные барышни, которых обычное любопытство не пробирало.       Таким образом, утро и обеденное время Иоанн провёл в достаточно шумной людской компании, а ближе к вечеру удалился к себе, немного подустав от гула в ушах. Он сидел у окна, прислонившись к стене спинной, и чистил один из ножей, которые обычно прятал в сапогах на экстренный случай. Рядом стоял придвинутый столик — на него было очень удобно облокачиваться — со скромными закусками, несмотря на то, что повара пихали в руки гораздо больше, Иоанну совесть не позволила унести в свою берлогу всё, что дают. В дверь постучались и, не дожидаясь отклика, вошли — это была Гарам, держащая в руках увесистый кувшин. Её рубиновое платье, расшитое узорами у подола, прибавляло ей пару лет. Иоанн поспешно убрал ножи и грязные тряпки в стороны, вскочил в качестве приветствия, но в горле у него стоял ком. Он совершенно не знал, что мог или должен ей сказать, но она не растерялась и пересекла комнату четырьмя шагами ему навстречу.       — Обними меня, — Гарам прижалась к нему всем телом, обвив руки вокруг его талии. — Объятия это так приятно.       Она права.       Поставив кувшин на стол она усадила Иоанна на подушки и села сама, как и вчера удивительно близком: между ними осталось расстояние в детскую руку пятилетки — её душистые духи с ароматом персика плотно окутывали всё окружающее пространство. Это смущало только его одного. Девушка смотрела на него с витиеватой нежностью, и он никак не мог различить в её взгляде другие эмоции.       — Моё имя, как ты уже слышал, Гарам, — она подперла голову рукой, — и оно, конечно же, не то, что дали мне родители, — улыбнулась.       — Вот как, — Иоанн неопределённо повёл плечами. — Как же ты тут оказалась?       Она рассмеялась звонким девичьим смехом, словно её не затянуло в пучину опасной и сомнительной деятельности — в общем так, будто Иоанн спрашивал у неё что-то невероятно умилительное.       — Мой отец был учёным, — мягко проговорила она с ехидной улыбкой, — он был умным человеком, поэтому я умею читать и писать. Но кому это понравиться, верно?       Гарам крутанула венецианский ножик в пальцах, с которого съела виноградину, и отбросила в сторону.       — Он умер… что ещё могло со мной сделаться? — Продолжала она беззаботно, и по лицу её невозможно было угадать какую-либо тень печали. — Был простой выбор, и я его сделала. Я выбрала сотворить с собой всё то, что со мной произошло до сего момента. Лучше это буду я, чем кто-то другой мне ненавистный. Я убивала себя горечью и печалью, прямо как ты, — её ладошка проникла в складки его туники на бедре, — поэтому я сказала тебе то, что сказала.       Она приподнялась, передвинулась к нему на колени и скрестила лодыжки за его спиной. Иоанну было душно и жарко до, а после дышать вовсе стало нечем.       — Мне повезло, что я заинтересовала Фабио и попала сюда, — томно произнесла Гарам, чуть склонив голову набок, — хотя тебе, должно быть, пока трудно понять меня.       Понять её… Она со всей очевидностью заговаривала зубы, она делала то, что выгодно ей и вопрос истинности её слов, не то искренним, не то ложным — не был знаком веры. Иоанн довольно быстро взвесил на весах разума оба возможных варианта, придя к их абсолютному равенству. Гарам же с осторожной лаской сплела его холодные мозолистые пальцы со своими, тёплыми и мягкими, и он почувствовал, как позвоночнику пробежали раскаты молнии.       — Рухи, — её тихий голос дурманил, — этой ночью я хочу, чтобы ты ни о чём не думал. Я хочу, чтобы ты смотрел на меня.       Она видела, что Иоанн сбит с толку напропалую и что его пунцовое лицо горело от стыдливого смущения, а искрящийся взгляд судорожно искал пятый угол. Закусив губу, он не мог ничего сказать или возразить, рациональное в нём потеряло пульс и совсем не отзывалось на разумные требования. Он не понимал себя и понимал одновременно, и такая двойственность ввела его в смятение: новое жглось и манило, вместе с тем страшило и пугало незнанием, непозволительным, казалось бы, для молодого юноши. Но откуда ему, знанию, взяться? Девушка обнаруживала его поведение милым и очаровательным, поскольку давеча ей пришлось наблюдать из-за струящихся штор за его решительной походкой и тем, как он уверенно заходит, ругаясь с кем-то по пути — в тот час она и предположить не могла, что встретит такого скромника в лице того же смутьяна. У которого ко всему прочему, что делало картинку его представления негармоничной, деформированной и неидеальной, отсутствовал опыт.       И всё же он провёл ладонями легонько по её наполовину оголённым плечам вниз, словно боялся излишне надавить.       — Какая неожиданная нежность, — Гарам хмыкнула, приложив свой лоб к его. — Там, откуда ты пришёл, все люди такие? Ты не согласился, но и отказа тоже нет… Страшишься меня обидеть? Мне приятно.       Её обжигающий взгляд мог бы оставить опалённые дыры там, куда падал, а под её прикосновениями голая кожа плавилась как лёд, на который кладут раскалённый докрасна метал. Он таял и растекался точно весенний снег, вдруг попавший под согревающие лучи горячего солнца.       — Я хочу сделать тебе приятно, — Гарам осторожно прикоснулась к поясу на талии Иоанна и стала медленно его развязывать.       Он, чувствуя, что его лицо горит огнём, должно быть, выглядел ужасно глупо и незрело, и едва ли он мог чем-то поразить столь искушённую девушку перед собой.       — Если я сделаю что-то не так, — торопливо возразил Иоанн, пока ещё мог связать пару-другую осмысленных слов, — не злись. Научи меня, как правильно.       Ах, да, блуд это один из…       Она тихо рассмеялась, наголову разбив наползающий поток угрюмых измышлений.       — Не отворачивайся, — Гарам мягко приподняла его лицо за подбородок, заставив посмотреть ей в глаза, — это не понравится никакой девушке.       Было слишком жарко. И приятно. Её медленные движения, горячее дыхание, безмолвные ненавязчивые подсказки, язык и губы, оставляющие влажный след на его теле везде, куда отправляются. В голове разразилась пылающая и пульсирующая бездна, и она набрала обороты, когда девушка делала глотки вина из принесённого кувшина и вливала их в рот. Мир пустился в какую-то странную пляску, плыл и качался кораблём на невидимых волнах, и в его стенах совершенно нечем было дышать про открытом настежь окне. Жарко, хоть и солнце должно было подняться из-за горизонта не скоро.       И в ней тоже — было жарко, влажно, и голос вообще не слушался своего хозяина.       К обеду Иоанн проснулся и стыдился себя недолго — нечего стесняться сделанного выбора, коли это был осознанный шаг и давно уже принятое решение. Впервые от него пахло алкоголем. Он оделся в будничной манере — Гарам благородно оставила его одного, и за это ей сотня благодарностей, — словно ничего не произошло, хотя стоило ночным воспоминаниям прорисоваться перед мысленным взором, его щёки заплели и в паху всё свело судорогой. Замерев посреди комнаты, Иоанн спрятал лицо в ладони, отнял их от себя и пару раз махнул ими перед носом, подгоняя к себе спасательную волну воздуха. Плотный ворот туники стал удушающим, от чего пришлось его оттянуть и расстегнуть две единственные пуговицы — стало легче. И чего только ему хотелось метаться, как запертой в клетке перепуганной птахе? Язык не повернулся бы сказать, что Гарам принудила его, а муки совести, получившие второе дыхание буквально из ничего, затухнут со временем. Он так часто таскался по борделям, что это произошло бы рано или поздно, да и вообще… Не было ли это изначальной целью? К тому же он не девица на выданье, и всё равно не обязан ни перед кем оправдываться за те свои действия, которые никакому живому существу не принесли физического вреда.       Бессмертной его душе разве что, но это — внутренний нравственный вопрос, задвинутый в самую глубокую тень.       А Гарам под утро, кажется, осталась довольна.       На удачу ли, этот увеселительный дом был особенным, и служил не столько цели проституции его куртизанок, сколько рекламе заморских предметов обихода для подогревания тщеславия и жадности зазнавшихся богачей, явно скучавших в своих одиноких просторных домах. У них было всё: семьи, дети, богатство и полная обустроенность, однако же тела их всё равно волоклись туда, где поверх обыденной похвалы торговец получал на несколько часов эфемерное место чиновника, чиновник — воина, воин — повелителя. Стоило только превознести их на ступень повыше той, на которой они находятся, как избалованные покоем и деньгами мужи открывались с другой стороны, и не всегда она была благопристойной. Одних завлекали танцы, вторых — пение, третьи требовали собеседниц, четвёртые — только сексуальных утех, и так список мог тянуться и комбинироваться десятками вариациями. В частности Гарам прекрасно играла на вытянутой лютне и строила из себя в остальном дурочку, неумеху во всём остальном, и ей это на удивление просто прощалось. Ничего нового для Иоанна, что сидел иногда, в самом укромном уголке за ширмой и играл в карты со свободными девушками, не происходило. Их подруги мастерски поддерживали дух соревнования между клиентами, и тогда они требовали всё больших и больших поставок иностранных предметов роскоши, чтобы по возвращении домой претенциозно хвастаться ими перед своими менее сведущими в моде гостями.       Фабио был искусным дипломатом: он тонко чувствовал настроение своих дорогих клиентов и знал, когда следует охладить их пыл, а когда — разжечь огонь: бывало он появлялся вечерами, чем вызывал оглушительный шквал аплодисментов и одобрительных выкриков. Прохаживался вальяжно по коридорам и мимо комнат с раскрытыми дверьми и чаще оставался на первом этаже, где куртизанки зачастую давали большие праздничные выступления. Он слушал, улавливал суть, невзначай интересовался тем, что представляло для него ценность и вертел беседами так, как ему хотелось — то ли проститутки выучились у него, то он у них. Бывало он специально (не единожды) садился на диван спиной к ширме, на первый взгляд похожей на тонкую часть стены, за которой укрывался Иоанн, обращал к себе всеобщее внимание и травил байки и местные сплетни. Девочки в компании Иоанна затихали и молча обнимали его за талию, лежали рядом, пока он сидел в позе лотоса строго ровно, не сгорбливаясь, игрались с его волосами или просто держали за руки — холодные, мягкие и мозолистые. Он замирал, пытаясь постичь смысл двусмысленных реплик Фабио, но ни до чего конкретного как назло додуматься не мог, и ответ лежал в плоскости незнания характера этого человека.       Более того их приватные разговоры были похожи на консультации двух послов, потому как они чинно сидели друг напротив друга, полностью отзеркалив позы собеседников — закинув ногу на ногу и сложив руки в замок на коленях. Первый раз, как и во всяком деле, прошёл для Иоанна неловко и скомкано, а дальше — как по маслу, и всё-таки дистанция в целях безопасности обеих сторон оставалась.       — Расскажи что-нибудь интересное, — начинал Фабио вальяжно и просто.       На низком столе между ними обычно стояли тарелки с закусками и напитки, остававшиеся до самого конца нетронутыми. Что можно было поведать человеку, в ловких руках которого была такая информация, имеющая силу окунуть в грязь и загнать под лавку любого человека в городе? Пожалуй, лучшим решением было поделиться своим наболевшим.       — Я сбежал от тех, кто называет себя моими господами, — Иоанн говорил спокойно с полуулыбкой, — но поскольку мой дом всё ещё находится под их властью, однажды мне придётся вернуться так или иначе.       Фабио спросил с иронией:       — Так плохо жилось?       — Не сказал бы, — Иоанн задумался. — Не сказал бы, что каждый аспект плох. Помимо кандалов мне встретились хорошие люди, мои… Назовём их сверстниками. Да, это подходит. Не помню другого времени в своей жизни, когда бы я так долго оставался с похожими на меня детьми.       — Завидуешь им? — Брякнул Фабио без раздумий.       — Конечно, — признался Иоанн. — У них всё получается как надо. Для них нет ничего такого, с чем бы они не могли справиться или чем бы они не могли овладеть. Мне же нужно много времени, чтобы выучиться чему-нибудь. Но завидую я не для того, чтобы им пакостить, а чтобы заставлять себя не лениться в учении…       — Забавный ответ, — торопливо перебил Фабио, скучавший некоторое время назад. — Когда я дома завидовал своим братьям, — самозабвенно затянул он, — я мечтал только отлупить их любой ценой, любым попадающимся под руку предметом. Получал, конечно, пару ударов розгами, но отцу никак не удавалось прекратить драки между нами.       Иоанн мягко рассмеялся:       — Но где-то же и лупить их надо учиться!       Он, пожалуй, был таким же забавным и милым в глазах господина сего места, как тот зелёный попугай на жердочке позади своего хозяина, который редко чирикал, но когда бы не решился, его песни были мелодичными трелями музыкальных инструментов. И пусть так.       Бордель был под надёжной защитой своих влиятельных покровителей - как, впрочем, и другие ему подобные, и всё благодаря подвешенному языку Фабио. Он умело баловал своих избалованных покровителей и задавал последний писк моды на иностранные предметы роскоши, подстраиваясь или подводя их вкусы под нужные ему цели, выполнимые и вполне достижимые. Иоанну ещё не доводилось говорить с ними напрямую, впрочем он не горел желанием, хотя видел, что умные люди имелись в некотором числе: кое-какое количество приходило лишь для того, чтобы завести с куртизанками разговор об искусстве и философии — ничто другое их не интересовало. И всё-таки он только слушал, наблюдал, и в душе у него откладывались семена занятных размышлений.       Большую часть дня и ночи Иоанн проводил неизменно в компании девушек, которым льстило его бережного отношение к их желаниям и любезным расспросам насчёт того, как у них дела и как они себя чувствуют. Они собирались порой по пять человек или больше в одной комнате, чтобы каждая могла похвастаться и покрасоваться тем, что умеет лучше всего: будь то музицирование, сочинение стихов или нанесение макияжа — каждая была одарена несомненно. В этом цветнике из уст Гарам слова лились точно мёд, и самая обычная фраза звучала мелодией, и вскоре он заметил, что был не единственным её преданным слушателем.       — Тепло любимых остаётся в вещах, когда они покидают нас, — мурлыкая, она тщательно размешивала хну в маленьком горшочке, — но когда и эти вещи покинут нас, что передаст тепло любимых? Только наше сердце. Оно одно способно сохранить тепло ушедших до конца наших дней.       Она попросила Иоанна придвинуться к ней ближе, задрала его рукав и начала писать на его белой коже тонким почерком:       — Прошу, — озвучивала Гарам своим подругам, — оставь ненависть там, куда твоё сердце не найдёт дорогу. Взращивай в своей душе сад милосердия, оказать которое должно этому миру, его людям и его красоте, и ты никогда не останешься в одиночестве.       Фразы эти показались Иоанну путанными, будто никак между собою не связанными, однако же он не выказал сопротивления, и только подул на руку пару раз в ожидании, что так хна высохнет быстрее.       — Это правдиво, — согласилась одна девушка.       — Сложно возразить, — кивнула другая.       Наедине же с Гарам он неустанно учился тому, что доставляло ему наслаждение, будь то поцелуи к шее, оставляющий влажные следы язык, лёгкие прикосновения ловких рук, выискивающие чувствительные точки — вся эта эротическая нежность делала так, что он выгибался в спине от удовольствия и жаждал большего, но всё ещё слишком стеснялся подавать свой голос. Вместо него говорила Гарам, и её слова опаляли жаром даже тогда, когда её исступлённое лицо было поодаль.       — Мне нравятся твои ноги. Они такие сильные и стойкие, потому что прошли тысячи дорог, верно?       Фабио, этот шутник, имел смелость советоваться с Иоанном, обнаружив в его рассказах, что тот болтался с самыми разными купцами от одного конца земли до другого: он с неприкрытым восторгом слушал рассказы своего собеседника, глаза у него искрились неподдельно ярко, и, бывало, он брался что-то записывать. Иоанн имел веские причины сомневаться в том, а возможно ли вообще удивить Фабио своими жалкими шатаниями то тут то там? Юноша был твёрдо убеждён, что мужчина видал поболее, раз уж обнаружил своё место среди пустынных песков и людей совершенно иного темперамента и культуры нежели та, в которой он вырос. Никогда бы Иоанн не поверил, что родной дом мог быть оставлен навсегда позади просто по некоторому стечению обстоятельств.       — Как ты здесь оказался? — Поинтересовался Иоанн как бы между делом. — Неужели ты пришёл в этот город с мыслью, что вот здесь было бы неплохо осесть?       Мужчина задорно рассмеялся и, оторвавшись от упорядочивания бумаг на столе, направился к драгоценному своему гостю.       — Поверь мне, — Фабио ободряюще похлопал Иоанна по плечу, — я живу лучше, чем какой-либо незаконнорожденный сын именитой семьи из всех, встреченных мною до сих пор.       Он уселся по привычке напротив, лаская пальцем прихваченного с жердочки ручного попугайчика, а затем предложил ему кусочек абрикоса. Этот человек не искал сочувствия и не проповедовал мораль своей истории, а говорил так легко и беспечно, будто встреченные на пути трудности, кои наверняка причинили немало боли и страданий, были пылью под его ногами. Он носил только светлые одежды, да и кабинет его был наполнен солнцем и запахом чернил — от чего сейчас или в любой другой столь же спокойный мирный день ему грустить? Должно быть, по прошествии некоторого времени испытанная боль в самом деле ощущалась незначительной, поэтому существовала и такая вероятность, в которой Иоанн тоже оглянется на перипетии своей судьбы и лишь рассмеётся? Хотелось бы на это надеяться.       — На моей родине есть такая шутка, — Фабио состроил серьёзную мину. — Как понять, что ты взрослый? Священники и работорговцы потеряли к тебе интерес.       — И сутенеры, — выпалил Иоанн.       — И сутенеры! — Согласился Фабио.       Оба взорвались смехом и хохотали до тех пор, не в силах сказать друг другу ни слова, пока у них не заболели живот. Почему-то Иоанну это показалось невероятно смешным, уморительно смешным. Никакой обиды между ними не повисло, последняя шутка не относилась лично к Фабио, но к тому Фабио, более неопытному и юному, которому довелось испытать на себе её сущностный ужас. Злая шутка, дрянная и гнусная до костей, но та, что помогает снизить давление произошедшего ужаса — к себе применима, но на других испытана быть не могла по моральному признаку. Красивейший зелёный попугайчик тем временем повис на кусочке фрукта, и таким его усадил Фабио на ребро ладони Иоанна.       Птичка была прекрасивая, и ему захотелось как-нибудь заиметь такую дома.       — Ещё… Мне нравятся твои бёдра. Такие крепкие от того, что часто скакал на лошади , куда глаза глядят? Но больше всего мне нравится сидеть на них.       Иоанну везло и далее: он удивлял чувственной игрой на музыкальных инструментах, и когда девушкам этого показалось мало, они любезно научили его петь песни, разумеется, о любви, печальной, нежной, всепоглощающей и трагической. Недолго им пришлось его уговаривать, поскольку сам он принудил себя перестать трусить и научиться чему-нибудь путному, однако в упор не замечал очевидного. Он бессознательно продемонстрировал удивительную способность сначала повторить безошибочно сыгранную мелодию, а затем самому сочинять и песни и музыку. Многие вечера он проводил с непостоянными компаньонками, соревнуясь с ними в музицировании, и девушки пребывали в восхищении, хотя некоторые шептались между собою, что хозяев гость, мол, хвастается и бахвалится, ведь до этого был нерешителен и скромен, а тут вдруг такие дарованные небом способности. Ничего примечательного в себе, как это часто случалось не только с ним, он не видел в упор.       «Интересно, — иронично думал Иоанн, — это считается за работу в борделе? Теперь я тоже куртизанка?»       Наедине с собой он искренне рассмеялся.       — Мне нравится твой живот. Такие упругие и красивые мускулы спрятаны за кучей одежды…       С Гарам, её смешками, загадочной улыбкой и пронзительным взглядом всякий мыслительный процесс отключался напрочь, но с Фабио он пересобирал и обдумывал старые рассуждения заново под новым углом. Однако редко, оставаясь в одиночестве, Иоанн думал, сосредоточенно и тревожно, пуская в голову сорняки негативных мыслей, чем же обойдётся в итоге его беззаботное пребывание в этом доме наслаждений, где каждый день был наполнен беззаботной лёгкостью и спокойной безмятежностью. Чем придётся расплатиться? Страшно даже представлять, и всё-таки следовало быть готовым если не ко всему, то к наиболее возможным вариантам развития событий. В раздумьях о них он иногда даже ходил по своей комнате одеревенело, пережёвывая в уме одни и те же тревоги. Пока ничего не случилось, нельзя загонять себя в ловушку бессмысленного страха — вывод, выверенный годами и мудрыми учителями. Но однажды Фабио вызвал такой шторм и молнии, чтобы ненадёжное судёнышко Иоанна перевернулось брюхом к верху, и последний наконец научился сносно плавать.       — Иногда ты выдаёшь столь унылые и непонятные мысли, что я гадаю, как они появляются в твоей голове, — рассуждал Фабио вслух текучим, словно мёд, голосом, как бы несерьёзно. — Выглядишь не старше пятнадцати, а мыслишь как плешивый старик. Ты молод и силён, и кровь в твоих жилах должна бурлить, разве я не прав?       Ничего необычного не предвещало: сидели друг против друга, как и всегда, оба вспомнили минутой назад детство. И тут Иоанн уставился на него во все глаза, стал похож на выброшенную на берег рыбу и не мог сказать ничего вразумительного.       — Я…       И что следовало возразить на это?       — Ну да не бери в голову, — Фабио отвёл до того пристальный взгляд и помахал ладонью, — я не говорю, что попытка отставать спокойным всегда и везде — это плохо. Ты прошёл длинный путь, возможно, иного исхода быть не могло. И всё-таки, — тон его стал твёрже и настойчивее, пытливые глаза вновь метнулись к собеседнику, — мне кажется, что тебе стоит быть более… Открытым. Ко всему. Буквально.       Иоанн молчал, но в безмолвии его были волнение и жажда ученика до новых и опасных знаний.       — Я имею в виду, может ты и не замечаешь за собой, но иногда я вижу, как ты натягиваешь на себя какие-то эмоции, которые будто должны тебя защитить от неприятного. Но неприятного, как ты мог уже понять, в жизни очень много, и если твои маски не станут естественным продолжением твоих мыслей, они срываются очень легко. И что тогда будешь делать? Понимаешь? Если ты ехидничаешь в ответ на издевательство, то в голове у тебя должно быть разъедающее гада ехидство, а не, — тут Фабио изобразил страдальческий голос, — «ах, он оскорбляет меня, и он не прав. Какой нехороший заблуждающийся человек, как жаль его!». Заблуждаться, мой милый друг, это всегда выбор, — вновь твёрдая скала убеждения, обрушенная на обучающегося.       Стоять перед ним голым или продаться в этот чёртов бордель по самой низкой цене Иоанну было бы в сто крат легче, чем наблюдать, с какой кропотливой точностью в нём ковыряется тот, кто лишь разговаривает с ним откровенно от скуки, чтобы, так сказать, разбавить повседневную галиматью с торговлей. Белый, белый презабавный попугайчик. Сердце в груди Иоанна заходилось в бешеном неуёмном ритме, а холодные ладони взмокли, благо перчатки давно были приучены это скрывать. Он болезненно осознал, что теперь уж никогда не угонится за пониманием хода мыслей мужчины напротив него.       — А ты не сдерживайся. Жить тебе долго, — продолжил Фабио, отвлёкшись на сладкий десерт перед собой, — уверен, очень долго. Ты умный и нигде не пропадёшь, но стоит ли быть таким напряжённым из-за всяких мелочей? Как бы сказать, это только вредит и твоему телу и твоему делу. Переживаешь из-за своей внешности? — Он ткнул пальцем в свои пряди волос. — Брось это. Чем больше ты сам будешь акцентировать внимание на том, что считаешь недостатком, тем заметнее он становится. Хочешь спрятать — выстави напоказ, это я по себе знаю.       Вдруг всякая забава с его лица испарилась, глаза словно почернели за опрокинутой на них кудрявой чёлкой, и взгляд стал мрачным и вдумчивым.       — Это не кончится, — Фабио грозно ухмыльнулся, обнажив хищный оскал, — вообще никогда не кончится. Поэтому ты, как самая настоящая белая ворона, либо становишься достаточно сильным, чтобы быть неприкосновенным вне зависимости от места и окружения, либо прячешься в тени. Я выбрал, и тебе тоже советую.       Он точно и безжалостно давил на уязвимые места Иоанна, и единственное, что тот мог сделать, это банально не скатиться в истерику, не подпрыгнуть на диване и не убежать с дикими криками, что всё не так. Но Иоанн только впился ногтями в ладони, сложенные как всегда на животе, и не шелохнулся. Столь жёсткими словами с ним не разговаривал даже Ганбаатар: о, он-то теперь будет вспоминаться весьма обходительным.       — В запертой комнате, полной волков, нужно уметь разорвать глотку каждому, — закончил жёсткий урок суровый учитель.       Вот так ты, Фабио, чувствуешь себя в окружении своих влиятельных покровителей?       — Понятно, — выдавил Иоанн, кое-как поднявшись и зашагав на ватных ногах к спасительному выходу, — я подумаю над этим.       Фабио расхохотался издевательски и презрительно:       — Он подумает…       Всё это время по Иоанну будто возили каменный вал из стороны в сторону — настолько он выполз из кабинета Фабио разбитым и иссушенным. Иоанн чувствовал себя так, как наверное чувствует выстиранное в реке бельё, хорошенько натёртое и взбитое грубыми руками: сравнение, конечно, никудышное, не передающее десятой доли испытанных чувств. Он добрался до своей комнаты словно призрак, тень, крадущаяся по стене в тёмном безмолвном коридоре, и до его слуха не доносился привычный шум вечерних увеселений, разговоров и музыки. Во всём огромном мире он остался один, и потолок вот-вот рухнул бы ему на голову вместе с небесной тяжестью, но вот его испуганные глаза встретились с зазывающими глазами Гарам. Она сидела у окна, очевидно ожидавшая его какое-то время, и её стоило только в её взгляде заплескаться обеспокоенности, как Иоанн, силой натянув искусственную улыбку на губы, произнёс едва заметно дрожащим голосом:       — Не знаю, почему, но…       Он знал причину и он врал откровенно и глупо — всё было написано на его искажённом гримасой отчаяния лице, — но он размяк, растёкся, развалился, как надолго погружённый в воду хлеб, с тем отличием, что остатки разума били набат в попытке не пуститься в слёзы и не сжиматься в ком.       «Слабак, — запротестовал внутренний голос, — закрой рот и не позорься.»       — Сегодня я хочу побыть слабым, — с этим откровением Иоанн тяжело повалился на кровать, на спину, чувствуя себя так, словно земное притяжение приколачивает его гвоздями. — Я не хочу вспоминать откуда я пришёл и каков мой долг. Только сегодня… в мыслях я не хочу называться именем, дарованным мне.       «Это так глупо.»       Он говорил «сегодня я хочу быть слабым», но Гарам слышала понятное и чёткое «я хочу отдохнуть», «я устал» и «пусть никто меня не трогает». Она соскользнула кошкой с насиженного места и тихо закопошилась у столика, пока Иоанн страстно признавался самому себе в том, чего же ему так сильно хотелось. Запертая дверь отделила его от всего дома, города, пустыни и известного человеку белого света, от того не стыдно было желать передышки, короткой и блаженной, лишённой подозрений, паранойи и обострённой осторожности. Вообразить, что в эту конкретную ночь можно спать без ножа под подушкой и меча под рукой, напряжённо прислушиваясь к каждому подозрительному звуку на улицу.       Всё для того, чтобы в голове ещё ярче и яснее билось оглушительное и всепоглощающее «ОН ПРАВ».       ОН ПРАВ.       ОН ПРАВ.       ОН ПРАВ!       Вдруг Гарам села на него сверху и прильнула к нему всем телом, тёплым и благоухающим, её волосы и звенящие в них колокольчики опустились ему на грудь. Она нежным жестом провела тыльной стороной пальцев по его лбу, придерживая кисточку для письма, и её губ коснулась хрупкая полуулыбка.       — Закрой глаза, — мягко попросила она шёпотом. — Сегодня кроме нас с тобой нет никого в целом мире.       Холодная краска коснулась разгорячённой кожи, и Иоанн, подчинившись её просьбе, ухватился за это ощущение, как за спасительную соломинку, начав исступлённо следить за движением кончика кисти.       — Желаю тебе не встретить злого пламени на твоём пути, — певучий голосок Гарам обволакивал его слух, — джиннов обманчивых и страстных; да не будет взор твой затуманен лестью и ложью, тем, что только кажется злом, и тем, что только кажется добром. Да будут сиять над тобой звёзды в безлунную ночь, подобные тысячам солнц, что осветят твою дорогу в темнейший час и не позволят сбиться с избранного пути.       Наконец девушка отложила кисть в сторону и обняла Иоанна, обвив его шею руками и погрузив пальцы в его волосы.       — Любимый, — с упоением заговорила Гарам, прижавшись щекой своей к его, — открой своё сердце миру и он откроется тебе в ответ райским оазисом, каким замыслил его Бог. С того момента ни один день твой не будет брошен понапрасну в реку небытия.       Голова у Иоанна кружилась ужасно, но не ответить на девичью близость было теперь уже непозволительно: он обхватил её тело руками и переверну вместе с собой на бок, не разжимая объятий. Поле его мыслей освободилось от жужжащего потока сознания, как Иоанн того и желал, однако он уснул, не заметив этого.       Слишком многое должно было осесть в нём и найти свою «полочку».       Время всё шло и шло, перешагивая недели и месяцы, точно хворостинки в лесу, и Фабио держал слово, данное в первый день их знакомства, не спрашивая ничего взамен. После знаменательного разговора, перевернувшего внутренний мир Иоанна вверх тормашками, Фабио разговаривал с прежним дружелюбием и заинтересованностью, хотя юноша ожидал увидеть по меньшей мере разочарования. Иоанн никак не мог взять в толк, каким образом мужчина сочетал в себе жёсткость непреклонного мудреца и праздную весёлость городского распутника. Сову и чашу вина держит одна и та же рука, да? Так ли уж несовместимы были две эти грани? Напротив же, обе они шли в гармонии рука об руку, не испытывая никакого противоречия — этот занимательный вывод привёл Иоанна в искренний восторг.       С другой стороны целой забавой — с попустительства Иоанна — стали записки хной на коже, и хотя девушки не могли оставлять надписи друг на друге, он не имел против них возражений. Ему нравилось в часы затишья рассматривать эти кривые завитушки на своих руках и лице, вызубривая досконально то, что они значили и какой смысл имели все вместе. Ему странным образом нравилась эта маленькая культура романтических посланий, адресованных как будто бы ему, но в действительности подходящая возлюбленным где бы то ни было вообще. В очередной раз смотря в зеркало, на душе у него становилось необъяснимо легко и вольно, и тело наливалось такой силой, что способно было сдвинуть земную твердь.       — О, луна. Целуй не губы, но душу, прикасайся словами бережно к сердцу, кончиками пальцев — к её изгибам; открытая, беззащитная, она, душа, струится словно дрожащий на ветру полупрозрачный занавес, укрывающий хрупкую сущность; о, не причиняй новой боли там, где уже болит и не создавай других ран: омой, залечи и помоги встать — это то…       Одна из девушек перебила её, и Иоанн, подставивший правую щеку, не узнал голоса, в котором скользила, к его удивлению, стальная твёрдость:       — … малое и вместе с тем великое, что, не ожидая благодарности и почести, может сделать человек.       Гарам заговорщически хохотнула, в её взгляде сверкнул вызов:       — Решила присоединиться, сестра?       Другие девушки захихикали, вторя своей харизматичной подруге, и одна юная девица пропищала:       — Твои слова не похожи на любовь. Скажи что-нибудь романтичное, Мушира!       Та задумалась, приложив руку к лицу, и не больше чем через полминуты заговорила нарочито кротко, стараясь сгладить предшествующий свой выпад и заткнуть подруг за пояс:       — Любимая на ночь или на год — не умаляй нежности к ней, сколь бы строптивой она не была. Менее капризный цветок, стойко переносящий изменения погоды, тянется к лучам солнца сразу же, как только оно появляется из-за ширмы бури.       Спустя полгода руку этой же девушки держала Гарам перед скорым отъездом Иоанна дальше на запад, стоя в трёх шагах от него с широкой хитрой улыбкой и не замечая снующих вокруг рабочих, снаряжавших верблюдов в путь. Подруга её была выше самой Гарам на полголовы, облачена в коричневые развевающиеся на ветру одежды и, подобно Иоанну, скрывала своё лицо за глубоким капюшоном. Он собирался продолжить своё путешествие без сожалений, поскольку этот праздник наваждения в любом случае не мог длиться вечно, и нутром чуял какой-то неясный подвох, спрятанный за плутоватыми словами:       — Как ты помнишь, это моя сестра. Она поедет кое-куда с караваном и с тобой.       Девушки удалились из поля зрения Иоанна, о чём-то по-девичьи перешёптываясь между собой, и вместо них возник Фабио, материализовавшись из воздуха прямо за спиной парня. Иоанн натурально подпрыгнул, чем заметно повеселил хозяина, и на прощание тот сказал странное:       — Как хорошо, что ты уходишь, — его руки тяжело похлопали Иоанна по плечам. — Теперь я до конца своих дней могу думать, что ты ешь досыта и живёшь долго в абсолютном достатке.       На этом он удалился, даже не махнув рукой и не обернувшись, скрылся в возведённых его руками стенах и цветах — будто и не было его вовсе. Они расстались так странно и вместе с тем легко и непринуждённо, что происходившее в доме Фабио могло бы оказаться наваждением и бредом больного сознание, однако воспоминания и эхо ощущений во всём теле доказывали, что ничто из испытанного не было фантазией. Конечно Иоанн не ждал слёзных прощаний, но можно же было проводить его с большим теплом? А впрочем едва ли он имел право просить что-либо у тех, кто без всяких подоплёк, так и оставшихся лишь в его голове, дал ему кров и еду, ничего не требуя взамен.       Глядя на ворота в последний раз, он подумал, прижав ладонь к сердцу:       «Спасибо, спасибо всем вам.»       Гарам напоследок лишь дерзко улыбнулась и провела легонько пальцами по его щеке к подбородку.       — Но больше всего я бы хотела повиснуть на твоей шее и больше ни о чём не думать.       Попутчики в этот раз оказались молчаливыми и прагматичными, что Иоанн воспринял благоприятно, как возможность побыть наедине с собой и с толком поразмыслить о том, что с ним произошло. Однако ушах у него до сих пор стояли музыка и песни борделя, в памяти накрепко отпечатался запах роз и шафрана, да и руки вряд ли забыли все разученные им мелодии. Иногда он ловил себя на мысли, что ему до ужаса хотелось напеть или сыграть какую-либо песню, часто печальную и полную несчастной любви, но ни время ни место не были подходящими. Более того где бы он нашёл нужные музыкальные инструменты? Тогда упорный голос в голове читал наизусть разученные романтические строки, не требующие никакого претворения в жизнь, и Иоанн постоянно находил в них приятную сердцу щемящую тоску по тому, чего он не знал и не чувствовал. Спустя несколько недель путешествия надписи на руках и лице сохранились, хоть и стали полупрозрачными — угасающие свидетельства реальности его пребывания в доме, полном искусства разной величины и значения.       Память Иоанна услужливо отправляла его в комнаты куртизанок, где по утрам солнечные лучи становились пленниками цветного стекла, а вечерами царило удивительное запустение, покуда как вся жизнь сосредотачивалась на первом этаже. В действительности же он задумчиво смотрел в свою тарелку, сидя одиноко за столом уличной закусочной в очередном пёстром городе, но на самом деле никакого одиночества не ощущал. Ощущения, что девушки прикасаются к нему горячими мягкими руками, вкус поцелуев и близости, никак не теряли яркости, из-за чего Иоанн не сразу понял в какой момент напротив опустился знакомый, даже слишком хорошо, силуэт, облачённый в нейтральные бежевые одежды. Озорной и пристальный взгляд зелёных глаз всё прояснил, и мираж, в котором Иоанн счастливо пребывал, растворился, будто пущенная по ветру пыль.       — Опять ты, — устало констатировал он. — Ладно, о чём ты хотел поговорить? Выкладывай.       Не было оснований оправдываться или выяснять, сколько времени этот человек сидит напротив, или, быть может, следил за ним от самого дома удовольствий: Иоанн полагал это совершенно малозначительным и, более того, скучным. Взгляд разительно Керуша переменился, на шее заиграли желваки, а кулаки на столе сжались — острая реакция человека, который лелеет в своём сердце лишь ненависть и сгорает от неё. На лицо его набежала тень, и он прорычал как зверь, прижавшийся к земле и загнанный в угол:       — Этот человек… чем он занят?       — Как предсказуемо, — разочарованно выдохнул Иоанн, не выказав раздражения. — Считаешь, я ему в рот заглядываю? Мне совершенно неинтересно чем он живёт и что делает, я знаю одно — мы возвышаемся и мы падаем, на этом всё. Вот и он тоже упадёт. И я подожду столько, сколько потребуется.       Керуш сжал зубы и терпеливо дождался, пока Иоанн прожуёт часть странного варева из мяса и подливы в своей тарелке и продолжит говорить. Сколько бы Керуш не буравил его пристальным уничтожающим взглядом, это нисколько не беспокоило и не давало ему повода к спешке.       — Конечно, — выдохнул Иоанн, — тяжело сказать, что будет завтра. Может он сдохнет действительно завтра, а может через сто лет — один Господь ведает его судьбу. Как тебя там, Керуш? — Наконец он обратил полноценное внимание на своего горячего на голову собеседника. — Не забивай себе голову тем, что ещё не произошло. Рассудит нас только история. Надеюсь на этом я удовлетворил твоё любопытство?       Керуш ухмыльнулся и внезапно расхохотался так, что привлёк внимание каждого добропорядочного прохожего в радиусе видимости. Конечно тот факт, что окружающие смотрели на него, как на безумца, ни капли его не волновал.       — Да, с тобой интересно почесать языком. Раз такой умный и прозорливый, иди и выживи, а потом расскажи, как там этот высокомерный господин пропашет носом землю!       — Обязательно, бегу и падаю! — Иоанн закатил глаза, поднялся из-за стола и пошёл было к каравану.       Керуш крикнул вдогонку, не подразумевая ничего серьёзного:       — Кстати, как за тот удар платить будешь?       — Могу ещё раз вмазать! — Не оборачиваясь, отбрыкнулся Иоанн, пожав плечами и разведя руки в стороны.       Он понадеялся, что более не повстречает этого наглого и слегка безумного парня какой-то промежуток времени, и чем дольше сей промежуток будет длиться, тем лучше.       Дорога снова опустела, и в друзьях у Иоанна (наконец) остались одни лишь звёзды, эти драгоценные маленькие камушки, которые усыпали небесную гладь еженощно и были неизменным ориентиром каравана. Он и парой слов не перекинулся с девушкой, что путешествовала вместе с ним в компании покорного прислужника, да и вообще редко разговаривал со своими попутчиками, если для того не было объективной необходимости. Оазисы и города сменили друг друга, когда его вереница навьюченных верблюдов съехалась с обозом пустынников, и судя по тому, как предводители обеих групп раскланялись друг перед другом, явно знакомые, встреча была когда-то ими запланирована. Потом охранники и слуги замельтешили меж животными и повозками, о чём-то перешёптывались и всё повторяли «господин отказался, господин не желает»: очевидно так носились над кем-то очень богатым и уважаемым, что, впрочем, не входило в сферу интересов Иоанна, и он предпочитал не греть уши над торопливыми человеческими разговорами, а заниматься делами. Мало что ли на свете богачей? Ему в любом случае не грозит обрасти золотым жиром и собрать гарем - нрав слишком уж для этого неподходящий.       После ужина он отделился от основной людском массы и, не теряя её из виду, отдалился на некоторое расстояние, чтобы побыть наедине с собой. Пряди светлых волос выбивались из-под капюшона, но Иоанна это мало волновало: он вглядывался в ту сторону пустыни, откуда пришёл, и позволял осторожным порывам ветра забираться в рукава и обиженно теребить пояс, поскольку капюшон на голове на голове удерживался правой рукой. Иногда до носа всё ещё доносился запах жареного мяса. Ему всё ещё не верилось, что он сам преодолел огромное расстояние среди гор, равнин и песков, пользуясь лишь своими ограниченными знаниями и действуя так, как ему казалось будет верно. Если он способен собственным разумом проделать столько удивительных вещей, сохранив самого себя от посягательств болезней и чужого меча, то следовало быть уверенней, верно? Судьба достаточно водила его чудесными незнакомыми дорогами и знакомила с удивительными людьми для того, чтобы он поверил в себя и не дрожал перед всякой мелочью. Иоанн усмехнулся, приметив в себе ранее не свойственную ему двойственность: то он готов взобраться голыми руками на самые вершины, то он искусывал губы в кровь от раздирающих сомнений — это раздвоение ощущалось противоречиво. Были ли его душевные порывы двумя сторонами одной медали, о которой часто говорили мудрецы? Рациональное начало в нём не принимало этого и со скрипом, будто это не поддавалось обыкновенной логике. А человек в общем-то редко за нею следует, отдаваясь чувствам со всей страстью, и Иоанн, рождённый человеком, не мог быть исключением.       Он бы просидел так до глубокой ночи, взвешивая «за» и «против», если бы рядом с ним не раздался дребезжащий старческий голос, похожий на крысиное шипение:       — Пурпур в твоих глазах, должно быть, единственный в своём роде.       В пустыне, что днём была раскалена до жаровни, зудящие слова старика будто окатили Иоанна ледяной водой, и его рука сразу же ухватилась за рукоять меча.       — Люди не видят фиолетовый, — сквозь зубы напряжённо проскрежетал Иоанн, — только синий. Старик, ты кто такой?       Мужчина рассмеялся, задохнулся удушливым кашлем и с болезненным хрипами опустился рядом, скрестив ноги и не выпуская из руки трости. Сколько бы не вглядывался, Иоанн, коего бросило в пот полминуты назад, не мог разглядеть черт старика, а из-за полога увесистого капюшона вываливалась лишь пышная седая борода.       — Как ты и сказал, я всего лишь старик, — прохрипел старец. — Не больше и не меньше. Моё время пока не истекло полностью, и, быть может, я смогу предложить тебе его мудрость?       — Валяй, — небрежно бросил Иоанн с показательным равнодушием.       «От того, что я его послушаю, с меня не убудет, — подумал он бесстрастно.»       Мужчина тяжело откашлялся, прикрыв рот рукавом робы из нескольких слоёв ткани, шмыгнул и начал своё поучение:       — Тогда послушай меня, парень. Выслушай эту старую рухлядь, многое повидавшую на своём нелёгком веку.       Старик, подобравшийся совсем близко, положил костяную руку в тёмных пятнах на солнечное сплетение Иоанна, и наконец юноше удалось уловить в его лице полуслепые серебристые глаза, обрамлённые складками морщин и тучными бородавками.       — Перестань сдерживать свои чувства, — прямо и без обиняков заговорил мужчина, — не бди их и не бей по ним палкой каждый раз, когда они проявляются. Проживай их в их время и место, иначе они сожгут тебя дотла и ты не сможешь восстать из этого пепла.       Иоанн беспомощно смотрел на свои облачённые в перчатки ладони и не мог вымолвить ни слова против. Не сдерживаться значит? Фабио говорил то же самое, да и вообще Иоанн не впервые слышит наставления о том, что ему следует быть более эмоциональным и не держать всё в себе, в особенности что-то снедающее его и рвущее изнутри. Неужто это в самом деле написано на его лице таким очевидным образом, что люди любого народа понимают, что у него на душе, лишь единожды взглянув на него?       — Ну, как ты считаешь? — Не унимался старикашка, поддерживая парня за плечо цепкими пальцами. — Нужно ли дать себя на пожирание чувствам, которые оставят тебя, когда ты выпустишь их наружу?       Если их не сдерживать — это конец, крах, опасность и крайняя степень неосторожности, безответственность и риск для жизни. Как можно пойти на это, когда ты совершенно один и не имеешь возможности ухватиться за крепкую руку друга? Просчитывая всевозможные варианты развития значительных и не очень событий, очень просто довести себя до банального безумия и паранойи, а ступать по пути крайней осмотрительности — значит ограждать себя от этой тревоги. Но и не…       — Когда выпустишь их наружу, — монотонно повторил Иоанн, чувствуя, как к горлу подбирается ком.       Он откинулся назад на спину, почувствовав, как усталость подложила ему в рукава и под каждую складку одежды тяжеленые мешки с песком, и те пригвоздили его к земле и не давали шелохнуться. На груди лежал невидимый камень, от чего дышать со всей полнотой было невозможно, и образ разукрашенного фиолетовым, тёмно-синим и чёрным цветом неба заполнил его голову, разогнав беспокойство. Почему кровь не кипит в его жилах? Ответ был как простым, так и сложным одновременно: когда-то ему пришлось выживать, и вряд ли найдётся дурак (да найдётся!), что осудит его за выбранный метод, одна теперь, когда этого не нужно делать, возможно с чего-то следовало бы начать… Не стесняясь разложить напоказ все тревоги и радости, показав их равными и рассмотрев пристально, когда через слова они обретут ясную форму. Конечно, первой полезла скорбь и запихала в горло Иоанну тугой грязный ком скопившейся смеси печали и отчужденности. Он не заметил, как в уголках глаз скопились слёзы и проложили влажные короткие дорожки по его вискам, а голос в раз сел:       — Иногда я спрашиваю: за что мне то, что я пережил? Какие грехи я совершил, что мне пришлось разлучиться с моими родителями, сёстрами, братьями и учителями? Я точно знаю, глупо вопрошать над свершившимся…       — Эти вопросы нисколько не глупы, — перебил старец внезапно решительным тоном, — они помогают найти смысл там, где его будто бы не было заложено.       — И всё же…       Столько имён осело на языке болезненными мозолями.       — Почему… Почему Тархан должен был обязательно умереть? Почему Шехрине так равнодушна ко всем вокруг и к себе в том числе? Почему она не жалеет себя? Почем Лин Шу должна была прозябать в швейной каморке? Почему Сяо Мей принуждена была голодать и платить в казну последнее, что у неё было? Бао Ян, Мин Ли… Они были так молоды, но всё равно умерли от болезни, с которой справился бы лекарь — так почему? За что так жестоко расплатился Адиль? А Кирам? За какие преступления страдала Рухия?…       И ещё сотня почему, что готовы были литься бесчисленным множеством, так и не находящим ответа. Иоанн сжался на песке и чувствовал себя таким маленьким и жалким, каким себя чувствует наверное таракан, придавленный весом человеческой ноги. Песок под его головой стал мокрым и начал липнуть к волосам.       — Неужели, — проскрипел Иоанн, громко шмыгнув носом, — нет никакого способа нам жить в мире и не причинять друг другу боль? Скажи, старик, зачем копить богатство, не помогая другим, и зачем совершать дурное, зная, что для кого-нибудь это обязательно — нестерпимая боль? Почему бы просто… не помочь?       Старик легонько похлопал пальцами по макушке Иоанна, не торопясь с ответом.       — Мальчик мой, человек ненасытен по своей природе, — голос мужчины своим мерзким старческим скрежетом разбудил бы всю пустыню. — Сколько не дай — всего мало, сколько не произноси хвалебных речей, сколько мира не клади к ногам — этого не будет достаточно. Дай ему всё — то не будет ему желаемо… Жалкие, стенающие, хватающиеся за золото…       Вдруг он горько усмехнулся.       — Ты не замечал за собой подобного?       — Замечал, — честно признался Иоанн. — Но если мне приедается дорогое блюдо, я начинаю есть только пустые лепёшки и мясо, а через некоторое время возвращаюсь к тому, что мне нравилось. То блюдо… Оно снова становится вкусным.       — А у тебя сильная воля, — с нескрываемым восхищением сказал старик, — она не каждому дана. Гордись. Ведь тех, кто обвесил себя золотом и вымостил дорогу к дому драгоценными камнями, остаётся лишь жалеть. Богатства всего мира не утолят их жажду, а всевозможные телесные наслаждения не принесут удовольствия. Вот кого в действительности нужно жалеть, не бедняков.       Старик так старательно и выразительно говорил о себе, что Иоанн наконец-то это понял — лучше поздно, чем никогда.       — Так что же с ней делать? С этой жаждой? — Спросил Иоанн с надеждой разрешить непростую загадку.       — Она с нами навсегда, — не раздумывая ни секунды, отвечал мужчина, — и каждый человек рождён для того, чтобы найти свой ответ. Для одного — это аскеза, для второго — пара фиников, для третьего — здоровый ребёнок на руках.       Иоанн перебил его:       — Последнее мне недоступно…       — О, парень, доступно ещё как! — С весельем в голосе произнёс старик. — Но ты ещё слишком мал, чтобы осознать это.       Значит главное — добродетельный выбор каждого без какой-либо универсальной формулы для всех. Иоанн не стал требовать дальнейших объяснений, а просто перевернулся на бок и закрыл глаза, благо дремота давно утяжелила его веки.       Старик всё кряхтел рядом какую-то неизвестную колыбельную, убаюкивая больше самого себя, а в голове парня было священное ни-че-го. Он спал так крепко и сладко, и к рассвету будто пришёл в себя, а не просто пробудился, ведь всю ночь ему снилось что-то яркое, неразборчивое и суматошное: картинки мелькали перед внутренним взором, и всё-таки ни одну из них не получилось поймать и разглядеть как следует.       К полудню, переделав все требуемые от него обязанности, Иоанн обнаружил в себе замечательную перемену: стоило только высказать то, что мучило его долгое время, как ни одна болезненная мысль не выходила на неравный с ним бой. Он намеренно пытался мусолить их, вытягивать из своего потаённого логова, однако как не старался, те элементарно не вели по кривой дорожке к натянутым самобичеванию и печали.       К третьей ночи бесед со стариком в голову Иоанна забрались озарение и осознание: время, которое он ждал, пришло.       — Знаешь, я хочу начать новую жизнь, — сказал он уже знакомому более менее старику, вновь сидевшему рядом с ним под слабым светом полумесяца.       Иоанн помолчал минуту: старикашка чуть выпрямился, показывая, что готов слушать молодого парня. Иоанн не спеша продолжил, вкладывая как можно больше уверенности в свой робкий голос:       — Я выбрал себе новое имя.       — И какое же оно?       — Это…       «Нет, — сказал себе Иоанн, — так неправильно. Нужно говорить твёрдо и громко. Не тихо.»       — Иван Брагинский.       Он ещё пару секунд собирался с мыслями, но не допустил, чтобы в воздухе зависла пауза:       — Иван — в честь смелого и достойного человека, защитника слабых и обездоленным. Брагинский — тут пусть все будут одурачены значением этой фамилии. Одни найдут в ней благо, другие — дурное. Каждый увидит то, что хочет — по-другому не будет.       Понимал ли укрытый старец значение произносимых им имён и смыслов? Вряд ли, однако участие в его тёмных глазах было самое живое, неподдельно искреннее. Иоанн набрал побольше воздуха в грудь и декларировал:       — Клянусь, я никогда не буду убегать, не буду отворачиваться от неприятного, не буду внимать лживым речам тех, кто лишь носит маску добродетели. Я не буду молчать и не буду закрывать глаза только лишь потому, что мне не нравится видеть скверну. Я не буду сдаваться, не пройду мимо нуждающегося, не брошу обездоленного и не воспользуюсь слабостью проигравшего.       Он шёл к этому долго, где-то медленно, где-то — полз, теряя и собирая себя снова и снова по крупицам и наиболее добродетельным частям, как искусную мозаику. Было произнесено слишком много «не» и в лёгких закономерно кончился воздух от внезапного порыва воодушевления. Иван набрал в грудь побольше воздуха и проговорил чётко, без единой запинки:       — Мне плевать, что меня ненавидят, что на моё добро будут отвечать злом, что в спину мне будут лететь только злословие и ножи. Я отвечаю лишь перед своей совестью и перед Богом, ни перед кем другим отчёта держать не намерен. Я буду честным, верным и милосердным. Я клянусь быть великодушным, сострадательным, отзывчивым и бескорыстным. Клянусь! Я сделаю всё, чтобы не опозорить моё новое имя! Мужчина напротив засмеялся, расхохотался с бешеным восторгом, и сохранить каменное решительное лицо парню было сложно пару мгновений: минув их, он более не сомневался в том, в чём торжественно поклялся перед старикашкой и иными безмолвными свидетелями.       — Правильно, юноша, правильно! — Старик приглушённо захлопал в ладоши, будто перед ним разворачивалась потешная картина. — То верный выбор!       Иван Брагинский рассматривал котёл молочных звёзд над головой всю ночь напролёт, пока усталость не сморила его и не увела во владения сновидений.