Реминисценция тени

      Довольно много времени прошло с тех пор, как Иван чувствовал себя паршиво и отвратительно беспомощным, буквально размазанной лепёшкой неизвестно чего и непонятно на какой поверхности. Подперев голову рукой, он думал, что лицо, должно быть, у него белее мела, вымазанное непроизвольными слезами и соплями, и при одном только случайном взгляде вызывал приступ рефлекторного испуга. В ведре между коленями плескался и едко вонял вчерашний ужин, небогатый и сытный, поскольку парень знал, чем конкретно закончатся его ночные эксперименты с анатомией, ставшие уже неотъемлемой частью его пребывания в Александрии.       Прислонившись спиной к стене заднего двора, он злился на себя и рвотные позывы, предательски издаваемые его телом каждый раз, когда ему приходилось заниматься вскрытием человека — делом по меркам общественности преступным, недостойным и от того совершаемым в глубоком подвале под надёжным покровом ночи и присмотром умудрённого наставника. Тренируя в себе баранье упорство, он не собирался сдаваться и бросать начатое из принципа и гордости: медицина из всех прочих известных ему наук хоть и давалась приручению из рук вон плохо, однако эту крапиву Иван планировал рвать голыми руками беспощадно столько, сколько потребуется, не меньше.       Небо нежно расцветало розовым и жёлтым цветом в пастельных тонах, однако не было способно сколько-нибудь сгладить резкий приступ ненависти Ивана к самому себе. Сна не было ни в одном глазу, никакого намёка или позыва к дремоте, хотя не спал он уже целые сутки. Он цыкнул вслух и отодвинул ведро подальше, и как раз в этот момент какая-то тяжесть прислонилась к арке за его плечом и по носу ударил удушливый запах курительных трав, хорошо изученный и знакомый.       — Отдыхаешь? — Низкий баритон мужского голоса звучал хоть и насмешливо, однако ничего злого не подразумевал. Нет, его голос был сродни спокойно текущему в лесу холодному роднику.       Иван запрокинул голову и встретился с добрыми чёрными глазами мужчины, похожего на великого мудреца из прочитанных парнем восточных сказок. Его звали Аль-Ирфан: он был высок, смугл и строен, не обременённый физической работой, он занимался врачеванием как и — по его же словам — его отец, дед, прадед и иные уважаемые прародители, которые выбрали деятельные свершение в лечение болезней вместо молитв. Лицо его не знало недостатков и имело правильные черты, будто высеченное из песочного мрамора, густые чёрные брови и ухоженная короткая борода с усами лишь делали его мужественнее и визуально сильнее. Длинные белые и голубые одежды, отглаженные на выход в меру мастерства, придавали ему утончённой элегантности, не свойственную торговцам или наёмникам. Немудрено, что Иван познакомился с Аль-Ирфаном в местном борделе, когда владелец сего заведения повелел привести лекаря, и не абы какого, а самого лучшего, для одного из зажиточных клиентов.       — Да, — протянул Иван неопределённо, почесав затылок, — можно и так сказать. Да не особо-то я устал…       Аль-Ирфан задумчиво выдохнул сизый дым, и между ними воцарилась приятная утренняя тишина, сопровождаемая щебетанием птиц. Он никогда не торопился в своих умозаключениях, не знал спешки и тревожной дрожи в руках, даже если его требовали прибыть к умирающему пациенту сию же минуту и провести сложную манипуляцию — Иван наблюдал уже добрый десяток раз, как никакой крик, слёзы или угрозы не имели силы поколебать его. Всё, что Аль-Ирфан делал, он делал медленно и плавно, вдумываясь, вчитываясь и вкапываясь в суть насущной ситуации, не позволяя себе роскоши ошибиться даже в незначительных мелочах.       — Возможно, тебе не стоит заниматься этим? — Спокойно спросил он, не обозначая жалости, и Иван почувствовал, как участливый взгляд Аль-Ирфана упал его макушку.       Внутри моментально вскипел вулкан, извергнулся и пустил ввысь ядовитый пепел, а снаружи у Ивана от злости вздулись вены на висках.       — Это я сам решу, — огрызнулся он, точно маленький вредный котёнок. Тут же пожалел: получилось как-то совсем неблагодарно, а лекарем Аль-Ирфан был толковым, даже, наверное, слишком толковым. Трудолюбивый человек с тягой к познанию — существо страшное и безжалостное в своих поисках, готовое методично и целенаправленно ковыряться в объекте исследования буквально до самой его сути, и в случае Аль-Ирфана таковым было человеческое тело. Начиналось у него всё, как того и следовало ожидать, с наставлений лекаря-отца и соратников-учителей, более того природа наделила его цепким аналитическим умом, пришедшимся как нельзя кстати в выбранной области деятельности. Учился и учился, упорно и весьма успешно на радость семье, пока не упёрся лбом прямо в железную стену доступного познания, а вопросов к тому времени было в разы больше доступных ответов. Граница между ядами и лекарствами была тонка и занимательна, тщательное выведение на весах нужной порции трав и порошков — удивительное волшебство, точно руками завладевал джин, но и этого Аль-Ирфану показалось катастрофически мало. Доверие людей, выстроенное тринадцатью годами безупречной практики (это не означало, что он был способен вылечить всех), однажды начало работать на него, и тогда…       — А ты хороший лекарь, верно? — Поинтересовался Иван, подпирая стену к входа в публичный дом.              Полезно было бы поучиться у него чему-то этакому: уж чем Иван только не занимался, однако же с отравой баловаться не приходилось, и ноги его разума ещё не топтали эту степь знаний.       — Да, это так, — без излишней скромности согласился Аль-Ирфан, пригубив курительную трубку.       Он не обернулся на будто бы колкий вопрос, должно быть, от того, что Иван выглядел вздорным колючим мальчишкой, чему можно было только лишь умилиться.       — Могу я спросить у тебя пару советов? — Высокопарно спросил Брагинский. — Я кое-что смыслю в основах, но всё равно — дурак дураком.       — О, разумеется! — Трудно было понять по игривому тону голоса Аль-Ирфана иронизирует он или отвечает серьёзно с улыбкой. — Иди за мной. Быть может именно крупицы твоих знаний мне и не хватает?       Иван никак не ожидал подобного великодушия со стороны лекаря, коих повидал в некотором достаточном количестве, и все они они тряслись над богатством в своих головах, как над бурдюком воды в пустыне — в какой-то мере он был способен их понять, однако… Впрочем он не брался судить их, считая, что слишком много на себя берёт, да и Аль-Ирфан согласился без проблем, и то было закономерным результатом долгого и настойчивого стука в одну и ту же дверь: Бог наконец-то привёл Ивана к сговорчивому человеку. И с другой стороны то, что Иван не будет вопить на каждом углу о совершаемом Аль-Ифраном мерзком грехе - было тем же божественным промыслом и вполне мужчиной ожидаемо, поскольку ищущий отыщет. Хотя волосы на затылке у Брагинского по первости встали дыбом — и нет он не был неженкой, размазнёй какой или нытиком, — всё-таки не раз приходилось уже и хорошенько покромсать недоброжелателей, и отправить на тот свет отвечать за свои поступки, с осознанием медленно вести маленьким заточенным ножом по коже, тонкой, точно лепесток цветка, не давить слишком сильно и не дрожать от сосредоточенности было сложно. После плоть раскрывалась подобно бутону недюжинными усилиями живых искателей и порой многое могло поведать о жизни своего хозяина. Какими речами Аль-Ирфан уговаривал родственников передавать ему тела больных для изучения — Иван считал мудрым не лезть и не греть уши приватными разговорами между лекарем и убитыми горем, и со временем ответ пришёл к нему сам, будто в награду за проявленное терпение: мужчина, разумеется, никого не посвящал в детали, но оказывал упокоившимся должное уважение, наряжая их и приводя в порядок перед погребением. Он мастерски скрывал недостатки насильственной или болезненной смерти, оставлявшей заметные отпечатки на их телах, обращаясь с ними аккуратно и умело. Мужчинам чаще всего ему доводилось скрывать синяки, шрамы и раны, маскировать отсутствующие конечность или внутренности, женщинам же он делал причёски и лёгкий макияж, реже — богатый и яркий, если того требовали оплаченные родными деньги. В процессе между последним вздохом и оборачиванием в саван обнаруживалось множество причуд человеческого тела: у одного мужчины лёгкие были черны, как уголь, у некой женщины в животе обнаружилась опухоль, размером с кулак, а когда Аль-Ифран приступил к вскрытию молодого парня-бродяги, обнаружил, что его внутренние органы обвивали длинные ленточные черви. В общем, Иван от подобных зрелищ побледнел больше обычного, несмотря на то, что раньше казалось, будто дальше уже некуда.       Немудрено, что лучшим его другом стало ведро, любовно предоставленное Аль-Ирфаном, стоило только ему заметить, что лицо у его юного подопечного становилось то белого, то зелёного цвета, и недавно съеденная пища вот-вот извергнется наружу. И пока юноша сгибался ближе к полу и заветному предмету домашнего обихода, плоды своих исканий Аль-Ирфан зашивал так, что придраться было невозможно, а саван и одежда, заботливо предоставленные родственниками покойного, навсегда скрывали следы его деятельности. Как же Ивану возможно было расстаться со своим верным соратником хоть на мгновение? Примеры выше, пожалуй, не самые страшные, не сравнимые с последними мучениями и бредом больных на исходе жизни, и всё-таки его беспощадно мутило и еда шла назад. Однако в приступах бесящей дурноты Иван поражался неизменной выдержке Аль-Ирфана, которую тот из раза в раз демонстрировал в своих хитрых медицинских манипуляциях. Нет, он не просто демонстрировал, она была в нём стальным стержнем, чем-то само собой разумеющимся и естественной его частью: Иван не видел, чтобы он хоть раз поморщился от отвращения или кривился в омерзении, в ужасе отшатывался от прокажённых пациентов — лекарь по рождению он не отводил прямого взгляда даже от самого запущенного, источающего зловонные выделения старика.       Порой Ивану несказанно везло - вернее его наглые и настойчивые просьбы имели успех, — и на осмотр пациентов он ходил вместе с Аль-Ирфаном, чуть накинув капюшон на голову и спрятав холодные руки за перчатками. Он настойчиво пробивался сквозь снующую разношёрстную толпу, налетал на какие-то телеги, овец, посланников, неуклюже извинялся и в лёгкой панике оглядывался по сторонам в поисках мерно движущейся фигуры учителя. Как и ожидалось, тот изящно просачивался сквозь людей, словно мягкая приливная волна сквозь груды валунов и камней, и Ивану оставалось лишь следовать за ним, неуклюже спотыкаясь.       Однажды пациентом был мужчина в самом расцвете лет, лежавший на постели в окружении обеспокоенных домочадцев и затихших слуг; к моменту прибытия врача он стал совсем плох: весь в странных бурых пятнах, он совсем иссох и едва мог открыть затуманенные глаза, полные невыразимых страданий. Аль-Ифран осмотрел его молча и как полагается, поэтому когда Иван спросил по-гречески, чем можно вылечить такую болезнь, он ответил тихо и спокойно, чтобы не запугать родственников, и без секунды раздумья тоже по-гречески:       — У этой болезни есть одно лишь лекарство, как и у многих других.       «Ну, не томи!» — Хотелось закричать Ивану, но он спросил сдержанно, и его ровный голос не выдал никакого нетерпения:       — Так какое?       — Смерть, — парировал Аль-Ирфан с кроткой улыбкой, махнув ладонью у своего лица, — она — лекарство от всех болезней, но не каждому дано это постичь.       Он не спеша собрал свою поклажу, протянул не то жене, не то сестре — Иван не стал рассматривать выстроившихся в ряд трёх женщин — пациента небольшую бумажку и, слегка поклонившись, удалился призраком, словно бы его никогда не было ни в доме больного, ни на улице, где тот жил. Брагинский, разумеется, удалился вместе с ним, соблюдая необходимые правила приличия.       — Тогда это не лекарство! — Громко вспыхнул Иван за забором. — Смерть — палач зла и убийца добродетели, но никак не целительница!       Аль-Ирфан рассмеялся искристо и весело, будто бы юноша рассказал добродушную шутку.       — Какая интересная мысль, — восхитился Аль-Ифран без капли лжи. — Кто был твой наставник? Это к нему ты держишь путь?       — Да, — живо закивал Иван. — Ты вряд ли его знаешь…       В свободное время, в которое на улице стояла особенно яростная и испепеляющая жара, он жадно штурмовал предоставленную к изучению небольшую библиотеку, составленную из книг покупных и сборников заметок и описаний, сделанных рукой Аль-Ирфана. В компании одной толстой ароматной свечи Брагинский валялся в обнимку с книгами и свитками то на полу, то на подоконнике, то на кровати, поскольку бока неизменно затекали от отсутствия движения и тело искало более удобной позиции. Его выкрутасам удивлялась одна единственная на весь дом служанка, низенькая, молчаливая и чернокожая, лицо которой озарялось неподдельным замешательством, стоило только ей показаться на пороге его комнаты. Конечно же она не появлялась в поле зрения Ивана, если не приходила пора спуститься к ужину или откликнуться на просьбу Аль-Ирфана. Возможно её удивляло сочетания его белокожести под нестерпимо палящим солнцем и абсурдного, наполовину детского поведения, что, впрочем, не заботило Ивана вообще — мало ли любопытных людей на свете? Он был в их числе, и не имел привычки молча пялиться на интересующий его объект.       Аль-Ифран, служанка, повар на кухне — вот и вся немногочисленная компания, обитавшая в скромном доме талантливого лекаря.       — Аль-Ирфан, ты такой умный, — восхищённо говорил Иван, раскладывая прочитанные свитки и книги по полкам. — Я завидую.       Мужчина неспешно выдохнул едкий дым трубки и, не отрывая взгляда от потрёпанной книги в руке, спросил между делом:       — Чему же?       — Ты можешь видеть весь мир, не покидая дома и просто глядя на него из окна, — мечтательно поделился Брагинский. — А я пока не побывал на всём известном свете, ничему путному не выучился…       — Глупец по твоим стопам не пойдёт, — Аль-Ифран ухмыльнулся, и его усы забавно дёрнулись, — тебе не стоит быть к себе слишком строгим. У каждого свой путь: длинный ли, короткий — тут как повезёт!       Ответ учёного мужа не устроил юношу.       — Звучит как оправдание! — Кисло отозвался Иван.       Тем не менее сдавать он не планировал: так много было познано —и скоро он собирался покинуть Аль-Ирфана, вернув его жизнь в прежнее русло, и продолжить путь в Константинополь.       Наконец Иван поднялся угрюмо на второй этаж в комнатушку, светлую и хорошо прибранную, любезно ему отведённую ещё при первом дне знакомства. Двухэтажный дом Аль-Ифрана выглядел ровно так, как можно было бы вообразить после долгой и вдумчивой беседы с ним: утончённо, без излишеств роскоши, с коврами и множеством развешанных занавесей повсюду, курильницами разных форм и размеров и всего лишь двумя небольшими комнатами для гостей. Аль-Ифрану определённо нравилось перемещаться в своих владениях, постоянно отодвигая в стороны разноцветные занавески, и подавать себя немногочисленным присутствующим с царственным видом. Что-то по-детски смешное было в этих движениях, в довольном выражении лица человека, частично окунавшегося в фантазию своего прекрасного мира. Иван хихикал в кулак по первости, однако затем серьёзно задумался: такое сочетание характера было противоречивым или закономерным? С одной стороны Аль-Ифран был всеведущим лекарем, с другой — очевидным мечтателем, и через некоторое время Брагинский решил, что не верен ни один из предложенных разумом ответом, ведь в действительности то была случайность выпавший граней.       Каждая пядь дома Аль-Ифрана пропиталась и потому пахла спиртом и удушливыми благовониями, от которых беспощадно слезились глаза, и предоставленная юному гостю комнатушка не была исключением. Въевшиеся в нос запахи не шли ни в какое сравнение со скудностью обстановки предоставленной Ивану площади не ущемляла его достоинства, напротив очень радовала, поскольку длительное путешествие не часто баловало его удобствами. Постель с тремя покрывалами была мягка и удобна, небольшой шкаф из тёмного дерева вполне вмещал его скромный скарб — большего он не смел требовать от человека, согласившегося учить его достаточно редким знаниям за пустое «спасибо». Иван зашторил окно тяжёлыми синими завесами, спасаясь от светлеющего утреннего неба, и рухнул на кровать, предварительно сняв с себя и прислонив мечи к её изголовью. Тело обмякло и своевольно растеклось по поверхности кровати с протяжным выдохом хозяина. Он отвернулся к стенке и закрыл было глаза, однако сна не чувствовалось в помине, а рой мыслей, стоило лишь ему остаться наедине с собой в полнейшей тишине, бешено загудел изнутри. Усталость вдруг накатила такая, будто он, сам того не зная, был занят тяжёлой физической работой очень и очень долгое время.       Тело продавливало изнурение, разум — возбуждённо кипел идеями, и такое положение вещей с некоторых пор стало само собой разумеющимся.       На поясе у Ивана с относительно недавних пор болталась пара мечей: ну как пара, один — его собственный, верный и служащий продолжением руки, а второй — поломанные обломки в расписанных дурацими текстами красных ножнах, подаренные странным, так и оставшимся безымянным стариком из пустыни. У основания кусок железа не пострадал, и в целом потрёпанный битвами меч на первый взгляд поддавался починке, только вот руки никак до него не добирались, поскольку Иван постоянно был отвлечён проблемами более его интересовавшими, нежели кучка гремящего железа в потёртой тусклой упаковке. Он всё равно не обидится, он, в смысле тот, кто жил в этих обломках и ножнах, покрытых полустёртыми надписями и замысловатыми рисунками, значением которых Иван вовремя не полюбопытствовал и вскоре стал к ним равнодушен. А впрочем этот противный меч он собирался благополучно утащить в глубины леса родного дома и оставить его там, под сенью непроглядной тёмной чащи, где бы нашлась ему подходящая компания в виде Змеи, Зимы и прочих нечестивых тварей. Не будь Иван собой, то есть хорошо знакомым со всякой потусторонней падалью, подумал бы, что в определённый момент у старика прохудился бурдюк — так скорее всего поразмыслил бы обычный человек и убежал бы в страхе к знакомым святыням, молиться и просить Бога о защите и покровительстве.       Но не Иван, конечно же: он поклялся себе не убегать, а впрочем даже отсутствие клятвы не отпугнуло бы его.       Они со стариком разговаривали только по ночам, когда границы пустыни земной и небесной, коим песком были алмазы звёзды, аметисты туманности и сапфиры небесного свечения, не были чётко различимы, ибо днём каждый был занят своим делом так отрешённо и самозабвенно, будто они не знали о существовании друг друга. Иван взял привычку сидеть чуть поодаль от костра и каравана и терпеливо ждать, когда старикашка доковыляет со своей тростью из давно высохшего дерева и с кряхтением присядет рядом, скрестив ноги. Беседы начинались, как это водится, с малого и менее значимого.       — Как же твое имя? — Допытывался бывало Иван.       Мужчина захихикал скрипучим и тягучим смехом.       — В моих годах оно уж не имеет значения. Что важно другое, — старик плотнее завернулся в свои накидки, — парень. Управляешь ли ты своими снами? Или ты привык валиться в них, как в стог грязного сена, позволяя им творить с собою всё, что им вздумается?       Брагинский от удивления убрал руку от лица и уставился на него тупым непроницаемым взглядом:       — А?       Старик недовольно цыкнул и выдохнул:       — Ай, он совсем ничего не смыслит, — он наклонил голову к мечу в ножнах, которые в этот раз притащил за собой, — плохо для тебя!       Иван всё меньше понимал ход его мыслей, и это раздражало.       — Кого? — Возмутился юноша.       — Возьми-ка, — старик протянул Ивану обёрнутое тканью и тонкими верёвками длинное нечто. — Он — мой подарок тебе.       Иван с сомнением в душе принял дар и повертел то, что было названо мечом, в руках, затем нетерпеливо высвободил предмет из плена бархатного полотна. Его взору открылись ножны с маленькими вкраплениями длинного текста и странных богохульных рисунков на красной основе, внутри что-то глухо побрякивало. Брагинский не ошибся, решив с осторожностью вытащить меч, вернее, как далее обнаружилось, его целую серебристую часть с косым сломом. Разочарование, должно быть, ярко озарило лицо Ивана: это была либо какая-то крайне неудачна шутка, либо меч в самом деле был поломан — цела осталась одна треть от прикинутой на глаз длины — и его куски звенели в ножнах мелкими противными колокольчиками.       — В нём живёт джинн. Предложи ему сделку, — с ехидством прыснул старикашка, — и он заговорит с тобой.       Сделку? Наконец-то парень мог ухватиться за единственно понятный посыл.       — Хм, — Иван наиграно задумался, пусть даже верное направление мысли неслось в его голове так же быстро, как росчерки молнии по небу, — я могу предложить лишь одну сделку.       Зажав подмышкой ножны, он достал нож из рукава и рубанул ладонь правой руки без промедления, затем накрыл кистью с порезом вырез разъём. Лицо Ивана сохранило гордо отрешённый вид, хотя больно было нестерпимо, и это показное поведение он исполнял для самого себя. Так, намеренно уменьшая значимость и болезненность окружающих событий, ему было проще их преодолевать, а стоило оглянуться назад, они в самом деле превращались в сущую мелочь. Кровь свободно сочилась внутрь, и пока что у Брагинского нашлось врем подумать о так называемой «лирике». Много ли он знал о джинах? Ещё ни одного будто бы не встречал, хотя, скорее, ни один толком не попался ему на глаза, а если и попался, то решил по всей видимости не высовывать. А быть может все они достаточно благоразумны, чтобы заранее разбежаться от него в разные стороны. Тут Брагинского внезапно осенило.       — Разве за это он не должен теперь исполнять мои желания? — Поинтересовался Иван у старика. — С чего бы мне ему платить за просто так?       Тот расхохотался кашляющим и хрипящим смехом.       — Это как посмотреть, — важно просипел мужчина, в интонации которого сквозило лукавство, — может и исполнит. А теперь ложись спать прямо здесь. И слушай внимательно, что я тебе говорю.       Иван подчинился без лишних вопросов: улёгся спиной на песок, завернувшись в плащ поплотнее и натянув лёгкий шарф на шее до самого носа, закрыл глаза под старческий бубнёж, но… не произошло ровным счётом ничего, покуда уснул как обычно крепко. Следующим вечером, конечно же, получил хороший выговор, пачку непрошенных поучений, от которых лишь закатывал глаза и недовольно фыркал, а затем ритуал повторился сызнова. Гордое упорство Брагинского и упрямая настойчивость нежеланного наставника сошлись в нужной точке, и так множество ночей пролетело мимо, прежде чем голос старика прорезался сквозь тонкие эфемерные грёзы:       — Не просыпайся, — раздавалось не то сверху, не то снизу, — знай же: ты спишь.       Да, Иван спал, как спал весь караван, старик, и он сам; он спал, не размыкая глаз, и мог окинуть взглядом ночную пустыню столько, сколько хватало взором. Он спал внизу, но стоял рядом с собой же, не ощущая дуновения ветра, холода или неудобства жёстких одежд и натёртых в кровь ран; сделал даже несколько шагов в сторону каравана, но не ощутил неустойчивую рассыпчатость песка под подошвами сапог. Как поступать дальше — он не знал, а старик тоже спал, страшно сгорбившись прямо до земли, однако краем глаза уловил неясное движение в стане дремлющих пустынников: среди раскинутых на привал шатров в его направлении натурально ползла грязная тёмная куча. Какая-то горка тряпья, из которой торчали когтистые пальцы и несли её по поверхности пустыни, стала набирать скорость и жутко хрипеть невесть где расположенной пастью?… Иван, однако, был спокоен. Он знал, чем это кончится, хорошо знал, а потому церемониться не стал и тут же отправил чудище отдыхать на жёсткую — она казалась всё ж таки жёсткой — песочную поверхность ответным ударом кулака, стоило ему только подскочить на нужное расстояние. Кажется, что-то даже хрустнуло в короткий миг под костяшками его руки, но зубы в принципе не разлетелись по сторонам — значит, незнакомый чудик такое переживёт относительно без последствий.       — Успокоение пришло? — Спросил он едко у своей жертвы, не сводя с неё взгляда горящих фиолетовым огнём глаз. — Или ещё добавить?       Иван не посчитал бросившегося на него демона из меча сколь-нибудь ужасным и страшным: выглядел он в ободранных лохмотьях по меньшей мере жалко, как избитая злым хозяином собака, сумевшая лишь громко гавкнуть на прохожего. Ребёнком он не боялся Зимы, леших и мертвецов и всякую прочую нечисть, так истово ползшую в разнообразии к его ногам, так чего же ему пугаться теперь, какой такой ужас могло внушить это болезное стонущее создание? Исцарапанные руки джина вцепились в щиколотки Брагинского, лицо было обращено лбом в песок — его чёрные ногти теперь выглядели больше человеческими, чем животными.       — Господин, — его утробный голос задрожал, словно бы он захныкал, — простите меня! О, господин!       Фальшивые завывания этого существа порядком действовали Ивану на нервы с первой секунды, будто кто стучал по их воспалённым окончаниям горячим молотом, высекая искры раздражения. Чем дольше тянулся фарс джина, тем больше зверел и скрипел зубами юноша.       — Не сердись, господин! — Воскликнуло пустынное чудовище и будто бы зарыдало. — Я не хотел!…       — Если ты ещё раз назовёшь меня господином, я тебе снова вмажу, — ледяным тоном огрызнулся Иван. — А теперь встань прямо, по-человечески. Хоть посмотрю на тебя.       Оно перестало впиваться когтями в его ноги, перестало притворно шмыгать носом и сопеть, отползло назад и начало медленно подниматься. Оно откинуло капюшон рваного плаща и наконец его можно было разглядеть хорошенько в свете фальшивой голубоватой луны. Внешность его, как и ожидалось, была сладко обманчива, однако же он явил себя мужчиной с оливковой кожей, статным и высоким, с лицом без морщин и шрамов, на которое бы засмотрелись в восхищении все девушки без исключения: острые скулы, тонкие губы без трещин и нервных надкусываний, прямой нос, могучие чёрные брови и алые, как фонтанирующая из шеи кровь, орлиные глаза, светящиеся в полутьме. Воистину внешность красит одежду, в его случае — тряпки, некогда бывшие штанами, туникой и верхней накидкой нисколько не умаляли его опасной красоты. Джин смотрел на Ивана сверху вниз за космами растрёпанных чёрных волос будто бы беспристрастно, однако Брагинский видел в его взгляде искреннее, почти читаемое удивление, мол, неужто паренёк в самом деле не боится? Под левым глазом было написано чёрными чернилами «сладострастие», под правым — «скорбь». Он перестал паясничать, игривость испарилась из его образа и уступила место настороженности и замешательству. Между тем, деловито заложив руки за спину, Иван медленно обошёл его кругом без какой-либо определённой цели, просто повыделываться, и вернулся в прежнее положение с нарочито довольным своими действиями видом.       Да, хитрые няньки родных земель бывало так же кружили вокруг него, словно он был для них добычей, на которую ж однако они не имели сил напасть или боялись это сделать. Ну вот, он сделал то же самое, а что должен был узнать? Ничего.       «Присесть бы», - мимоходом пронеслось в его голове.       Откуда бы в пустыне взяться стулу? Впрочем, то была пустыня его собственного сна, а значит мир сей вполне поддавался переделке воображения, как тому все уши прожужжал старик. Прокрутив в голове многочисленные его наставления, он вообразил, что садиться на стул с мягкой подушкой и спинкой, чтобы было удобной откинуться назад спиной — так оно и вышло. Локоть одной руки Иван положил на спинку стула, другая ладонь опустилась на скрещенные колени: и в таком удобном положении он готов был немного послушать сказки джина из меча.       — Итак, многих замучил? — Спокойно спросил Иван, не обвиняя и смотря прямо в алые глаза существа.       Джин, хоть его брови дёрнулись вверх, поступил мудро, сохранив бесстрастное выражение, и ответил немного нервно:       — Их… не счесть.       Бестолку спрашивать, что не понравилось, за что преследовал и почему, поскольку по преданиям, коих Брагинский наслушался больше необходимого, джины скоры на гнев и расправы по великим и мелочным причинам в равной степени. Брать рациональную (человеческую) точку отсчёта в их отношении — не самый лучший выбор, и иначе понять их мотивы банально не получится. А Ивану после нагромождений бреда и легенд они были не интересны вовсе — своих что ли тварей мало водится дома?       — Понятно, — юноша чуть склонил голову набок, не отрывая взгляда от обвиняемого. — А от меня чего хочешь? Ты же понимаешь, что со мной твои игрушки не сработают?       Мужчина заметно опешил, замялся и опустил глаза вниз. Нахмурившись, он молчал недолго, и его слова не стали непредсказуемыми.       — Заберите меня с собой, — взмолился вдруг джин показушно. — Не хочу больше валяться в песке…       — Это можно, — перебил его Иван. — Как твоё имя?       Джин будто бы удивился положительному исходу своей наглой просьбы, побледнел, а впрочем всё это могло Брагинскому просто привидится, тем более, что утробный голос его отозвался едва различимо:       — Аль-Рашид.       И вновь в доме Аль-Ифрана Иван погружался в густой и наполненный мир осознанного сна: вышколенный стариком-караванщиком он теперь мог мастерски седлать эту неподатливую лошадь самостоятельно, сколько бы она ему не сопротивлялась. Лёжа на спине в полной тишине и мягкой постели ему удавалось это особенно просто. Он вновь спал, и в то же время сидел на краю кровати ближе к окну, солнце за границей которого не вставало, уничтоженное вечными сумерками, поскольку именно они были Ивану милее иного времени суток. Именно в эти короткие часы всё и каждое было не тем, чем казалось, всё было входом в мир фантазии или же напротив — выходом, тени удлинялись и прятали в себе всяких мелких проказников. Не было никакой объективной необходимости для осознанного сна здесь и сейчас в доме Аль-Ифрана, однако Иван предпочитал практиковаться, пока его окружала подходящая для сосредоточения обстановке. Краем глаза он заметил движение и немедленно повернул голову к сидящему на полу джину, благопристойно сложившему руки на коленях и чуть склонившему подбородок к груди в выражении немой покорности.       — Почему не появляешься там? — Полюбопытствовал Брагинский. — Посмотрел бы на людей, узнал, кто чем живёт. Какая радость сидеть постоянно в застенках?       — Та женщина, — монотонно заговорил Аль-Рашид, — думает, что джин здесь это вы. Если я тоже появлюсь перед ней, она этого не переживёт.       Умилительное проявление доброты.       — А-а, ну да, — согласился Иван и задумчиво посмотрел в потолок, — со мной она почти не разговаривает. Впрочем, это неважно. Когда мы уедем отсюда, — он обратил взор к джину, — тебе нужно будет чаще прогуливаться реальном мире. Не сиди в своём коконе так, будто я на тебя тиски какие накинул.       — Я вас понял, — Аль-Рашид кивнул без тени сопротивления. — Прошу простить моё неверное суждение. Я думал, что так не причиню вам неудобств.       И хотя Ивана раздражала такая крайняя степень любезности — натянутой, как ему казалось, — невозможно было не заметить, что Аль-Рашид был странно спокоен для того, кого описывали страстным развратителем людских желаний и пороков. На чаше весов это был одинаково хороший и плохой знак, и в какую сторону она качнётся, когда это произойдёт — одному только Богу известно. Впрочем Иван благоразумно решил не забивать свою голову опасениями и выспаться уж хорошенько, не созерцая никакие сны и не мучая себя догадками, будто он мало изводил себя по ерунде. Сутки пронеслось мимо, прежде чем он выполз ранним утром из своей комнаты помятый, голодный и с потрескавшимися от жажды губами, чем закономерно вызвал приступ смеха у Аль-Ифрана, встреченного по пути на кухню. Довольно много времени Брагинскому потребовалось для того, чтобы привести себя для начала в какой никакой порядок (битва с длинными волосами была не на равных), затем — справиться с дурным настроением, и уже по окончанию данных процедур выйти в мир к людям, то есть отправиться с поручением на базар, а заодно почесать языком и послушать местные сплетни.       С тех пор, как он одолел львиную часть книжной коллекции Аль-Ифрана чтением взахлёб, Иван стал чаще выбираться бездельничать и для того, чтобы навестить своих знакомых подруг. Он многое узнал и многому научился, и из всех запланированных целей последней и самой неподатливой оставалось вскрытие человека без всяких эмоций и срабатываемых непроизвольно рефлексах. Брагинский то оттягивал новый подходящий момент, то бросался в учение порывистым злым приступом, о чём после сожалел, расстроенно подсчитывая допущенные ошибки. В светловолосой голове засела пагубная мысль, сорняком пустившая корни достаточно глубоко, чтобы вызвать уныние.       «И в этот раз не получится.»       В тот жаркий и душный день Иван перелистывал книгу с описанием ядовитых трав, а Аль-Ифран беззаботно курил трубку, развалившись на подушках у окна, и делал какие-то заметки в своей тетради. Юноша не замечал, что у его наставника давно назрел к нему серьёзный разговор, просто удачный случай не подворачивался, коли Брагинский был свободен как мечущийся ветер.       — Как думаешь, что вызывает такую острую реакцию на мёртвых? — Безобидно спрашивал Аль-Ифран твёрдым тоном. — Страх? Омерзение? Ощущение греха?       Он будто гладил кота против направления роста шерсти, потому что Брагинский сразу враждебно ощетинился.       — Не знаю, что вызывает, но это не имеет значения, — огрызнулся он, намекая, что не намерен обсуждать эту тему.       — Ещё как имеет, — мягко возразил Аль-Ифран. — Ты не можешь избавиться от сорняка, срезав только верхнюю часть. Корень тоже нужно выдернуть.       Он молчал с минуту, затем поднялся с лежбища и сказал коротко:       — Ты должен оставить это.       Парень дёрнулся всем телом, точно его ошпарил кипяток, и резко развернулся на стуле с криком:       — Но я!…       — Подожди-подожди, выслушай меня, — Аль-Ифран поспешил остановить его вспышку гнева, опустив одобрительно руку ему на плечо. — Иногда так бывает, что чем упорнее ты одолеваешь какое-то дело, тем сильнее оно противиться тебе. Не спеши, возьми передышку. У тебя ещё столько времени впереди. Не о чем переживать.       Аль-Ифран ясно видел, что юноша колеблется и не желает прислушиваться к мудрости, коей с ним делился действительно разумный человек, и потому обратился к твёрдому и проверенному аргументу.       — Я в твоём возрасте тоже, бывало, излишне усердствовал, — мужчина усмехнулся. — Пользы это никому не приносило, только беспокойство, а кто расплачивался? Я сам. Поверь мне, измывание над самим собой до добра не доведёт.       Ивану нечем было возразить по существу, он чувствовал правоту Аль-Ифрана, однако гордость встала на дыбы и упёрлась рогами перед очевидностью, не желая того признавать. Он стиснул зубы и отвёл взгляд, лихорадочно подбирая в голове варианты опротестования фактов, но не успел совершить задуманного: Аль-Ифран осторожно подтолкнул его в плечо, призывая встать.       — Давай, вставай, — сказал он по-доброму. — Пойдём-ка прогуляемся.       Улица Ивана совершенно не интересовала с тех пор, как небо затянуло блёклыми зимними облаками, однако витавшая в воздухе духота забивалась в лёгкие тягучей тяжёлой массой. Природные краски деревьев, цветов и домов потускнели и казались невзрачными, придавая всему городу облик унылый и меланхоличный, море и то не было столь лазурным и притягивающимся взгляд. Лучше бы светило ярко солнце среди небесной голубизны — тогда, быть может, настроение Брагинского не было столь скверным и мрачным. До сего дня любое дело он привык брать измором исключительно за счёт собственного упорства, но вот ему приходится… Делать шаг назад? А то и два? Худшей развилки на его пути быть не могло, никакие вероятности похищения, драки или смерти не шли в мало-мальское сравнение. Отступить, остановиться, выдохнуть, забыть на некоторое время всё то, что старательно укладывал в голову — это вообще как? Будто бы он нёсся на ретивом коне только вперёд без оглядки, крепко держа в руках в руках поводья, и тут кто-то крикнул ему остановиться сию секунду. По возвращении нечем будет похвастаться перед Тарханом и Шехрине, а о Ганбаатаре и речи не шло: наверняка просто закатит глаза, и лицо у него будет такое, будто Иван всю дорогу маялся дурью.       Где-то на окраине сознания теплился кусочек здравомыслия, осторожно шепчущий, что упорствовал Брагинский в угоду юношеской порывистости, не имея разумных доводов, но конечно же не был услышан. Иван угнетённо плёлся за Аль-Ифраном шаг в шаг, потупив взгляд в землю и чуть сгорбившись, не отвечал на энергичные попытки вовлечь себя в разговоры с торговцами и просто случайно повстречавшимися пациентами и упорно думал. Внутренние весы склонялись в известную сторону, и вместе с тем напрашивался закономерный вывод, не требующий серьёзных мыслительных затрат — нужно двигаться дальше, стать на шаг ближе к возвращению домой. Тем более долго ли он собирался бессовестно висеть на шее учёного Аль-Ифрана, который кормил его, поил и учил, никогда не винил в ошибках и не повышал рассерженно голоса? И всё это происходило за абсолютное ничего, покуда он не требовал денег или физического труда хотя бы по дому и в саду: ни того, ни другого ему было не нужно — он был богат, но жил в среднем достатке без баловства, о чём Иван забыл напрочь. Он с сильно запоздалым ужасом обнаружил, что ему нечем отплатить за оказанную ему, совершенному сомнительному проходимцу, доброту, поскольку у врачевателя уже имелось всё, чего он желал. А удовольствие в жизни ему приносили, как бы это не звучало превратно, новые пациенты и их трупы с болезнями, в суть которых не проникали иные смельчаки.        Да, Аль-Ифран имел добился всего, чего искренне желал для самого себя, и у Ивана хватило разума не спрашивать причину, по которой тот не обзавёлся женой и детьми. Интуиция нервно подсказывала, что его вышвырнут вон в следующую же минуту, хотя воображение не могло вообразить разгневанное лицо всего адски спокойного лекаря.       «Спасибо, Господи, — размышлял Иван с сарказмом по отношению к себе, закатив глаза, — что заставляешь меня хотя бы иногда держать язык за зубами!»       В скором, как и ожидалось, времени Иван стоял на пристани с видом унылого, закованного в кандалы пленника, вынужденного отплыть в далёкую тюрьму; страшно в себе разочарованный и расстроенный, он хмурился и возмущённо сопел, изредка чертыхаясь полушёпотом, в то время, как на лице Аль-Ифрана цвела умиротворённая улыбка. Можно было подумать, будто он радовался отплытию юноши на другой далёкий берег моря, но это было совершенно не так: он радовался, поскольку понимал, что новые люди и места помогут Брагинскому сбросить скопившееся напряжение, слегка размоют клубок старых неудач и проложат путь к новым свершениям. Аль-Ифран твёрдо верил, что Ивану удастся вернуться к искусству медицины с новыми силами и особым вдохновением и заметно преуспеть, но произойдёт это попозже. Толку только говорить ему об этом? Мужчина покосился с усмешкой на угрюмого парня рядом с собой, и выглядел тот умилительно забавно, точно маленький ребёнок, на которого не хватило сладостей.       Вдруг капитан корабля призывно свистнул, призывая попутчиков подниматься на борт и готовиться к отправлению. Иван вздрогнул от неожиданности, опустил руки и тяжело выдохнул, и в следующий миг его внимание привлёк Аль-Ифран, положивший ладони на его напряжённые плечи.       — Будь осторожен, — произнёс он последнее наставление, — береги себя. И…       Мужчина ободрительно погладил Брагинского по голове в капюшоне.        — Я желаю тебе только удачи, мой друг, — Аль-Ифран благожелательно улыбнулся, — потому что одной лишь удачи достаточно, чтобы преодолеть все трудности.        Наконец сердце Ивана оттаяло от засевшей обиды на этого великодушного человека, лицо смягчилось и складка меж бровей разгладилась, и стало вдруг как-то трудно прощаться с ним. Уезжать расхотелось совершенно, однако так надлежало поступить, чтобы идти вперёд.       — Спасибо, учитель! — Выпалил он.       Обняв на прощание дорогого наставника, Иван взошёл на корабль, смотря себе под ноги и тщетно пытаясь уговорить ноющее сердце не печалиться расставанием, поскольку самый очевидный аргумент о том, что их будет ещё тысяча в его жизни, не срабатывал. Он прошёлся бесшумным шагом по палубе под увлечённый гомон людей вокруг, осторожно лавируя между ними и лежащими под ногами тюками, и прилип к борту там, где, по его прикидкам, никто не помешает ему молчать и быть в одиночестве. Взгляд его торопливо выискивал в оставшейся на пристани толпе знакомые черты фигуры Аль-Ифрана: учёный, как ему показалось, занимался ровно тем же, и когда его глаза отыскали Брагинского, он помахал ему с широкой улыбкой. Расставаться с ним было жаль.       Ветер вдруг стал трепать волосы Ивана и забираться под плащ и рубаху, и он осознал, что корабль двинулся в путь, унося его в неизведанные ныне земли. Он не дёрнулся натягивать слетевший капюшон обратно на голову и запихивать волосы за ворот туники, как делал это прежде — страхи, мучившие его в начале, успешно подтёрлись годами и более не беспокоили, нет. Брагинский до последнего высматривал исчезающий за горизонтом город, пока тот не превратился в ничто, а затем с тяжёлым вздохом направился в трюм: в груди у него всё равно болезненно саднило.       Да, куда бы он не пошёл и где бы не оставался на долгое время, самым болезненным для было покидать полюбившееся место и людей, зная, что он никогда больше не сможет увидеться с ними или получить весточку об их делах. Привязанность опутывала его крепкими алыми нитями, и хотя истинность когда-то сказанных Фабио слов была для него как нельзя актуальна, чисто по-человечески он хотел быть не хуже окружающих и осесть… так же. Мысли эти казались ему несуразными, ведь не единожды он убеждал себя, что подобные вещи предрешены его сущностью. Едва ли что-то разительно изменилось в его внешности за прошедшие годы — кроме длины волос, надоедливо болтавшихся у поясницы, — а между тем длинная дорога и сотни встреч превратились в один короткий миг, в яркую и тут же потухшую вспышку, и подобная участь, должно быть, ждала оставшуюся часть его маршрута. Сколько ожидало его приобретений и потерь — наверняка не меньше, чем довелось испытать, как и сложностей прощаний, коим не было и уже точно не будет числа.       Заткнув руки за голову на старом засаленном гамаке, Брагинский уставился в тёмную пустоту перед собой, которую не способен был разогнать слабый свет маленькой свечи. За стенками корабля шумели рассеваемым им волны, и всё же стоило только Ивану остаться наедине с собой, в голову ему напролом лез всякий бред.       Как-то Иван встретил паренька поспокойнее Керуша и себя самого к удивлению, и его кажется звали Халид? Да, он был довольно забавным персонажем, не таким настойчивым и горячим, от того говорить с ним осмысленно и вдумчиво было очень приятно и интересно. Навевало правильный ход мыслей. Хорошо было бы снова увидеть его когда-нибудь и подробно обсудить вываливающихся из чертогов разума тараканов: Халид оценил бы метафору — у Брагинского не было в этом сомнений.       Жизнь у него, по человеческим меркам, хоть и длинная, однако вполне прерываемая, и оборваться она может хоть завтра, хоть через минуту. Стало даже как-то отрадно, что реальность, грустная и бесчувственная, хлестала его по щекам жестоко, заставляла Ивана немного прийти в себя и не мучится бесплодными фантазиями о былом и несбыточном.       Песок, что радостно всё это время хрустел во рту на зубах, забивался в складки одежды и сапоги, остался позади вместе с пустыней, которая стелилась под ногами бескрайним жёлтым ковром, пыталась иссушить его до последней днём и загоняла под меховую накидку ночью, не зная жалости ни к одному живому существу. Жар и зной её быстро выветрился удивительно холодным морем и пасмурной погодой: солнце не показывалось несколько дней подряд, не в силах пробиться сквозь завесу серых и сиреневых облаков. Развлечений было немного, поэтому Иван достаточно быстро познакомился с молодым пареньком по имени Гаспар, который отличного говорил по-арабски, не демонстрируя никакого высокомерия: от мысли, что придётся разучивать новые неизвестный язык, у Брагинского закипела голова, а разум начал своё ослиное сопротивление заблаговременно. Тот был одного роста с Иваном и такой же худой, кучерявый шатен, смуглый, с веснушками и насыщенными зелёными глазами, напоминавшими сочную весеннюю траву, и по приказу отца возвращался на родину в Венецию в компании десятка сопровождающих. Он мог долго болтать без умолку, увлечённо рассказывая о собственных успехах в торговле, очевидно найдя в лице нового знакомого человека того, с кем можно было этим поделиться за неимением в окружении подходящих людей. Ему было шестнадцать лет, и это был подходящий возраст для того, чтобы взять на себя обязанность по развитию благосостояния семьи, и всё же озорной огонёк из детства всё ещё теплился в нём. Впрочем Брагинский не возражал против его компании, живо интересуясь родом занятий и выводами, к которым тот пришёл за время своего самостоятельного обучения, но по первости ловил на себе настороженный взгляд мужчины средних лет, видимо помощника, не разделяющего юношеского восторга его господина. К счастью (чьему?), эта бесполезная осторожность вскоре сошла на нет, иначе Иван стал бы хихикать в голос и дразнить его двусмысленными шутками об убийствах и обмане. Ну разве это не глупо? Взрослый человек попусту скалил зубы на какого-то безродного одинокого мальчишку, который всего лишь развлекал его господина исключительно своим присутствием. Смех да и только, насколько мнительным был этот умудрённый опытом старик.       С каждым днём плавания ветер налетал всё более резкими и пронизывающими насквозь порывами, норовя сшибить с ног невнимательных пассажиров или зазевавшихся моряков. Иван привычно и неспешно кутался в чёрный тёплый плащ и обматывал вокруг шеи серый шарф в то время, как Гаспар проявил себя настоящим мерзляком, потому облачился в несколько слоёв одежды: было видно, что двигаться ему было весьма неудобно, но подшучивать над ним Брагинский не стал. Всё-таки он не до конца был уверен в том, что его специфический уже юмор будет оценён кем-то столь серьёзно сконцентрированным на материальной стороне жизни, как Гаспар.       Иван стоял на палубе, когда гром и молнии гремели в чёрных тяжёлых тучах со страшной и пугающей силой, а внезапно ливануаший дождь хлестал беззащитных людей жестоким кнутом. Он банально не успел спрятаться от дождя, и раз уж волосы и весь скромный наряд облепили его тело под градом ледяных игл в поразительно короткий срок, бежать от бушующей стихии было бесполезно. Видневшийся на горизонте порт в мгновение ока испарился из ориентиров, словно пустынный мираж. Море стало кидаться на корабль изголодавшимся глубинным зверем, и брызги кипящей пены долетали до вцепившегося в отделявшую от него ограду Брагинского, бахвалисто давившего из себя самодовольную усмешку.        Нет, он не страшился, нисколечко не боялся, что гневная стихия свернёт ему шею при неудачном падении и утащит на самое дно, и он бы посмеялся над ней, если бы погода была более сносной и она смогла расслышать его насмешку. Если бы корабль не накренивался так сильно из стороны в сторону, точно простецкая рыбацкая лодка, он бы…       — Мда… А я ведь не умею плавать! — Выпалил возникший рядом Гаспар, перекрикивая гром и бурлящее за бортом море.       Иван посмотрел на него без эмоций и по-первости не сообразил, что к чему, наивно понадеялся, что со слухам у него временные проблемы из-за грохочущих небес. Члены экипажа носились хаотично взад и вперёд, ветер швырял беспорядочно его длинные мокрые волосы прямо ему в лицо. Сложно было подобрать сколько-нибудь приличные слова, которые могли бы выразить весь спектр противоречивых чувств внутри него. Одежда и всё тело Ивана стали ледяными — от дурного предчувствия, — а повисшее между ним и Гаспаром молчание разрывали порывы злого свистящего ветра и раскаты грома среди пышных чёрных облаков.       — Что, прости? — Прокричал Брагинский, придвинувшись к незадачливому другу и попытавшись совладать с дрожащей челюстью. — Мне кажется, я ослышался!       — Нет! — Гаспар яростно замотал головой. — Я не шучу!       — Господь Всемогущий! — Взвыл Иван, схватившись за голову одной рукой. — Это просто нелепо!       В следующую же секунду он перестал жаловаться на этакую превратность судьбы, точно злую иронию, и бросился, умело балансируя на скользком полу, к бесхозной верёвке, которую он недавно заприметил у мачты. Один её конец он крепко связал на своём поясе быстрыми движениями, другой — протянул Гаспару, и, слава Богу, он сразу понял, что от него ожидается. Однако его движения от волнения не были столь ловкими и проворными — пальцы вдобавок дрожали из-за холода, — потому пришлось ему чуть-чуть подсобить и затянуть узел потуже.       — Держись! — Наставлял Иван, вновь вцепившись в фальшборт. — Главное — постарайся не порвать её!       Тут ему в голову пришёл очевидный и вместе с тем глупый вопрос.       — Кстати, а какого чёрта ты вообще вылез? — Вопил он рядом с ухом друга, стараясь перекричать бурю.       Гаспар нервно усмехнулся, зная, что в глазах новоприобретённого приятеля наверное выглядит полным дураком, бегущим в объятия несчастий. Впрочем, он опозорился достаточно и терять было решительно нечего.       Если корабль пойдёт ко дну, мне будет сложнее выбраться из каюты!       Такой ответ показался Ивану вразумительным, потому он перевёл взгляд обратно на скомканные тёмные тучи, тяжесть которых изредка озаряла бегущая меж их упитанных тел змейка белой молнии. Дождь не был и чуточку милостив, застилая взор колючим каскадом, впивавшимся в его лицо повсеместно. Гром гремел не переставая, всё злее и злее, и пока за спиной Брагинского люди испуганно сжимались и падали на колени от страха, ему хотелось кричать в эту кромешную темноту призывно: «Ещё, давай ещё! Сильнее, ну же! Ещё сильнее!».       Был он один на этой маленькой деревянной лодочке и была яростная гроза, баюкавшая его на высоких волнах чёрного ревущего моря.       Беспокойное скрежещущее предчувствие не обмануло: конец верёвки ушёл за борт, и сколько бы Иван не упирался, его потащило следом.       Море было холодным настолько, что это в каком-то смысле было неожиданно неприятно: сколько бы он не наблюдал за ним в порту Константинополя, оно ни разу не показывало столь свирепого и смертоносного лика, являя себя лишь дружелюбным и ласковым творением. Иван, хоть и покрылся с ног до головы гусиной кожей, быстро заставил себя перестать зацикливаться этом неприятном чувстве, больше боясь захлебнуться солёной водой: она благополучно обжигала носоглотку и забиралась в горло, от чего мелкое чувство паники яростно стремилось вырваться из-под контроля. Впрочем, лишний глоток пенного морского варева не смог бы его убить, чего нельзя было сказать об истеричной потере ориентации в пространстве. Главное — не запутаться в одежде, в её мешающих оставаться на плаву густых складках, остальное — поправимо.       Недалеко каким-то божьим чудом вынырнул Гаспар, бултыхание которого Иван краем глаза заметил от вспышек нескольких молний сразу: паренёк беспорядочно размахивал руками и ногами и давился водой, чуть уходил вниз и, кажется, паниковал больше прежнего — его выпученные от ужаса глаза бешено искали что-то, за что можно было ухватиться. Приблизиться к нему с попутными волна и не составило труда.       — Перестань дёргаться! Успокойся! — Закричал Брагинский прямо в ухо Гаспару, чуть приподняв его за грудки одной рукой. — Я держу тебя! Только не топи меня!       Очевидно долго им в одиночку не продержаться: всё время протирать глаза, которые всё время щипало от морской воды, следить за высотой волн и удерживать целого человека на плаву — задачка не то чтобы из лёгких. Тот проводник должен был заметить пропажу своего незрелого подопечного, потому обязан был вытащить из воды их обоих. По крайней мере, Иван искренне на это надеялся, поскольку не было никакого способа заявить о том, что они свалились прямо в чёрную пасть грозного моря. Ни подать световой сигнал, ни закричать…       Попытка — не пытка.       — Эй! — Заорал Иван что есть мочи. — Мы здесь! — Сделал глубокий вдох. — Мы здесь!       Волна заботливо укрыла его с головой, заставив замолчать, чтобы затем он энергично грёб руками и ногами вверх к неустойчивой водной поверхности. Снова протирал глаза, снова убирал волосы с лица и снова проверял, не наглотался ли Гаспар слишком много воды. Он не считал, сколько именно раз выполнил эти чёткие выверенные действия, чтобы не поддаться панике, и вот спасение пришло: рядом плюхнулась верёвка с чем-то тяжёлым, наверняка для придания ей веса. Оба парня вцепились в неё мёртвой хваткой, прекрасно осознавая, что от неё зависят их жизнь.       Собранной наспех команде по спасению утопающих нелегко было одновременно бороться с погодой, скользким полом и вытягивать из морских пут заметно отяжелевших парней. Когда они благополучно перевалились через борт на палубу, подручный Гаспара что-то быстро прокричал им, после чего они были благополучно отправлены в трюм, где повалились прямо на стоги сена и дрожали, точное противные крысы, от холода в темноте и молчании, разрываемое лишь напряжённым дыханием обоих. Иван не знал, что на счёт приключившегося думал Гаспар, но в его груди сердце отстукивало перепуганный ритм избежавшего смерти человека, а в ушах всё ещё шумели озверевшие морские волны. Их ледяные цепкие объятия не выходили у него из головы ровно до тех пор, пока он не поддался слабому флёру сна.  Обозлённая буря гремела всю ночь, не давая возможности причалить, и когда утром следующего дня, Иван ступил на твёрдую поверхность порта, затравленный одичавший стихией разум его всё равно продолжал раскачиваться влево и вправо. Он обернулся и подивился картине полного спокойствия на водной глади, сероватой из-за облаков, полностью слившейся с горизонтом и не допускавшей никакого намёка хотя бы на крошечные колебания. Это в каком-то смысле было ужасно нечестно, даже предательски обидно. Вся заполненная кораблями мрачная пристань чинно молчала, точно боялась задеть хрупкое достоинство надувшего щёки ребёнка.       — Я приглашаю тебя, — вдруг смело выпалил Гаспар, крепко сжав его локти, — и я настаиваю!       Вид у него был ужасный: одежда так и не просохла до конца и явно причиняла неудобства, под глазами залегли синие круги бессонницы, кожа имела вид болезненный и вялый — впрочем, такой облик невольно приняли на себя все члены экипажа без исключения. Разгрузка корабля проходила в унынии и усталости, и Брагинского утешала мысль, что ему не нужно было в этом участвовать. Он страшно выдохся, так как прошедшая ночь высосала из него все силы: исхудалый, всё ещё мокрый, с хлюпающими ботинками и кругами под глазами — внешность его оставляла желать лучшего, потому он не стал упираться. Он ни капли не выспался, в его животе с прошлого обеда не было даже чёрствой хлебной корки, потому ему единственно хотелось снять с себя липкие холодные одежды и рухнуть в сухую тёпленькую постель желательно рядом с камином.       Возможности как следует осмотреться у него не было, да и она ему была ни к чему: как только он взошёл на предоставленную повозку и прильнул на любезно подставленное плечо Гаспара, его налитые железом веки сомкнулись и он сразу же погрузился в мертвецки крепкий сон. Ни стук колёс, ни тихие разговоры, ни попадавшиеся на дороге мелкие кочки не помешали ему хорошенько вздремнуть, и час пути прошёл, как это всегда случается с миром сновидений, по щелчку. В отяжелевшей голове блаженно отсутствовали мысли, точно их всех вытряхнуло волнами в море. Когда Гаспар аккуратно разбудил Ивана по прибытии домой, тот с трудом спрыгнул на землю и кое-как поднял глаза на большое трёхэтажное поместье песочного оттенка перед собой, окружённое пышным розовым садом без единого цветка и ухоженными выложенными мелким камнем дорожками. Странным образом сей прекрасный вид расплывался перед его взором, а всё тело пробирал озноб; приложив тёплую ладонь ко лбу, Брагинский совершенно не обрадовался тому, что почувствовал.       — Матушка! — Выдохнул Гаспар в пяти шагах от него, рухнув в материнские объятия.        Иван не разобрал ни слова далее: он едва держался на ногах, думая только лишь о том, как бы ему не упасть плашмя на гравий, пока сын и мать горячо приветствуют друг друга. Гаспара сжимала в своих руках женщина с невероятно длинными кудрявыми волосами цвета дубовой коры, высокая и элегантная, облачённая в дорогое платье с оранжевым отливом, пышными рукавами и незамысловатой окантовкой. Чуть смуглая, сухощавая, с острым сухим лицом, ещё нисколько не морщинистым, и тонкими бесцветными губами, но поразительно живыми ореховыми глазами, сверкающими материнской любовью. Они с сыном были весьма похожи, и когда оба одновременно обратили к Брагинскому своё внимание, тот вздрогнул, точно его застукали за чем-то неприличным.       — Здравствуйте, — сказал он на латыни убитым голосом и со слабой улыбкой на губах, — скажите, как я могу?…       Глаза женщины округлились, она поражённо и громко ахнула.       — Что с тобой, милый? — Приблизившись бесшумно, она ощупала его лицо. — Ты весь горишь! Тебе плохо?       Ответить честно или?…       «Я просто устал», — эти слова так и не были им произнесены, то есть ложь эта так и осталась витать в мире идей. Тем более разумеется то была не простая усталость: следующим днём всё его лицо и тело горели от жара лихорадки, от напора которой не имелось спасения. Он лежал на боку, обняв колени, под тремя одеялами и всё равно ужасно замерзал.        Ему была предоставлена гостевая комната со всеми необходимыми удобствами, и всё же в пламени болезни его не волновало ничего, кроме удобства постели под спиной. Горло то и дело раздирало от боли и кашля, периодически с него хорошенько сходил градом пот, от чего рубашка (когда его переодели?) липла к телу. Периодически его будили объёмные тени, чтобы он выпил воды или куриного бульона, кажется что-то спрашивали, осторожно интересовались его состоянием и проверяли температуру, однако Иван не помнил, что отвечал и каковы были его слова — язвительны ли, либо без иронического умысла. Ему без конца снилась непонятная ерунда — какие-то цветастые кричащие пятна, — которая не поддавалась человеческому описанию по той причине, что Брагинский никак не мог ухватиться за неё и как следует разглядеть.       Пять дней бережного отношения к уязвимому положению Ивана дали неплохие результаты — разум его прояснился от хворного тумана, а сосредоточенный наконец взгляд наткнулся на плотные коричневые шторы, перекрывавшие слепящий дневной свет. Заложенный нос всё ещё не чувствовал аромат дерева, засушенных трав и пыли, наполнявших комнату, однако глаза подметили уют обстановки, сложенный из мебели одного стиля. В теле Брагинского не было и толики сил, даже просто приподняться ему помогла служанка, затем вложившая ему в ладони горячее молоко с мёдом и проследившая, чтобы кружка точно была опустошена полностью. Голова всё ещё немного кружилась, и всё-таки осязать шершавые простыни и пропитавшуюся потом рубашку было куда приятнее, нежели пребывать в беспамятстве.       Гаспару, который ближе к вечеру того же дня навестил Ивана, судя по всему, хоть бы хны: он всего-то хорошенько выспался и набил живот вкусной домашней едой, и сидел рядом как ни в чём не бывало, весь такой светящийся энергией и здоровьем, всей душой радея за состояние своего друга.       «Вот это вообще нечестно, нет, ни капли. Это не я плавать не умею!» — Ворчал Иван в своих мыслях, как маленький ребёнок, хотя ни коим образом не желал Гаспару тягот накинувшейся на него болезни. Ему гораздо проще вынести свои страдания, чем на расстоянии вытянутой руки наблюдать за чужими и не находить себе места от беспокойства. Он знал наверняка, что сможет вынести многое, стиснув крепко зубы, а вот боль ближнего — штука менее выносимая и понятная, заставляющая сильно переживать о реальном состоянии ближнего. Раз уж он сам готов был любые выдумки на уши навешать, то часть окружения вполне могла страдать этим же синдромом и не говорить всей правды. А свои душа и принципы были, разумеется, как на ладони.       — Мда, братец, — Гаспар с искренним беспокойством ощупал его лоб прохладной рукой, — что-то ты совсем расклеился.       — Ну, — хмыкнул Иван, опрокинувшись на подушку, — главное, что нас таких не двое.       Пусть и лежал в постели пластом всю следующую неделю и набирался сил, у Гаспара он быстро выучился основам флорентийского языка и понял основы построения связей в предложениях. Не так уж это оказалось сложно. Иван упорно искал подвоха в этом простом и мелодичном языке — уж после арабского и фарси он точно должен был найтись, — однако его усвоение шло на удивление в разы быстрее обычного. Иногда Брагинский терялся в чертогах разума, по-настоящему недоумевая, как у него так легко получается сладить с новым языком без особых усилий, в упор не замечая собственных способностей и известной связи с латынью. Для него, привыкшему принижать себя, это было сродни чуду, наградой за некоторые перенесённые страдания, потому он стал залёживаться с простенькими книгами в компании пары свечей до поздней ночи, пока веки и голова не наливались тяжестью, принуждая ко сну. И как только он почувствовал, что пора вставать из постели, выбираться из царства одеял и подушек, опустил голове ноги на холодный пол и собственноручно распахнул тяжёлые занавески, впустив в помещение бледный свет облачного дня. Оделся в старую изрядно поношенную одежду, расчесался с руганью сквозь зубы, но оставил волосы болтаться как есть, проверил мечи и несчастную потрепанную сумку и выдохнул — можно продолжать жить привычной повседневностью, в которой он постоянно куда-то сам по себе шёл на своих двоих, интересовался и разговаривал с кем-то, иногда влезая не в свои дела. Иван потянулся, вытянув руки вверх, напротив окна и размял плечи. Да, стоило бы пройтись по городу…       — Идём скорее, — Гаспар прямо на пороге гостевой комнаты поймал Брагинского за руку и потянул его за запястье за собой, — матушка ждёт!       Ничего другого не оставалось, кроме как в очередной раз покорно последовать за направляющим, преодолевая коридоры, увешанные картинами и устеленные мягкими коврами, спускаясь по в меру скрипучей винтовой лестнице, залакированной и натёртой до блеска, откровенно озираясь по сторонам. Столовая была просторной и в то же время уютной, наполненной тёплыми красками, и в воздухе витал приятный аромат свежеприготовленной еды, пробуждая аппетит вместе с тихим постукиванием столовых приборов. Мать Гаспара сидела в своём кресле с истинно благородным достоинством: с идеально прямой спиной, спокойным одухотворённым лицом и собранными во вьющийся пучок волосы, каждое её движение было исполнено природным изяществом, а стоило ей улыбнуться — комната в тот же миг стала светлей, словно в неё забралось солнце. В платье насыщенного зелёного оттенка она словно воплощала летние беззаботные деньки. Иван остановился, как вкопанный, пока Гаспар приветствовал её так, как полагается почтенному сыну, то есть чуть склонившись вперёд.       — Приятно видеть тебя в добром здравии, — ласковый тон голоса женщины приятно вибрировал в ушах. — Ты немало попугал нас. Как твоё самочувствие?       Она говорила медленно, наверняка осведомлённая о том, что Брагинский только-только постигал флорентийский язык.       — Благодарю, — Иван сдержанно кивнул, опустив глаза, — должно быть, я причинил вам много беспокойств.       — Садитесь скорее, пока горячее, — женщина махнула рукой на стулья напротив неё.       У обычного человека глаза разбежались бы от обилия размещённых на столе блюд, и хотя Иван был голоден, как волк, всё-таки окинул представленное перед ним многообразие медленным изучающим взглядом. Пока Гаспар что-то бурно обсуждал с матерью, Брагинский тихонько наложил в свою тарелку пару кусков баранины, поджаристого хлеба, вяленых овощей и странной на первый взгляд рыбы, которая приглянулась ему своим необычным видом. Ещё немного, и густая слюна полилась бы прямо ему на колени, однако сочный ломоть мяса во рту остановил едва не начавшийся процесс — вкусовое блаженство не было поддельным. Давненько он не ел что-то сытнее вязкой каши и безвкусного бульона, поэтому надеялся как следует компенсировать это упущение, не привлекая к себе нежелательное внимание.       И некоторое время его безмолвный план работал, и он наслаждался нормальной едой будто бы наедине с самим собой, однако у хозяйки дома были другие планы: её не на шутку волновала судьба сидящего рядом ребёнка.       — Ты так молод, — Иван вздрогнул, когда её голос, обращённый к нему, обрушился на него абсолютной неожиданностью вместе с пытливым взглядом, — будто младше Гаспара. Сколько тебе лет?       Брагинский натянул безэмоциональную улыбку, зная, что далее следовало лгать без оглядки на стыд. А прочем, мало что ли лжи было в его словах и действиях до сей поры?       — В этом году исполнилось пятнадцать, — пробубнил он с полным ртом салата с горьким привкусом.       — Где твои родители? — Хозяйка всё не унималась, и беспокойство в её открытом взгляде было неподдельным. — Твой дом далеко?       Правдивый ответ точно испортил бы тёплую атмосферу завтрака, и всё же стоило поделиться частичкой истины, не такой редкой среди всяких беспризорников.       — Они умерли, — Иван пожал плечами, опустив взгляд в тарелку, где успешно раздербанивал лист салата, — уже очень давно.        Он кожей почувствовал упавшее в комнате настроение, и поспешил разрядить обстановку:       — Ну, это было действительно давно, — и сразу же попытался увести тему в другое русло: — А дом, ну… Подскажите, далеко ли отсюда до Константинополя?       Напряжённая женщина переменилась, спросив оживлённо:       — Ты живёшь там?       — Не совсем, — Брагинский мотнул головой. — Там живёт мой крёстный отец. Он поможет мне вернуться домой.       Она призадумалась, меж её рыжеватых бровей пролегла глубокая морщинка.       Что ж, и морем, и сушей это возможно…       Понял ли Гаспар нервозность, написанную на лице Ивана яркими большими буквами, или это было случайным совпадением, но он влез в разговор совершенно бесцеремонно — и всё-таки с добрыми намерениями, — предложив показать гостю город. У Брагинского не было причин возражать, к тому же он бы физически не выдержал дальнейших попыток хозяйки позаботиться о нём — так это стало ему чуждо и непривычно, что хотелось лезть на стенку от проскальзывающего в голосах окружающих нотках тревоги за него. Ему хотелось кричать, что причин для беспокойства никак нет, и скорее оказаться в какому-нибудь одиноком углу, где он бы смог хорошенько обдумать своё дальнейшее путешествие, успокоиться и собраться с мыслями. Быть может, в лице у него читался некоторый испуг и некая степень нервозности? Однако увиденное утром в маленьком зеркале над тумбой гостевой комнаты выражение не обозначало ничего подобного: бледноватое и с лёгкими синяками под глазами, оно скорее было бесстрастным и усталым, чем испытывающим гнёт страха. Но Брагинский не исключал ошибочность собственных суждений, и вместе с тем было бы —ему казалось — глупо допытываться у Гаспара, как видится его лицо стороннему наблюдателю. В город Иван конечно же вырвался будто из клетки с Гаспаром под рукой в качестве сопровождения, и естественно, что он был совсем другой, совсем непохожий на пустынные деревеньки и города. Дома, из которых складывалась Флоренция, выросли будто грибы кремового цвета с красными шапочками над поверхностью реки, устремившись к свету солнца. Зимняя пасмурная погода не благоволила к украшению местных улиц и площадей, от чего они приобрели унылый сероватый оттенок и казались совсем неприветливыми. Пару часов Иван просто вертел головой из стороны в стороны под подробные, не лишённые благостного терпения рассказы Гаспара о том, что и где находится, мешавшиеся из арабского, латинского и флорентийского языка, поскольку Брагинский постоянно переспрашивал то, чего не понимал, навёрстывая упущенные время и возможности. Было прохладно, сыровато, но не так, как дома, когда ледяной ветер пробирал до костей и проникал сквозь одежду — уши нисколько не мёрзли, и в целом быстрая ходьба эффективно решала эту проблему.       Мода и нравы ожидаемо отличались радикально в сравнении с восточными традициями, тем не менее их более независимый и свободный дух заставил Ивана ощутить некую близость к родному дому, точно он сделал ещё один шаг в верном направлении. Мужчины, как и везде, торопились кто куда, а женщины расхаживали по улицам словно лебёдки: простота платьев с мягкими падающими складками, изящные движения фигур и открытые исполненные достоинством лица — вместе они создавали атмосферу активной городской жизни. Барды с песнями встречались на каждом углу, искусство лилось по улицам рекой, ведь куда не поверни — там мастерская рисования или скульптуры. Конечно, Брагинский ясно понимал, что без боя поддался флёру новизны, откинув скучные рациональные суждения, поскольку самым главным для него было другое, неожиданный и в то же время очевидный факт: наконец-то ему не приходилось прятаться за капюшоном и судорожно заталкивать волосы за воротник из страха — его внешность не могла броситься в глаза нечистым людям, и теперь едва ли находились те, кто оборачивался на него хотя бы из праздного любопытства. Приятно было без страха подставить непокрытую голову нетерпеливым дуновениям ветра и ощущать, как тот игриво теребит пряди волос на свой лад.       — Пойдём, покажу тебя портному, — Гаспар неопределённо махнул рукой. — Ты же не собираешься и дальше в таких обносках разгуливать? — Допытывался он, важно кивнув на одежду Ивана.       Брагинский рефлекторно опустил взгляд вниз, задумчиво осмотрев верные штаны и тунику. Не то чтобы он что-то против них — подумаешь подшил пару (десятков) раз, — и всё же искать бестолковую причину для раздора с другом не стал. Раз он предлагает, то отказываться, а тем более яростно сопротивляться, будет невежливо, а потому Иван, у которого кошки на душе скребли от предполагаемых трат, безропотно последовал за ним. Он чувствовал себя тем неловким беззащитным мальчиком из детства, которым был будто бы совсем в другой жизни, а может и не был вовсе — это был так, мираж в пустые, а настоящий он появился из воздуха уже целостным подростком со своим мнением...       Швейная мастерская оказалась скромной и милой лавочкой, мимо которой можно было запросто пройти мимо, даже не приметив её невзрачной вывески. Гаспар что-то быстро оттарабанил с приветливой улыбкой, и воодушевлённая розовощёкая хозяйка тут же умчалась в соседнюю комнату; она вернулась меньше, чем через полминуты, и в руках держала, что очевидно, сложенную и выглаженную одежду.       — Я прикинул по себе, но тебе, думаю, всё равно подойдёт, — Гаспар расправил перед собой предложенную куртку и в следующую секунду протянул её Ивану, — примерь-ка колет.       Брагинский принял дары и поплёлся в угол комнаты за ширму для примерки, неловко покрутился вокруг, поискав место, куда можно было бы скинуть шмотьё, а затем стал торопливо раздеваться. Гаспар, сложив руки на груди, принялся развлекать себя разглядыванием лотков с представленными публике тканями, пока хозяйка стояла настороже, готовая исполнить любую уместную просьбу клиентов. Когда на верхней половине тела не осталось нижней рубахи, он зябко поёжился, зацепился взглядом на секунду за исполосованную правую руку и, тряхнув головой, принялся натягивать просторную бежевую сорочку — первый слой нового наряда. Невозможно отрицать, что коже было приятно соприкосновение с новой мягкой тканью, особенно в местах старых натёртостей. Вторая рубаха сверху — более парадная, что называется в люди, голубая рубашка с небольшими узорами в виде лоз по краям рукавов, и в завершении — коричневая куртка из кожи с плотным чёрным ремнём. Со штанами он справился куда быстрее, и всё-таки в целом одежда была не слишком свободной: его будто сковали в плотные доспехи, о чём он поспешил высказаться, не имея никакой тайной придирки к оказанной услуге.       — Как-то неудобно, — пробурчал Иван вслух себе под нос.       — Привыкнешь, — тут же отозвался Гаспар. — Зато плащ удобно пристёгивать.       Плащ по колено с капюшоном в самом деле являлся естественным продолжением куртки, даже перчатки и те пришлись впору, словно были сшиты по меркам руки Брагинского. Всё было так до смешного идеально, что подвох мог быть только в одном, и Иван закономерно не смог удержаться от вопроса:       И сколько это стоит?       Гаспар недовольно цыкнул.       — Забудь, я тебе всё равно не скажу, — проворчал он. — Это моя благодарность за то, что не бросил меня в море.       Короткий шарф из чёрной шерсти, защищавший шею от холода и кожаная сумка были соответственно подарками от его матери, за которые Иван мысленно условился сердечно её поблагодарить. Распрощавшись со швеёй, они с Гаспаром направились к сапожнику, и тут для Брагинского начались настоящие мучения. Никакая пара ему не нравилось, поэтому, дабы не разъедать себе и другу мозг пустым возмущением, он переступил нежелание и неприятие местной сапожной моды и выбрал такие ботинки, какие менее всего были ему противны — о чём Гаспару конечно же не нужно было знать. Старые лохмотья оставались там, где Иван их снимал, поскольку любезные мастера могли вытрясти из них ещё сколько-нибудь пользы, что впрочем нисколько его не касалось.       Друзья вернулись домой к позднему ужину, застав прибывшим отца Гаспара: человека могучего, выдержанного, с суровым выточенным прямоугольником лица, не имевшего никакого изъяна, и въедливыми карими глазами, казавшимися чёрными вечером при мягком освещении. Его взгляд был острым и холодным ровно до той поры, пока не устремился на жену: лёд оттаял мгновенно, оставив после себя лишь всепоглощающую нежность и любовь, обращённые к встречавшей его женщине.       — Инес, — голос ожидаемо гремел раскатистым басом, — вижу, нашему гостю стало лучше?       И снова взор окоченел, устремившись к Брагинскому, на лице которого застыла тупая нервная улыбка, а в горле встал ком. Мужчина осмотрел Ивана цепко и оценивающе и, казалось, совсем не прослушивался к словами сына, который обратился к отцу с каким-то торопливым замечанием. По какой-то причине Брагинскому казалось, что хозяин дома видит его насквозь со всеми пороками и недостатками, от чего ему не было нужды открывать рот и что-либо рассказывать о себе. Возможно, оно и к лучшему: за совместным ужином Иван не сказал ни слова, немного радостный от того, что его не замечают и не мучают вновь расспросами, на которые ему приходилось бы выдавать одну лишь ложь. А врать хозяевам или Гаспару больше того, чем уже есть, он не желал ни за что на свете — это было бы ужасное свинство в ответ на их любезность. Возможно острая неохота была столь явно и красочно написана на бледноватом лице Ивана, что его решено было просто оставить в покое. И так он потихоньку ковырялся в своей тарелке, оглядывая расставленные перед ним блюда и раздумывая над тем, чего бы ему попробовать ещё, как вдруг он почувствовал на себе пытливые взгляды двух пар налитых зеленью глаз.       Отец семейства удалился некоторое время назад, и пришла пора Брагинского расплачиваться за безучастность в семейной беседе.       — Не нервничай так больше, он лишь кажется грозным, — голос хозяйки обволакивал бархатной тканью. — В действительности он очень хороший человек.       — За это вы любите отца, матушка? — Полюбопытствовал Гаспар с улыбкой, точно уличивший подходящий момент ребёнок.       Иван только успевал переводить взор с женщины на парня.       — Любовь зла, — усмехнулась она по-доброму, и на худых щеках её проступили ямочки, — поэтому полюбить можно и мужчину.       — Матушка, — Гаспар прыснул в кулак, сдерживая смех, — перестаньте, пожалуйста. Отец… расстроится.       Инес беззаботно рассмеялась, махнув ладошкой пару раз.       — Твой отец женился на мне не по принуждению, — она подставила под голову руку и посмотрела на сына выжидательно, — и поэтому прекрасно знает мою манеру речи.       Женщина поправила волосы изящным жестом и посмотрела перед собой чуть мечтательными глазами, в которых читалась безмятежная уверенность в правильности произносимых слов.       — Он посмеялся, когда я сказала ему эти же слова двадцать лет назад!       «Было бы неплохо увидеть Шехрине…», — промчалось в голове Ивана так стремительно, что он не успел ухватиться за эту загадочную мысль.       — Ну, теперь рассказывайте, — хозяйка, сменив тон речи на более вызывающий, положила подбородок на сложенные перед собой ладони, - чем вы занимались сегодня?       Ответ явно ожидался от Ивана, поэтому он с беззлобной усмешкой отложил столовые приборы в сторону и расправил плечи, хорохорившись. Ладно, молчать дальше и впрямь невежливо.       Несколько дней Брагинский собирался с силами, дабы вытворить очередное бесстыдство, как-нибудь не задевая честь праведных людей, давших ему крышу над головой. Однако на очередной прогулке Иван наконец выдохнул некоторое время интересовавший его вопрос, не зная наверняка, оскорбит ли он слух благочестивого друга:       — Где здесь ближайший бордель?       Гаспар посмотрел в ответ немигающим взглядом с натянутой на губах улыбкой, намекая, что приятель сморозил странную глупость, которая от последнего не ожидалась. Брагинский же не шелохнулся под немым натиском парня и повисшим в воздухе осуждением.       — А ты удивительно бесстыжий, — с щепоткой восхищение процедил Гаспар. — Не боишься кары Господней?       — Боюсь, конечно, — серьёзно согласился Иван, кивнув утвердительно. — Так где бордель?       Стыдливое возмущение так и вспыхнуло на лице Гаспара, заалело и пошло красными пятнами, сменив чуть ранее более спокойное выражение - всё-таки они застыли посреди улицы и привлекали некоторое ненужное внимание. Брагинский настаивал, не ощущая стыда, однако Гаспара это чувство щекотало беспощадно.       — Ты приличный человек! - Убеждал Гаспар, явно сдерживаясь от крика. - Ты не можешь пойти в такое… место!       Иван вогнал в лёгкие воздух, мысленно призывая самого себя к проявлению добродетели терпения: послабление заключалось в том, что Гаспар в действительности ничего не знал о нём, а потому не было толку злиться. Надлежало быть к нему мягким и великодушным, не срываться на него и не учинять скандала.       — Нет, я могу! - Огрызнулся Брагинский, не повышая громкости голоса. — Последний раз спрашиваю: где бордель? Даже если ты мне не скажешь, я сам найду!       Гаспар прикусил губу, сделал пару громких вздохов носом и рассказал о примерном маршруте, ведь сам он, конечно же, не был там ни разу, но насколько мог Иван судить по бегающему взгляду парня, всё ж таки мимо он точно проходил, наверное, навскидку, точно задумался, иначе его реакция была бы более спокойной. Подшучивать над ним Брагинский не стал: он кожей ощущал, что стоял на последней ступеньке перед тем, как мальчишка страшно обидится.        — Ага, я понял. А игорный дом есть? — Вырвалось у него непроизвольно.       С тех пор ночная жизнь Ивана Брагинского стала более азартной и весёлой, можно даже сказать, вернулась к тому уровню, что он вкусил в публичном доме Фабио. По научениям друга, исполненным неподдельного беспокойства, Брагинский не мог свободно болтаться по глубоким вечерам где ему вздумается: улицы патрулировали стражники, а особенно любопытные глаза у города имелись в самых неожиданных местах. Однако Иван не был бы собой, если бы не попробовал нарушить установленные запреты по хорошо изученной схеме. Таким образом от коротких вылазок в пределах одной улицы до относительно свободного брождения по городу минуло три недели, и его не останавливало внутреннее требование (скорее угрызение совести) на хождение на цыпочках и контролирование громкости своих шагов.       К облегчению его положения не вся гвардия была предельно внимательна и добросовестна, как от неё того ожидалось. Иногда достаточно было свернуть в нё запланированную подворотню, чтобы не попасться ей на глаза и с успокоенной душой продолжить шастать по округе.       Должно быть по юношеской добродетели Гаспар не знал, что именно в публичном доме собирались представители разных социальных слоёв и разного достатка, от чего не нужно было бегать как ошпаренному по всему городу, выясняя, что, где и у кого лучшее продаётся, к кому обращаться в случае проблем, у кого искать защиты и прочее по надобности. Конечно, можно было бы запросто прибегнуть к помощи Гаспару, и Иван был уверен, что тот не отказал бы ему в практически ни в чём, что не выходило бы за рамки разумного. Однако именно в публичном доме можно было обзавестись несколько иными, более крепкими связями и выведать то, о чём приличные люди на улицах не говорят. Так было банально интереснее.       Различали собравшийся под крышей публичного дома людей лишь время, которое они тратили на заработок ради одной ночи наслаждения, и то, как они относились к идущим в комплектации азартным играм. К счастью последние имелись в широком изобилии, и Брагинскому всего лишь не нужно было привлекать к себе слишком много внимания чересчур частыми выигрышами. Странным для самого себя образом Иван оставался спокойным и собранным, оглядывая как оппонентов, так и игроков по соседству, не позволяя вместе с тем нанести серьёзный урон его карманам. Горящие больные глаза, выступающий холодный пот, носовые платки, то и дело вытирающие напряжённые лица с выпученными глазами, на которые невозможно было смотреть без толики сочувствия, дрожащие губы и тремор пальцев — несчастные игроманы выдавали себя с головой. От их болезни не было исцеления, и Брагинский всем сердцем не понимал их: они закладывали дома, лавки, сады, свои семьи, детей и жён - всё, что мог высосать из них бордель, шло на ставки и их оплаты. Больно было наблюдать за их неминуемым падением в пропасть, но он знал, что никакие убеждения не сработают, те люди не возьмутся за ум и не переосмыслят свою жизнь. Тем более не прислушаются к словам какого-то чужака из страны, которой на карте-то не видели. Потому Иван искал знакомство с подобными себе, то есть более уравновешенными личностями, при взгляде на которых можно было сказать точно: один жест руки, скука, лень - и человек встанет моментом и уйдёт без оглядки, бросив пагубное пристрастие.       Их были единицы, но и они искали знакомства с ним в ответ.       Иван не желал слишком сильно переходить грань дозволенного, тем более он не желал расстраивать Инес и Гаспара своим возмутительным поведением. Чем меньше они знали, тем более умиротворённее были их души, не взволнованные тем, на что они так или иначе не могли повлиять. В будние дни Брагинский сидел за одним ученическим столом с Гаспаром смирно и послушно, набивал голову некоторыми интересными знаниями, которые в общей массе были давно им изучены под чутким руководством Константина. В свободные дни они оба выбирались в город, и когда им случалось встретить ярмарки или карнавалы, ни одного из них нельзя было увести оттуда раньше полуночи. Больше всего Ивану полюбились танцы с мечами, на которые он мог смотреть с открытым ртом часами, наблюдая одни и те же движения, и акробатические номера, не менее удивительные и захватывающие дух. Тела циркачей были такими лёгкими и воздушными, ловкими и умелыми, что в нём проснулось дикое желание перенять их таланты. Наглая уверенность в себе свела его с дающими представления артистами, с радостью поделившимися с ним впоследствии известными им гимнастическими секретами.       По прошествии летнего городского фестиваля Иван решился двинуться дальше на дороге своего путешествия; он долго мялся от того, что прикипел к семье Гаспара и к нему самому душой, и всё-таки выпалил как-то за ужином, что ему пора — от наполненных теплом понимающих взглядов в груди болезненно сжалось. И всё же ему тоже хотелось домой. Сборы не заняли много дней в виду немногочисленности пожитков, а в качестве прощального подарка ему выдали лошадь: у послушной гнедой кобылки были добрые глаза и покорный нрав, она словно подставляла свою морду под холодную ладонь Ивана и требовала ласки.       — Ты точно уезжаешь, да? — С грустью пробормотал Гаспар.       Раз уж в распоряжении Брагинского оказалась лошадь, было бы глупо не воспользоваться появившимся преимуществом и не захватить немного вяленого мяса, пару карт, запасной рубахи и записную книжку, сделанную собственноручно на досуге - плечи теперь могли отдохнуть.        — Ну… Да. Я всё равно не мог остаться здесь надолго, — сказал Иван с напускной бодростью, утрамбовав содержимое сумки. - Поеду до Константинополя материком. Сначала туда, потом - домой…       — Понятно, — вздохнул Гаспар, смирившись с решённой судьбой. — Значит не свидимся больше никогда.       Брагинский замер на мгновение: эта фраза в его жизни звучала часто, и всё-таки была лучше смерти — настоящей трагедии и истинным концом.       — Никогда, — эхом повторил Иван, кивнув. — Это точно.        Он повернулся к Гаспару и раскрыл объятия, на что парнишка кинулся и обхватил его крепко, похлопал по спине и отстранился спустя несколько секунд.        — Я желаю тебе удачи, — улыбнулся Гаспар, — и безопасного возвращения домой.       Брагинский по-доброму усмехнулся и сказал в ответ.       — И я тебе желаю удачи. С ней, говорят, всё под силу!       Вместе они спустились на первый этаж с шумным топотом ног, Иван простился с гостеприимными хозяевами уютного особняка и, вскочив на лошадь, обернулся назад в последний раз. Розовый сад, в отличие от безрадостного зимнего вида, благоухал красным винным цветом - это знак хороший. Брагинский кивнул Гаспару и ускакал вперёд, не оглядываясь.       По первости вернувшееся одиночество и частые ночлеги у костра ощущались непривычно, и всё же обозримые зеленеющие просторы вдохновляли его без страха ехать дальше. Знания о полуострове, усвоенные в доме Гаспара, были как нельзя кстати и приводили его точно в те города, в которых он желал побывать и как следует осмотреться. Иван быстро усваивал местные акценты, находил неплохих приятелей, но дольше, чем на две недели, не задерживался нигде - то ли это было от скуки, то ли он спешил в Константинополь, хотя естество его загадочным образом сопротивлялось встрече с Константином. В уме он перебирал сотни вариантов их встречи, что скажет ему, как объяснится и чем оправдает некоторые свои поступки, и от этих нелёгких размышлений им часто овладевала мрачная грусть. Бывало он часто ходил без настроения, погруженный в себя и волнующийся о том, что ещё не произошло, и за это злостно себя одёргивал. Всё равно фантазируемое редко воплощает себя в жизнь, однако сорняки выдумок выдрать из разума было непросто, особенно когда его окружало молчание туманных и прохладных восходов солнца.        Путь его сместился немного на запад, от чего он испытал облегчение, точно с него сняли валун.       Деревенька неподалёку от Турина, который ещё даже не виднелся на горизонте - чего не скажешь о горах, - не была чем-то примечательным: Иван считал непримечательным всё, что не имело борделя или парочки трактиров - чересчур уединённое путешествие не шло ему на благо. Так или иначе у окраины её перед его глазами развернулась жестокая наполненная мучением одного несчастного человека картина.       В ней участвовали трое: священник, как сразу понял Иван по его тёмным опрятным одеяниям, молодая девушка, вчерашняя девчонка, с перекошенным от печали и омытым слезами лицом и парень, не сильно старше неё. Девушка, растрёпанная и измождённая, загнанным в угол зверем бросалась на небольшое надгробие в земле и кричала такими рыданиями, будто её резали наживую. Святой отец обрушивал на неё угрозы кары господней, едва ли не рвал на ней простецкую крестьянскую одежду в попытке оттащить девушку от маленькой могилы. Между ними пытался встать паренёк, ещё зелёный и, видно, не способный на серьёзную ругань, размахивал руками и закрывал собою жену. Один он бы не справился, достаточно было увидеть, как священник отшвырнул его в сторону. Пока Иван привязал лошадь к попавшемуся на дороге низенькому дереву, он прекрасно слышал, как падре приказным тоном заставлял девушку унять скорбные причитания по умершему ребёнку, убеждая, что та страшно грешит и гневит Бога тем, что не позволяет новому семени прорости в себе. Брагинский до упора отказывался верить своим шумам — бессердечность обильно проливалась с сухих губ грубого священника, — и вот, когда он лёгкой трусцой подбежал к троице, попытался сначала легонько отвадить святого скандалиста от девушки.       — Э, нет старик, — проскрежетал Иван хмуро, — отвали от девки.       Отбрыкивался старикашка будь здоров: если бы Иван не блокировал его локоть у своего подбородка, то вероятно не досчитался бы зубов. Медлить далее в надежде разрешить недопонимание словами было нельзя, потому он как следует огрел святого отца по голове увесистой рукоятью меча Аль-Рашида. Тот удар не был смертельным, и оглушённый мужчина просто повалился на землю без чувств — Брагинский любезно придержал его, чтобы остатки разума ему не отшибло окончательно при падении. Склока улеглась в мгновение ока, парень и девушка были ошеломлены слишком сильно, чтобы двинуться с места первыми. Тем не менее знакомство с молодыми супругами вышло не скованным и весьма содержательным, так как в благодарность за помощь Вин отвечал на все задаваемые вопросы, пока Элли молча шла рядом, повесив голову. Конечно же свою жену растормошил Вин, он же отвязал лошадь Брагинского, пока сам Иван тащил на своём горбу тушу священника, выше себя ростом и значительно большим весом. Мужчина имел рослое телосложение, полные щёки и приличную залысину на голове, от чего парочка каштановых волосков по бокам казалась нелепыми. По словам Вина, он был странствующим проповедником, который прибыл в их деревню пару дней назад, как думали жители, с благими побуждениями, однако его чувственные речи и проповеди, наполненные запугиваниями и угрозами адскими муками, естественным образом не находили отклика среди жителей глухой провинциальной деревеньки. В своих грубых и страстных манерах он будто был одержим бесами, но никто не осмелился бы сказать ему это в лицо, от того многие прятались по домам, точно забившиеся в погреб мыши.       Элли, у которой и без того всё валилось из рук с самого утра, не повезло издевательски банально, когда она вышла навестить могилу первенца, где Иван застал всех троих.       Дом молодой пары оказался, как и ожидалось, совершенно бедняцким, в нём не то, что не было излишеств, в нём отсутствовали даже необходимые вещи. А встречала вернувшихся морщинистая и медлительная старуха-мать Вина, подслеповатая и глуховатая, чавкающая практически беззубым ртом ломоть хлеба. Никого более не оказалось в сиротливой мрачной халупе, и на то был закономерный ответ — Элли была сиротой, отец и двое братьев Вина давно умерли. Брагинский, задыхаясь от гнетущей атмосферы дома, попросил верёвку, обмотал ею священника, и уложил того на лавку, где он благополучно пролежал до вечера. Похлёбка была пустой и безвкусной, но её скрасил свежеиспеченный хлеб, мягкий, распухший, от него слюнки потекли - и он пришёлся Ивану милее полупрозрачной жижи.       Священник закряхтел и заохал на лавке чуть поодаль, отлучённый от тесного человеческого общества Вина, Элли и Ивана, скучковавшихся в безмолвии вокруг обеденного стола. Двое наблюдали за ним с опаской, третий не удостоил его чести быть осмотренным.       — Ты… Это ты меня ударил? — Гавкнул священник окрепшим голосом.       Иван насупился и обратил к нему в миг охладевший выжидающий взгляд зверя, готового к смертельному пряжку.       — Ты будешь казнён за своё преступление! — У мужчины слюни текли по щеке, так как он лежал на боку и тщетно пытался встать, и оттого его угроза теряла часть могущества. — Ты отправишься в Ад!       — Ну, конечно, отправлюсь, разве что под руку с тобой, — Брагинский демонстративно закатил глаза, ведь с той минуты в нём не было опасений.       Невозможно — да и не хотелось — было и дальше слушать бессмысленные проклятия из уст благочестивого священника: взяв со стола тряпку, Иван запихал её в рот мужчины, проверил узлы на верёвках и вернулся к столу. Дерзкая наглость перевешивала мелкий тремор рук, по крайней мере, он не мог позволить себе потерять лицо перед Вином и Элли, застывшими не то в восхищении, не то в ужасе. Так или иначе голодная ночь пойдёт святому отцу на пользу и сделает сговорчивее или, что было бы совсем уж хорошо, дарует некоторое очищение измаранного кошмарами преисподней разума.       Ночь Брагинский провёл на жёсткой кровати: он вздохнуть не мог, чтобы эта рухлядь под его спиной не стонала в скрипе. Ранним серым утром Иван, плохо выспавшийся и от того крайне раздражённый, собирался в путь — бежать как можно дальше от этого тягостного чувства, которое, он уверен, останется в деревне и не последует за ним.        — Ты уверен, что так просто можешь забрать его? — Сомневался Вин, увидев, как Брагинский без труда погрузил обессиленную тушу священника на лошадь.       — Да, — бесстрастно подтвердил Иван, изо всех сил контролируя эмоции. — Мне ничего не будет, не переживай. И вам тоже, конечно же. А если кто будет его искать, скажите, что он подался на юг, делов-то, — и развёл руки в стороны.       Он думал, что Вин беспокоится о глупостях, которые не имеют впредь к нему отношения, а потому мог бы оказать любезность и не донимать ими Брагинского. Мужчина что-то промычал в седле, попытался было спрыгнуть, однако Иван держал его за узел на связанных руках мёртвой хваткой, давая понять, что попытки бежать бесполезны. Ни одна живая душа не помогла бы ему, когда он так запугал адским пламенем народ, который притаился в кустах, за оградами и телегами, выжидая, что случайный путник увезёт их наказание с собой. Последней с ним попрощалась Элли: её сгорбленная спина немного выпрямилась, а в глазах вместо бездонных чёрных дыр наконец скользили оттенки тёмного бурого цвета. Ещё вчера осунувшееся от слёз лицо разгладилось, однако в нём по прежнему сохраняла свой глубокий след неизмеримая печаль.        — Спасибо, — полушёпотом сказала Элли и вложила в ладонь Ивана платок со скромным узором в виде одного цветка.       Её худые обезвоженные пальцы ранили его до глубины души, тем более, мрачное дождливое лето не способствовало позитивному настроению. Брагинский кивнул коротко, гадая, какое у него было выражение лица в этот момент, взял поводья лошади и двинулся вперёд по проезжей дороге, накинув на голову капюшон. Противно заморосил мелкий липучий дождик, продлившийся к счастью не так долго, чтобы окончательно добить Ивана и в конец его разозлить. Какие-то жалкие капли с бесцветных небес уже не справились бы с этой задачей, как это сделал католический священник, которого Иван - зря - потащил за собой: он оказался болтливым до крайности, нёс жуткую околесицу из угроз, мольбы и философских рассуждений, что выливалось в одну бесформенную кашу, в которой едва удавалось уловить логическую цепочку. Святой отец чередовал свои умозаключения удивительным образом - Брагинскому вероятно стоило бы поучиться у него нести ахинею, - не находя явного противоречия и искренне уверовав в то, что городит абсолютную истину. Однако истина для Ивана Брагинского была одна: споришь с дураком - сам дурак, а потому он шёл молча, на поворотах доставая карту и сверяясь с маршрутом. Затем священник будто бы утомился от своей болтовни, резко замолкнув, и уши Брагинского накрыла блаженная тишина, которая принесла ему неожиданное облегчение. Иван едва ли устал от долгой ходьбы, длившейся несколько часов, и день разделился на две половины и стал клониться к вечеру, живот у парня требовательно заныл и заурчал, напоминая о себе в десятый по счёту раз. Нужно было сделать привал.       — И что ты со мной собираешься делать? - Высокомерно уточнил святой отец, поборов обескровленный тон голоса, когда Иван привязал лошадь к ветке невысокого дерева.       Отыскав небольшую лесную чащу, Иван принялся разводить огонь, потому, слишком занятый делом, ответил бесстрастно:        — Просто уведу подальше от деревни и всё.       После Брагинский отправился на охоту, а когда вернулся, обнаружил святого отца, сидевшего на голой земли с недовольным видом у костра из-за недостатка сил. Иван прошел мимо с добычей, сохраняя полное равнодушия лицо, и занялся приготовлением обеда, явственно ощущая на себе испепеляющий взгляд священник. Если так подумать, Иван не познакомился с ним как следует и не запечатлел в памяти его образ, а впрочем у не испытывал желания как-то усердно его рассматривать: белое треугольное лицо с бородкой, впалые ореховые глаза с полупрозрачными ресницами, горбатый нос и тонкие обескровленные губы — голодное истощение забрало у него десяток лет. В медных редких волосах виднелась приличная седина, фигура в целом была грузной и неподъемной, хотя толстяком его можно и не называть. Привыкший к комфортной церковной келье, святой отец сжался в комок, подобрав ноги к груди, и с брезгливостью смотрел на копошащихся в почве муравьёв.       — Вот скажи мне, ты ж священник, — бесцеремонно начал Иван, нанизывая освежеванную птицу на ветви. — Если кругом будет только страх перед Господом, то что насчёт любви Его?       Тишина испугалась и дала дёру, и священник, испуганный его резкой громкой речью не меньше неё, не понял адресуемой ему мысли и переспросил эхом:       — Любви?       Иван закатил глаза — не любил вдаваться в объяснения, и чужое непонимание направления его мысли с полуслова раздражало.       — Да, любви, — сквозь зубы терпеливо процедил Брагинский, — что насчёт неё? Разве Господь — только о наказании за грехи и пламени Ада?  Где же искреннее покаяние, прощение, принятие? — Напористо допытывался он дальше. — Разве Он не призывал проявлять милосердие к страждущим и отчаявшимся? Лечить раны и подавать руку, а не использовать её для порицания?       Он видел, что колючее непонимание в стеклянных глазах непреклонного священника задрожало, однако же всё ещё имело крепкие стены.       — Ну вот, допустим, — начал Брагинский беззлобно, чувствуя, как закипает, — та девушка, к которой ты намедни прицепился намертво. Мне сказали, что она потеряла новорождённого ребёнка, некоторое время назад. Разве ты не должен был утешить её раненое сердце и проявить сочувствие?       Святой отец по неизвестной ему не причине не мог смотреть прямо в глаза Ивану, от того пробурчал себе под нос:       — Она скорбит дольше положенного…       — Дольше положенного? Ты что ли определил это «положенное»? — Вспыхнул Иван тут же. — Одному Богу подвластно исцелить её сердце тогда, когда Он этого захочет, и ты не установишь свои границы. Права не имеешь такого. А у тебя вообще оно самое, сердце-то, есть? — Теперь он кинулся разъярённо на святого отца. — А если есть — оно человеческое?        Сжав ладони на коленях, чтобы вытерпеть и не отвесить святому всё-таки отцу смачную оплеуху, Брагинский глубоко вдохнул.       — Скорби она хоть всю жизнь посвятит, — прошипел он, — разве не твоя задача — принести ей облегчение? Или спасение души одной несчастной девушки не стоит твоего драгоценного времени?       Иван вдруг подавился воздухом, застрявшим в глотке - усилия по вразумлению, на минуточку, священника казались ему шутовскими, более того, безумными. Разве не должны были они поменяться местами? Эх, был бы рядом Константин…       — Поешь, — с брезгливым презрением фыркнул Иван, кивнув на утку, — а то помрёшь ещё в дороге.       Отец Лучано, как мужчина представился немногим позже, к удивлению оказался человеком любознательным и до одури болтливым, особенно после еды, когда он поднабирался сил. Кажется его впервые подтолкнули на верный путь размышлений, и Ивану точно так же впервые в жизни пришлось не слушать, а говорить самому так много, что в горле постоянно пересыхало. Что-то, что то и дело выскакивало изо рта Брагинского, проняло священника, к чему Иван отнёсся с ярко застывшим на лице замешательством, не веря, что не только в сказках незнакомцы раздают друг другу непрошеные советы и следуют им, глубоко вдохновлённые услышанным. Он было подумал, что святой отец лукавит и пытается водить его за нос, однако горящий интерес в его блестевших глазах был неподдельным. Иногда священник задумывался и озадаченно похлопывал правое бедро, где по всей видимости привык носить Библию и сверять своё суждение с наставлениями священного писания: тем не менее там неизменно была теперь уж пустота - все пожитки остались в далёкой хиреющей деревне, всё, что он прихватил однажды в дорогу, наверняка уже было растаскано местными жителями. В любом случае Брагинский лишил его практики лёгкого поиска ответов в книге и заставил думать своим умом и чувствовать собственным сердцем, что было правильно человеку, а что нет. Частенько Иван не верил, что отец Лучано впрямь прислушивается к нему, считая собственное мнение не слишком значимым, но по прошествии времени они удивительно хорошо поладили и разнобокие акценты не мешали им понимать друг друга.       Отец Лучано стал мягче, а дорога, которой они шли вместе с Брагинским - короче. Иван даже не мог вспомнить, было ли ему трудно преодолеть Альпийские горы, было ли ему холодно или приносило ли ему что-то дискомфорт: не то, чтобы у него память отшибло напрочь, однако детали пейзажа напрочь не задержались в уголках разума. Когда они миновали Люцерн, Брагинский чуть было не начал капризничать по старой традиции, стоило только необходимости зубрить новый язык замаячить на горизонте, благо гордыня намертво зашила ему рот, ворча о присутствии подле него падре, перед которым нельзя было ударить в грязь лицом. Наступившая зима была холодной, иногда сырой и ужасно промозглой, бывало даже идти дальше Ивану не хотелось: тщательно контролируемое плаксивое настроение изредка вырывалось наружу, но всё-таки прекрасно поддавалось врачеванию в публичном доме. Отец Лучано конечно же не одобрял подобного изъяна в поведении Брагинского, и ожидаемо никакие увещевания не действовали на горячую подростковую голову. Нудные призывы к банальному приличию и к более важному спасению собственной души от пламени Ада вызывали приступы скучающей зевоты - в них не было крика или упрёка, а только бесконечная терпимость к оступившемуся ребёнку. Иван, слушая нотации, иногда испытывал странное ощущение того, что Константин полоскал бы ему мозг в аналогичной манере, ни на тон не повышая голоса и не прибегая к угрозам.       Впрочем, ко дню встречи с ним Иван планировал придумать сносное оправдание своих поступков — эта идея давно маячила на горизонте сознания, и он изредка возвращался к ней, но так же и уходил ни с чем.       Путь худо-бедно вновь лежал на восток, хотя северное направление оставалось неизменным. В один из особенно томных вечеров, когда не происходило ровным счётом ничего примечательного — пьяной драки в трактире и то не было! — Иван поднялся из-за стола, отодвинув в сторону опустевшую плошку, и вознамерился немного размять затёкшие ноги. Он хорошо помнил нужную комнату и нужный этаж, немного мог сориентироваться на улицах - в общем предстоящая прогулка не должна была доставить проблем, так как он прекрасно знал, куда и до какого времени стоит вернуться. На вопросительный взгляд священника, сидевшего за столом напротив, Брагинский сказал с добрым снисхождением:        — Отдыхай, падре. Я осмотрюсь здесь немного и вернусь обратно.       Отец Лучано глубоко выдохнул, выражая тем самым своё неодобрение: оставленная позади дорога высосала из него лишний вес, он заметно подтянулся, окреп и забыл о таком явлении, как отдышка, из-за которой приходилось часто делать привалы. Его мутноватые глаза прояснились от постоянной нагрузки ходьбой, спина не горбилась и кожа приобрела здоровый розоватый оттенок.        — Опять ты за своё? - Сокрушался святой отец, и голос его был наполнен осуждением и переживанием поровну. — Сын мой, послушай…       — Нет-нет, я серьёзно просто прогуляюсь, — Иван со смешком вскинул ладони вверх и замотал головой, — честное слово, ничего греховного не будет!       Очередной тяжкий вздох парень расценил одобрением и быстро оказался по другую сторону обогреваемого камином помещения ночлежки. Влажный холодок сразу же устремился забраться ему за воротник, на что Брагинский только плотнее затянул шарф и накинул капюшон. Сумерки крались по земле безмолвно и осторожно, не сильно изменяя устоявшуюся мрачность серой дождливой погоды. Дождь тяжёлыми каплями вбивался гвоздями в любые препятствия, а людей на грязных бурых улицах практически не было, не считая таких же редких сумасшедших, как Иван, которые неслись едва разбирая дорогу по своим делам. Он шёл быстро и только вперёд, внимательно запоминая дорогу и её мелкие детали, чтобы позже вернуться обратно, пока наконец не вышел к чёрной беспроглядной границе леса. И хотя он понимал, что рискует, но всё равно решил позаигрывать с опасностью и двинулся непреклонной уверенностью дальше — не трус же.       Непривычно было гулять по лесу, где нельзя было встретить Змею, Зиму, их обоих вместе или ещё какую тварь ползучую, поэтому шёл осторожно, крадучись, перекатываясь с ноги на ногу.  Через некоторое время тропа резко свернула налево, однако Брагинский упрямо продвигался вперёд сквозь мокрые холодные кусты и чавкающую под ногами грязь. И в момент, когда он подумал было перестать паясничать и повернуть назад, в двадцати шагах от него вырос небольшой крестьянский домик. Не чувствуя подвоха, он быстро преодолел разделяющее его и дом расстояние и без особой надежды постучался в дверь. За ней раздался громкий топот, она резко распахнулась: перед Иваном вырос огромный детина, касавшийся макушкой дверного проёма, потому парнишка тихо крякнул в своё оправдание:       — Здравствуйте. Могу я переждать у вас дождь?       На него упал выпученный взгляд голодного безумия, и внутри у Брагинского всё замерло, дыхание спёрло и сердце будто стало тише биться. Мужчина всё ещё ни разу не моргнул, его тёмные глаза не двигались.       — Конечно. Заходи, — проревел он медведем.       Ивану не везло недостаточно часто для того, чтобы всё путешествие одномоментно заключить кошмарным и провальным, но каждый раз подобного «невезения» откладывался в памяти кровавым пятном. Следовало развернуться и сразу дать дёру обратно — об этом вопила его интуиция, — но он всё же бесстрашно вошёл внутрь. В доме не было никакой лишней утвари или мало-мальских украшений: ни занавес, ни ковриков, ни расшитых узорами платков или скатертей — одни лишь одиноко голые поверхности стен, стола и полов. Пахло жареным мясом, но не очень приятным, и этот витавший в воздухе запах не давал покоя: Брагинский точно его где-то не раз и не два уже чувствовал, и сколь усердно бы он не копался в своих воспоминаниях, ничего подло не приходило на ум.       Тем временем одно местечко за столом нашлось и для него, Иван поблагодарил хозяина, но не дождался даже ответного кивка — тот молча удалился по все видимости на кухню. Вязкая тишина в комнате нагоняла какой-то необъяснимой жути, от чего сердце било тревожные удары о рёбра его груди.       Иван начал нервничать, как он полагал, без рациональной причины.       И всё же…       Двое детей и жена были не менее странными людьми: меж собой они были похожи тем, что молча смотрели на него точно такими же голодными глаза, что и хозяин дома, точно рядом с ними на расстоянии вытянутой руки сидел говорящий кусок парной ещё не разделанной как следует туши, будто хотели загипнотизировать и выбить из колеи. У мальчика громко заурчал желудок, но он не шелохнулся, точно сделанный из воска.       Наконец Иван Брагинский прозрел — о том дрогнули лишь сложенные на коленях руки.       По всему дому пахло обожжённой человеческой плотью, будто этот запах залез в каждую щель и забился в каждое потайное место.       Капли дождя всё ещё стекали по его лицу, и к счастью невозможно было обнаружить на нём холодную испарину. Нервная улыбка не сходила с его лица: как бы на лбу не было написано большими красными буквами, что он всё понял. Какой чёрт только приволок его сюда? Что ж, ответ вероятно стоило бы поискать в отражении водной глади, и он этим обязательно займётся позже. Можно было бы ещё немного побичевать себя за совершённую фатальная ошибку, но Брагинский предпочёл подумать о том, как ему вырваться из логова монстров.       Вот откуда было столько удивления на лице главы семейства! Местные очевидно не совались в эту часть леса и по одиночке точно не ходили, зная об обитателях дома на холме. Не прекращая улыбаться, Иван с беспечным видом потёр нос, улыбнулся женщине, матери детей, с чёрными мешками под стеклянными глазами и глубокими морщинами-трещинами у тонких губ и у носа. Затем окинул дружелюбным взглядом мальчика и девочку, лет семи и пяти соответственно, худых и с текущей слюной по подбородкам. Уставился в поверхность пустого стола и весь обратился в слух: отец тихо и медленно точил нож на кухне.       Думать более не стоило.       Иван стремительным рывком вцепился в край стола и отправил его в полёт в направлении дверного проёма, оттолкнул ногой детей и в два прыжка оказался у запертой на замок двери. Он выломал её, навалившись с третьего прыжка всем своим телом, похожий на выбросившуюся на берег рыбу, собрав голыми ладонями колючие щепки, и, кувыркнулся, и побежал сквозь лес не оборачиваясь. Слыша только хлюпанье своих шагов и шум дождя, он стрелой летел сквозь ветви деревьев, никуда не сворачивая и не чувствуя усталости. Только ледяной и влажный воздух ночи драл ему горло без всякой пощады, однако и он был не так страшен в сравнении с местом, откуда Иван вырвался. Память услужливо восстановила ощущение запаха жареного человеческого мяса.       Видок, должно быть, у него был отменный: растрёпанный, исцарапанный и вымазанный в грязи, появившийся на пороге ночлега Брагинский долго пытался отдышаться и прийти в себя. Отец Лючано едва не поседел остатками своих волос, увидев перепуганного спутника в Бог весть каком состоянии, который вдобавок ни в какую не говорил, что с ним произошло. Иван по-детски упёрто не хотел слышать ни поучения, ни слова сочувствия - тем более, рассказ о случившемся не послужил бы добром. Сам виноват, но жив остался - то есть итог удовлетворителен.       Хозяева ночлежки были столь любезны, что позволили Ивану высушить одежду у камина и отмыться в бочке с разогретой водой, хотя так или иначе следующий же день он и священник покинули деревню; пальцы парня перестали нервно подрагивать и всё-таки на какое-то время он притих. Они минули целый город, прежде чем Брагинский смог чуть расправить скованные плечи и вдохнуть полной грудью, тем более, что с предплечья полностью сошёл памятный синяк.       На очередной остановке отец Лучано отсутствовал, а Иван, наученный непередаваемо горьким опытом блуждания по лесной глуши в одиночестве, ошивался в густо набитом кабаке. Разговоров, криков, смеха, бряцания тарелок и кружек было так много, что с непривычки ему закладывало уши и накинутый на голову капюшон не спасал его от беспрерывного потока людского шума. Кое-как он поспевал разбирать новый язык, его особенности и детали - конечно, едва ли это было оправдано в полудеревенском трактирчике, пропахшем сыростью и плесенью. Иногда он морщился и сжимал зубы от напряжения, однако не позволял себе как-то выдать гадливое недовольство по отношению к происходящему: в конце концов, кто он здесь такой, чтобы диктовать свои правила? Рукой он всё так же расслабленно подпирал подбородок, ноги же нагло протянул под столом, закинув одну на другую в районе щиколоток. Его глаза не слишком-то заинтересованно скользили по одинаково разгорячённым, взволнованным и опьяневшим фигурам, но на одной из них всё-таки остановился.       За дальним столом в углу сидела девушка в плаще и озиралась вокруг печальными голубыми, как незабудки, глазами, обрамлёнными пушистыми белёсыми ресницами. Её тяжёлый испытывающий взгляд кое-как перекатывался по лицам людей в поисках неизвестно чего, будто она мучительно долго ждала своего последнего часа перед тем, как отправиться на собственную казнь. Плащ не смог скрыть её длинных белокурых волос, вываливающихся из капюшона, миловидного личика без шрамов и родинок и сложенных чинно сухих печальных рук. На вид лет шестнадцати или семнадцати, уже похожая на увядший и потерявший краски цветок, она опустила перед собой ничего не видящие тусклые глаза и протяжно выдохнула, понурив тонкие плечи. Отыскав среди гомона множества посетителей лавирующую между столами официантку, девушка коротко ей кивнула, и снова уставилась но свои руки. Чувствуя, что в истории этой печальной девушки есть лёгкий налёт таинственности, Иван пересел поближе за соседний стол, тем более, пока ходил за напитком, прежнее его место так удачно заняла шумная компания молодёжи. Он опустился на скамью позади похожей на бесцветную подбитую бабочку девушки и приготовился хорошенько греть уши: вожделенная минута встречи двух знакомок приблизилась быстро.         — Если я сегодня же не найду себе партнёра на ночь, всё пропало, Хильда, — говорила светловолосая девушка мрачным низким полушёпотом. — Я никогда не смогу выбраться из этого кошмара, если не решусь сегодня. Если выходить замуж за этого ублюдка, то уж порченной!…       Иван выразительно вскинул брови и кивнул с усмешкой, рассматривая пойло в руке: а она была смелой, и такие вряд ли кому часто ему встречались.        — Я не знаю, Эрни, - плаксиво сказала официантка — полноватая шатенка с россыпью веснушек на переносице, — тут слишком много наших соседей…       Брагинский откинулся сильно назад, уперся локтями в скамью и, положив ладонь на руку девушки, нагло влез в разговор подруг с игривой улыбкой:       — Что довело тебя до такого отчаянного решения?       Официантка испуганно замерла, вылупившись на него большими карими глазами и сжав пухлые губы. Взгляд же голубых глаз заинтересовавшей его девчонки, до этого чуть рассеянный, не дрогнул и стал собранным по щелчку, сконцентрировался на лице Брагинского. Она оценивала его несколько мгновений, решая, видимо, в каком ключе ей продолжить разговор с незнакомцем, не выказавшим осуждения её безрассудного поведения.       — Это неважно, - отрезала девушка резко и твёрдо, но не прозвучав грубо. — Так ты всё слышал, — сразу же констатировала она, не пытаясь увильнуть, — тогда согласен быть моим партнёром сегодня?       Брагинский не сомневался в ответе.       — Согласен!       Хильда крякнула с протестом:       — Эрни!       — Я знаю, что делаю, — прервала она подругу монотонным голосом, — не беспокойся обо мне.        Хильда перекатилась с пяток на носки, надкусив губу: несколько секунд она сосредоточенно размышляла над словами подруги, зажмурилась и выпалила:       — Последняя комната на третьем этаже справа, — официантка озиралась по сторонам, говоря это сквозь зубы, — я подготовила её для… на всякий случай.       Блондинка снисходительно улыбнулась:       — Спасибо, Хильда, — голос её растаял и стал нежным, словно летний цветок, но при обращении к Ивану снова обратился в лёд, — следуй за мной.       Брагинский улыбался взбудоражено, шёл практически вприпрыжку, наступая на пятки девушке, и пребывал в восторженном ожидании того, на что добровольно подписался. Он проследовал за ней по скрипучим половицам в полнейшей тишине, зашёл в отведённую им обоим комнату и остановился строго за ней, прижавший к её спине всем телом — и более не шевелился.       Комнатушка с единственной кроватью и тумбой у изголовья утонула в полутьме вместе со своими гостями, когда дверь что-то неясно прохрипела и закрылась.       Заранее зажжённая тусклая лампа служила достаточно хорошо, чтобы разглядеть находившегося рядом человека. Было душно и нечем дышать, хотя погода поздним вечером стояла прохладная и порывы холодного ветра могли бы пронизывать до костей. Девушка всё ещё стояла лицом к двери, ощущая над ухом дыхание незнакомого парня, что прильнул к ней вплотную, касался щекой её волос и на её удивление не делал ничего, что могло бы отпугнуть её. Он ждал её следующего шага - передумает она или нет, это окончательно определит направление их знакомства. Её ладонь лежала на дверной ручке, а поверх неё - покоилась прохладная ладонь избранного ею сообщника в грехе распутства. Вспомнив вдруг своего наречённого, она мрачно подумала, что тот не был бы так терпелив и сдержан.       — Я… — Слова застряли у неё в горле, но она моментально взяла себя в руки. — Эрна.       Владеть собой она умела так же хорошо, как орудовала иглой при пошиве одежды, и это не раз помогало ей преодолевать горькие моменты в её короткой жизни. Третья дочь, лишний рот - какая разница, что с ней и как она, верно? Но всё-таки и от неё должна быть польза, выраженная в определённом количестве скота, отрезов ткани и мешочке денег, а о большом её отец договориться не смог.       — У меня нет имени, — ухмыльнулся Иван, он нагло ей врал. — Меня никак не зовут.       Эрна, мгновением ранее пребывавшая совершено в другом месте, разумеется не поверила ни единому его слову, и негодование живо отразилось на её лице. «Шутить изволит», — подумалось ей, и она плавно повернулась к Ивану, прижавшись лопатками к двери, и её застывший взгляд замер на уровне его шеи, хоть они и были приблизительного одного роста. Храбрости смотреть прямо в глаза тому, кого вовлекла в акт своего отчаянного протеста, всё-таки не нашлось в достаточной мере.       — Я не передумаю, - категорично пробормотала Эрна скорее для собственного убеждения. — Только я не знаю, что нужно делать.       Когда-то Иван говорил и горел от смущения в точности так, как делала это перед ним она.       — Ну, сегодня тебе вообще ничего не придётся делать, — заговорщически сказал он.       Едва ли канули в лету его бесстыдные хождения по публичным домам, как приобретённые в разных уголках мира познания нашли себе достойное (в самом деле?) применение. Он осторожно взял лицо Эрны в ладони, заставил-таки её встретиться с ним взглядом и затянул в медленный нежный поцелуй, одной рукой крепко обнимал, а второй приподнимал подол платья. Прижав её к двери, он начал с поцелуев, неторопливых и мягких, чтобы она понемногу понимала, что требуется от неё в ответ, поскольку торопиться было решительно некуда: вся ночь была в их распоряжении. Едва ли ему попадалась любовница, которая не вздрагивала бы от холода его пальцев, касающихся разгорячённой кожи, и Эрна не была исключением с одной только поправкой на то, что отодвинуться чуть дальше она не могла физически. Потому когда Иван прикоснулся к внутренней части её ягодицы она было дёрнулась, но затем напряжённо вцепилась пальцами в его грудь — за слоями одежды Брагинский не ощутил её ноготков. С плеч её наконец-то не без его содействия соскользнул на пол тяжёлый плащ, за ним же отправились развязанный пояс и, наконец, платье. Щёки Эрны ярко пылали густым красным цветом, она повисла на его шее, едва стоя на ногах, беззащитная и обнажённая, она уткнула ему в ключицу и не способна была связать пары слов. Тогда он поцеловал её шею, кратко лизнул и провёл рукой по намокшему лону — Эрна, всеми силами пытавшаяся сдержаться, застонала.       — От того, что я делаю, — Иван говорил медленно, тихим утробным голосом, — тебе лучше? Хуже?        Он убрал её волосы за ухо, и от горячего шёпота по всему телу Эрны побежали мурашки, она вся задрожала, стиснув зубы.       — Ты избегаешь моего взгляда, и я не понимаю, нравится ли тебе…       Эрна тут же пискнула эхом, всё ещё способная испытывать удивление:       — Нравится ли мне?       Она ссутулилась от того, как его пальцы вошли в неё, а его губы — вновь оказались на шее. Эрна дышала громко и прерывисто, наконец, она старательно сжимала зубы, чтобы не застонать во весь голос, чего устыдилась бы вдогонку, однако это было непросто. Иван поддерживал её второй рукой, пока другая с должной обходительностью массировала чувствительное место девушки. Вдруг она вскинула голову и выгнулась в спине, обхватив руками его шею.       — Подожди, что-то!…        Подступившая судорога удовольствия увела пол из-по её ступней, она жадно хватала ртом воздух, непроизвольно прижавшись к нему животом и грудью. Если бы Брагинский не проявил мастерство, поддерживая её в вертикальном положении, она бы точно рухнула вниз в беспамятстве.       Как же Иван Брагинский был доволен собой.       Нельзя было сказать, что он ничего не чувствовал в процессе: на лбу Ивана проступила горячая испарина, надоедливые лезшие в глаза волосы он то и дело пробовал убрать быстрым выдохом, но они упорно вновь и вновь затмевали взор. Дышать ему было нечем, его хорошенько разморило, и короткое отстранение от разгорячённой Эрны, с которой он в два шага оказался на кровати, обдало неприятной прохладой, будто от него оторвали жизненно важную часть. Голова чуть шла кругом, и он закусил губу, ведь ему довелось рассмотреть её нагое тело: чистая бледная кожа, аккуратная небольшая грудь с маленькими сосками, и только руки, налитые ярким розовым цветом руки работницы, выделялись так ярко и странно, будто принадлежали не ей. От стыда Эрна не знала, куда бы спрятать глаза, но каким-то образом пересилила себя и посмотрела Ивану в лицо дрожащим взором.       — Так нечестно, — капризно произнесла она, надув губы. — Раздевайся!       Брагинский не стал спорить и сказал с нахальной улыбкой:       — Как пожелаешь.       Он ловко сбросил с себя плащ, ремни, куртку и рубаху, все застёжки тихонько звенели, открываясь, а его спрятанные прежде ножи отправились на пол. Эрна наконец-то увидела его нагое тело, чуть затёртое шрамами, и то, как идеально оно было сложено, как на каждое его движение мышцы переливались под кожей стройными рядами, одна к одной, не имея лишних объёмов. Длинные волосы Брагинского рухнули ему на плечи тяжёлым грузом, заструившись лентами вдоль его рук и спины; тем временем он избавился от ремня на бёдрах и приспустил штаны.       — Эта твоя штука не поместится! — Пропищала Эрна, закрыв алое лицо ладонями, всё это время лежавшая с раздвинутыми ногами у него на коленях.       Он подозрительно хмыкнул：       — А ты не всматривайся!       Иван наклонился к девушке и прошептал в губы:       — Надеюсь, будет не сильно больно.       Эрна коротко и доверительно кивнула и сама потянулась за поцелуем, обняв его шею, и её трепетную веру следовало оправдать. Он вошёл в неё медленно и нежно, хотя она впилась в него изо всех сил: и в ней и с ней пожалуй было слишком жарко, и этот жар распространился и отогрел его холодное замёрзшее тело.       Когда они закончили наслаждаться друг другом ближе к утренним петухам, свеча в лампе давно истлела, оставив их во тьме. Лёжа на боку, Иван чувствовал успокоившееся дыхание Эрны на солнечном сплетении, и всё-таки не смог не спросить, хоть это было не его дело:       — И что будешь делать теперь?       Она улыбнулась, но в её натянутых губах и опустевших глазах не было жизни.       — Выйду замуж через три недели и наверное умру, — смиренно сказала она. — Никому в браке не нужна не невинная женщина.       Эрна прикрыла глаза и крепче прижалась к Брагинскому, уткнувшись лбом в его грудь. Ей нравились его объятия, в которых она некоторое время могла чувствовать себя в абсолютной безопасности, без оглядки на кого бы то ни было.       От зубов у неё отлетали ровно две вышколенные фразы: «да, матушка», «да, отец» - и так, как ей казалось большую часть сознательной жизни, она могла вытерпеть практически всё, что угодно. Побои родителей, издевательства братьев, тычки сестёр, насмешки подруг — по щекам солёная вода частенько прокладывала новые пути, задерживаясь на искусанных до крови губах, но она не ассоциировала себя и льющиеся наружу эмоции одним целым и вместе с тем не питала к семье ненависти. Больно было не ей, грады слёз тоже принадлежали не ей — плохие вещи в принципе происходили не с ней, а с кем-то, кто носил её личину. Во всяком случае все они были как загнанные в угол бедностью и нищетой крысы, что кидались друг на друга в чистом безумии и попытке свести концы с концами: абсолютно несчастные, запуганные и отчаявшиеся. И пока мать, вновь беременная, вновь в слезах обиды била её по щекам за пролитое молоко, мысленно Эрна слишком занята была убийством в себе всякого сопротивления, которое длилось годами: она душила и топила его, истязала и резала ножом, и всё-таки оно продолжало дышать. Оно жило, когда она поднималась с холодного пыльного пола, жило, когда выходила из дома на рассвете и заставала бесконечно нежные переливы небес и оттенков облаков - в такие моменты жизнь не была невыносима. Снова шла ухаживать за скотиной, мести дом, да намывать посуду, и кажется ни для чего другого она не была годна. Да, так постоянно твердила матушка…       … И подобранный наспех беспутный жених, который не получит от неё ничего, кроме позора рогоносца, пожалеет о том дне, когда делал снисходительное предложение о свадьбе так, будто с барского плеча подавал милостыню грязным замарашкам. Будто сам не таков.       — Моя жизнь не стоит грусти, так что забудь об этом, — Эрна отодвинулась от Ивана, села в постели, чуть сгорбилась, опустила ноги на пол, — просто забудь. Я способна справиться с последствиями сделанного выбора. Таких, как я, уверена, у тебя сотни.       Брагинский уткнулся подбородком в подушку и недовольно проворчал:       — Сотни, скажешь тоже.       Не чувствуя стыда, он остался спать до обеда и, когда покидал трактир, Хильда проводила его таким пристальными испытующим взглядом, что он едва не рассмеялся: из-за столь откровенных подозрений сдержаться было очень сложно.       Следующие дни Иван провёл в молчании с беспокойным чувством, загнездившимся в желудке, из-за которого вкус новизны уже знакомо притупился: любопытство перестало вести его за собой, таща заглядывать в окна, густо забитые людьми рыночные площади или на убогие ночные увеселения. С центральной точки воображения, слившегося воедино с лукавой памятью, на него взирала бесконечно одинокая и раздавленная фигура Эрны, сгорбившаяся и поджимающая губы, по понурым плечам которой скатывались невесомые завитки светлых волос. Она никак не вылезала из головы, будто поселилась там на постоянной основе из-за какой-то нелепой короткой встречи, а её отрешённый смиренный взгляд, направленный куда-то в сторону, не ему в глаза - стоило только чуть сосредоточиться на ней, - не давал покоя. Взор измученного человека, предугадывавшего будущее наперёд и точно осознававшего облик своего конца, идущего к нему с достоинством приговорённого к казни святого - это была лазурь моря утопленников, тусклая и подёрнутая облаками. Отец Лучано, кажется, даже говорил с ним о чём-то: его губы за ужином шевелились точно не только для того, чтобы смаковать еду, но и слова с них тоже срывались - Иван только никак не мог вспомнить, какая мысль была в них заключена. Брагинский банально не замечал, как при свете дня наматывал круги по одним и тем же местам, полностью погружённый в думы о недавней знакомке, пока наконец не остановился и не прильнул плечом к стене случайного дома. Сдавшись, он не стал противиться желанию снова увидеть Эрну — в конце концов, почему он не мог увидеть её вновь?       Хильда оказалась верной подругой и не выдала её ни под какой мольбой или иными уговорами, и тогда он сам пустился на поиски, благо искать пришлось недолго, принеся в жертву какой-то невзрачный бесцветный день. На удачу ли Эрна развешивала бельё на улице; волосы её были стянуты в тугой пучок на затылке, тело утопало в затёртом сером платье не по размеру и фартуке, доставшимся ей видимо от старшей сестры. Выражение её бледного лица, словно она никогда не спала как следует, имело замученные черты, однако когда их взгляды пересеклись — Эрна старательно игнорировала откровенное поведение Брагинского, — она не шелохнулась, в её глазах не было страха разоблачения: она бесстрашно смотрела прямо на Ивана и, скорее, видела в нём очередного докучающего ей человека — тяжкий вздох был тому подтверждением. Он тоже вздохнул, громко и показательно, уронив голов на подставленную тыльную сторону ладони.       — Эрна, — тихо и чётко сказал Иван, рассматривая тёмно-коричневую землю и всякий мусор под ногами, - пойдём со мной.       Да, это подходящее решение. У него достаточно сил, чтобы позаботиться об одной маленькой неприхотливой и гордой девчонке, даже если в кармане не будет ни гроша. Иначе совесть обглодает его до костей всего за пру лет и раздутые сожаления будут наваливаться на него в каждые моменты душевной слабости. Лучше сделать здесь и сейчас то, что было ему подвластно, и смутному беспокойству придёт конец, осталось только получить её согласие…       — Я… не могу, — нерешительным эхом ответила Эрна, тоже глядя себе под ноги. — Матушка будет проклинать меня до конца жизни. Что я буду делать? — Она поджала малиновые губы. — Если я просто сбегу, это…       Иван горько и скептически ухмыльнулся.       — Так причина только в пристойном оправдании?       Эрна замерла на пару мгновений, её тонкие брови чуть приподнялись и глаза остановились на доске забора, которую обнимал повисший на ней Брагинский. Пальцы её беспокойно перебрали измазанный потёртый фартук, она едва заметно выпрямилась.        — Пристойном? Да… Ты прав. Пристойное оправдание. Это оно. Сколько бы не думала, никак не могу его подобрать, — прошептала она с твёрдостью и сожалением от поздней догадки. — Я не знаю наших родственников, не умею делать что-то особенно хорошо — сбежать и начать новую жизнь не получится. Я не слишком в этом удачлива.       Выкатившаяся из дома мать с огромным животом наперевес окинула их мелкими глазёнками и через мгновение начала извергать из себя молнии и проклятия, хоть и не выглядела угрожающе с её-то щуплыми руками. Иван как мог изловчился и оправдал себя и Эрну: спрашивал, мол, дорогу к церкви, ведь он всего лишь заблудившийся путешественник, который пару раз свернул не туда - сильный иностранный акцент и одежда, которую мало кто из местных носит, немного убедили её. Женщина, всё ещё настороженная, указала ему дорогу, он раскланялся и пошёл по нужной дороге: его неспешный шаг проводил глухой шлепок — Эрна получила увесистый подзатыльник.       Брагинский не стал оборачиваться.       Сердце с того дня у него было не на месте, ночами сон едва мог побороть рой мыслей, жужжащих встревоженным осиным гнездом в черепной коробке. По какой-то неведомой причине Эрна всё не отпускала его, хотя похожих на неё девушек он встречал частенько, и едва ли они так крепко забирались ему под кожу, зарываясь в ворохе сердечного ритма в груди. Но поскольку Эрна по всей очевидности лишалась всякой смелости и уверенности в присутствии своего семейства, превращаясь против воли в забитую собаку, поэтому нужно было посмотреть на её положение с другой стороны. Следовало рассмотреть другие варианты того, как помочь ей: быть может, жених этот её не так плох и у него имеется что-то напоминающее совесть? Снова Иван обратился к Хильде, которая встретила его взъерошенной дворовой кошкой, вновь настороженно, и поначалу нехотя отвечала на расспросы, однако глубинное желание посетовать на непутёвого суженного подруги взяло верх. Сколько бы она ни кривилась от недовольства, всё равно выложила ему все карты на стол: и где найти парня, и как он выглядит, и как его узнать по манере поведения - ошибиться Брагинскому было бы сложно, даже если бы он нарочно постарался. Потому Иван в два счёта возник в нужном месте и быстро слился с толпой, с жаром наблюдавшей за холодом карточной игры трёх молодых парней и изредка злорадно гикающей над их не менее пошлыми комментариями. И здесь тоже не пришлось ждать слишком долго: парни, по всей видимости, всю партию перемывали косточки своих смиренных невест, поносили их почём зря, будто они заставляли их идти под венец, а не родители в надежде, что сыновья одумаются. Имя Эрны выскочило из уст блондина с широким некрасивым лицом и слегка косыми глазами, отвечал ему брюнет в мятой рубашке и злобно-надменным выражением лица:       — Эта дура холодная, как снег. Я даже голоса её не слышал, когда мать знакомила меня с ней! Боюсь, мой член заледенеет, когда я трахну её в первую ночь!       Под омерзительный похотливый хохот дружков парня Иван приподнял брови, развернулся бесшумно на пятках и покинул кабак.       А что он вообще ожидал здесь увидеть?       В неизведанном месте или с незнакомыми людьми Брагинский предпочитал искренне верить в хорошее: Константин бы похвалил его за такое устремление, а вот Тархан закатил бы скептически глаза, посчитав эту мысль глупостью. Оба они пребывали на двух крайностях, на которые Иван частенько оглядывался, веря, что правда где-то посередине, однако на сей раз удушающее разочарование пересилило желание сомкнуть пальцы на шее по-петушиному самодовольного придурка. Потому от греха подальше Иван ретировался из забегаловки, не позволяя себе прекратить слегка улыбаться, крепко сжав зубы: оказавшись на улице и вдохнув свежего воздуха полной грудью, жажда расправы на месте чуть отступила. Бог ведал, что бы произошло, задержись Брагинский внутри на минуту дольше - кулаки зачесались ужасно. Увидев, какого дуболома Эрна планировала осрамить на весь город, убедился, что он точно убьёт девку, и Иван ничего лучше не придумал, как похитить её, стащить, как ненужную никому порванную куклу. Она ведь в самом деле никому не нужна, поэтому проблем не будет, верно? А матушка её может продать козу с большим успехом, нежели выдать одну из дочерей замуж за игромана (вероятно?).       Иначе девчонка точно мучительно умрёт.       Из чужого дома тащить даже всякое барахло чревато хозяйским немедленным и весьма болезненным возмездием, что уж говорить о целом человеке и необходимости увести его из-под родительского надзора. Эрна, вероятно, не сидела в четырёх стенах безвылазно, и по этой причине в очередной раз подручной Ивана стала Хильда, которая зажмурилась и возмущённо засопела, стоило только ему появиться на пороге таверны: должно быть дело таилось в косом взгляде матери, намывавшей один из столов, в её сторону. И всё же они отошли в сторонку под лестницу, ведущую на второй этаж.       — Пожалуйста, Хильда, помоги мне, — вкрадчиво говорил Иван, смотря прямо в глаза девушке. — Если останется здесь, она погибнет. А я присмотрю за ней.         Он сложил в её мягкую маленькую ладонь кошелёк с деньгами.       — Нужна удобная одежда из хороших материалов, тёплая и пригодная для носки в любую погоду, — продолжал Брагинский спокойно и собранно. — Купи всё, что ей понадобится, а остальное оставь себе. Скажи мне, куда она ходит? Часто ли? Есть ли вероятность, что завтра она будет ходить у рынка?       Хильда пожевала губами и сжалась по-смешному, будто взъерошенная курица-наседка, видимо в яростной борьбе со своими сомнениями. Времени ждать у Ивана не было, и он решил надавить снова:       — Хильда…       — Хорошо! Хорошо! — Хильда поводила плечами, встрепенулась, точно пухлая синица. — Я сделаю это. Я сделаю всё, как ты сказал! И расскажу всё, абсолютно всё…       Не позднее как завтра Эрна с матерью должны были посетить рынок и заглянуть к портнихе, которая жила Бог весть в каком захудалом квартале, на примерку свадебного платья — что обязательно должно помочь Брагинскому в его бесстыдном замысле. После окончания разговора он отправился осмотреть описанную дорогу и залезть в каждую щель, заглянуть за повороты, покопаться в оставляемом жителями барахле, которое могло бы быть на руку — в общем избегать подозрительных взглядов случайных прохожих ему было нелегко.       Перед сном же, когда он сидел на кровати, поджав одну ногу к груди и смотрел невидящим взглядом на свою тень на стене, нисколько не дрожащую в свете пары свечей, старался, как мог, унять сомнения. Именно они были тем гладким камнем, на котором нога его неизбежно подскальзывала, становясь первым шагом к унынию. Отец Лучано читал за единственным в их комнате столом, но держал в уме, что его юный и пылкий друг был подозрительно кроток и немногословен этим вечером. В конечном счёте со священником у Ивана состоялся короткий и тихий разговор, будто бы они были сообщниками в мутном и неблагочестивом деле, а не только лишь один Брагинский порывался к безумству.       — Падре.       Он чуть запнулся в тишине.       — Я собираюсь совершить преступление.       Отец Лучано сложил руки перед собой на священное писание и посмотрел Ивану в глаза, потому как тот обернулся к нему, с непоколебимым спокойствием.       — Это не убийство?       Брагинский прыснул с издёвкой:       — Нет, — отмахнулся он, — конечно нет. Но… Подразумевает некоторые людские страдания.       Священник тяжело и протяжно вздохнул.        — Если это спасёт чью-то жизнь, да поможет тебе Бог. Остальное Он рассудит.         Приободрившись, Иван юркнул под тонкое одеяло, коротко бросив:       — Завтра уезжаем.       Отец Лучано понял его без лишних объяснений и ещё долго молился о вразумлении своего спутника.       Назначенного часа, приближающегося со скоростью подбитой улитки, юноша выждал с великим трудом. Он не мог десять раз появиться в одном месте, подгоняемый неуверенностью, не вызвав недоумения даже у самых невнимательных обитателей города, потому тщательно просчитывал свои действия. Верным — как ему показалось — решением была слежка, удавшаяся постольку, поскольку Брагинский выверял свои шаги от самого дома Эрны со словами Хильды.       Вскоре он сел на хвост своей цели там, где глаз и ушей было меньше всего. Эрна, понуро сгорбившись и сжав вверенные ей покупки двумя руками, плелась за матерью на расстоянии трёх шагов и смотрела исключительно себе под ноги. Очевидно мира вокруг не существовало для неё, она тонула глубоко в своих размышлениях, из-за которых искусала нижнюю губу в кровь. Потому-то Иван с наглой простотой схватил её, что называется, средь бела дня, не зная никакого страха наказания, потащил её в переулок, умело воспользовавшись ступором матери Эрны, разинувшей рот и поддерживающей свой огромный живот. Он быстро прошептал ей на ухо, увидев, что не сильно-то она возражала против похищения:         — Сопротивляйся так, будто боишься меня.       Эрна и в самом деле будто бы стала сильнее вырываться, даже пискнула жалостливое «матушка!» — выражение лица, которого он не видел, стало быть, было соответствующее: растерявшаяся женщина побелела и губы её задрожали.       — Люди добрые, — вскричала она наконец, — что же это делается! Эрна, доченька! Эрна!       Пока зазываемые люди не собрались всей толпою и не намылили ему шею, Иван вильнул за один поворот, второй, пнул ногой какие-то вёдра, что моментально покатились по узкой тропке, обрезал веревку с чьим-то бельём и опрокинул ряд пустых бочек. Везение не отпускало его руку - огромный живот не позволял матери Эрны действовать проворнее, от чего она квохтала курицей-наседкой, пытаясь нагнать похитителя и попутно зазывая помощь. Наконец он забился вместе с ней в закуток между двумя особенно близко расположенными домами - тщательно облюбованными предварительно - в надежде слиться со стеной и тихонечко задвинул за собой увесистую доску практически беззвучно в общей какофонии посеянного разрушения. Небольшая щель наружу осталась впритык к тому моменту, когда мимо пронеслась беременная наперевес с животом, а за ней уже бежали трусцой несколько мужчин, пока она зазывала дочь в агонии. Иван решил не останавливаться: поскольку спрятались они в забитый до отказа сеном хлев с мирно жующими коровами, спрятаться в дальнем углу чердака за порванной занавеской и переждать несколько часов поисков показалось ему лучшим решением. Эрна в его руках не шевелилась, она утонула в его крепких объятиях, прижалась лицом к его ключице и не шевелилась, пока он не взял нежно её ладонь в свою — она немного окинула сонным взглядом сцепленные пальца и, обняв Брагинского за талию, прижалась к нему ещё плотнее. Где-то внизу мать беспокойно, плаксиво и заунывно звала украденную дочь, однако Эрна не дрогнула, не зажала уши ладонями.       Они не сказали друг другу ни слова, будто если окружающий мир словит звуки их голосов, невидимый защитный купол падёт и план Ивана обернётся крахом.       К вечеру шум и беготня совсем улеглись, а ночью они вдвоём прокрались за пределы города, просачиваясь незаметно сквозь причудливые повороты, где их ждали отец Лучано со всеми пожитками и лошадью и Хильда с объёмистым узелком в руках. Подруги тут же обнялись, пошептались о чём-то, пока Иван и священник перекинулись парой слов о насущном: настала пора отправляться, невзирая ни на что.        — Ты должен сдержать слово! — Вдруг выкрикнула Хильда, сжимая руки Эрны и обращаясь к Брагинскому. — Слышишь? Ты пообещал!       Иван замер, развернулся резко и, положив правую руку на сердце, сказал уверенно:       — Я клянусь тебе, я сделаю всё, чтобы Эрна прожила жизнь в безопасности и без нужды.       В общем-то у Хильды не было другого выбора, кроме как довериться ему, потому как с Эрной они расставались навсегда.       — Оно того не стоило, — возразила Эрна по прошествии двух часов, — ты клялся в вещах слишком непредсказуемых и непостоянных.       Пополнившаяся компания хоть и осталась маленькой, однако двигалась наконец на юго-восток, куда изначально следовало идти Ивану к своему наставнику. С Эрной скорость передвижения упала, однако ни он, ни отец Лучано не думали винить в этом девушку, для которой были единственной опорой и защитой. Поначалу она редко разговаривала, была тиха, угрюма, и, казалось, предпочитала больше быть наедине с собой, в особенности по утрам: ей нравилось любоваться восходами нежного прохладного солнца, слушать стрекотание сверчков и беззвучно заниматься своими маленькими делами. Однако время быстро перетёрло её замкнутость, когда она увидела, что отец Лучано и Иван относились к ней с великим терпением, даже тени раздражения не появлялось в их голосах, когда им приходилось что-то долго и методично ей объяснять, невзирая ни на что. Священника она называла не иначе как «дядя» и с притаившимся детским вниманием слушала, как он читает вслух молитвы, а руку Брагинского почти не отпускала, если только не требовалось умываться или отправляться спать. Иван немного учил её читать и писать, ездить на лошади и обращаться с кинжалом, врученным ей в целях самозащиты - в жизни могло всякое произойти, тем более, когда он не видит. И одна из таких вещей случилась однажды, хотя непосредственно Эрны не коснулась: должно быть, мольба Богу отца Лучано была услышана, и жестоким уроком она стала для Ивана Брагинского.       Путешественники забрели в маленькое, почти крошечное поселение, окружённое густым лесом: тщедушная мрачная деревенька, в которой негде было разгуляться; смесь грязи и навоза так и булькала под ногами, противный моросящий дождь не позволял сосредоточиться на цели, тёмно-серое небо ускоряло приближение сумерек. Непогода сильно задавила дух авантюризма и желание хоть сколько-нибудь плестись вперёд. Далеко ли был от неё Штутгарт? А Цюрих? Поправив в сотый наверное раз капюшон на голове, Иван вертел карту в руках, разглядывал её тщательно и сверху и снизу, но понятия не имел, куда же они забрели: вокруг не было никаких опознавательных знаков или указателей, даже названия нигде не было видно. Более того у ветхого забора, обозначающего жилую границу, их не встретила ни одна живая душа, будто дома вымерли, и по этой причине пришлось нагло идти вглубь по главной проезжей улице, не озираясь по сторонам.       Немного погодя Иван завидел целую толпу людей, и та взволнованно переговаривалась, охала и причитала, хватаясь за сердце; женщины молились сквозь причитания, а мужчины качали головами и молчали, и, казалось, дело, по которому они собрались все в одном месте, нисколько не двигалось. Брагинский быстро выяснил, что в один из местных колодцев кто-то бесчеловечно сбросил труп молодой девушки, но ни один местный житель не решался нырнуть в дыру за ней. Иван глубоко выдохнул, изображая рациональный скептицизм и раздражение нерешительностью окружающих, выступил вперёд — руки его мелко подрагивали, сердце в груди начала быстро стучать.       — Да что вы тут столпились, — он деловито растолкал близстоящих людей локтями, закатав рукава рубахи на три четверти. — Я её достану, несите верёвку.       От подобной наглой смелости местные деревенские растерялись, зашуршали тихими мышами и не более чем через пять минут исполнили то, чего затребовал от них Брагинский. Отступить назад после таких громких слов он не мог, хотя лёгкая тошнота уже подкатила к горлу. Надёжно обвязавшись поднесённой верёвкой - она впрочем не вызывала доверия, — он вручил её близ стоящему высокому парню, который показался ему достаточно крепким и которому поздно было выпутываться из задумки проходимца. Иван храбро спустился вниз, порадовался, что разглядеть что-либо представлялось делом затруднительным и, обхватив девушку под грудью, скомандовал тянуть его вверх. Вода цеплялась за платье убитой и, казалось, пыталась затянуть её обратно, однако Брагинский из гордости не мог пойти на попятную: ему было тяжело, дыхание сбилось и ноги быстро разболелись, но всё-таки он исполнил обещанное. И пока толпа вокруг охала, а над трупом горестно завопила старуха-мать, Иван, уперевшись ладонями в колени, не упустил возможности отдышаться, подавить рвотный позыв и сдержать лёгкую дрожь в пальцах.       Эрна что-то сказала ему, но он совсем её не услышал.       Разбухший труп совсем ещё молодой девчонки не был обезображен до неузнаваемости, но множество синяков и яркие следы от ударов чем-то очевидно тяжёлым по голове, разорванная ниже пояса юбка, ободранные рукава рубахи и спутанные длинные волосы со спёкшейся кровью - всё так и кричало о том, что умирать она не хотела и, судя по скопившимся под ногтями частичками чужой кожи, сопротивлялась своему убийце изо всех сил. О крови говорить было нечего — она была вымазана ею сверху донизу. Она была по-страшному скрючена: должно быть, чтобы похоронить её, придётся сломать ей спину и руки…       — А ты не из робкого десятка, да? - Хмыкнул парень, которому Иван всучил конец верёвки ранее.       Когда Брагинский выпрямился и развернулся к юноше, толпа отшатнулась от него, как от чумного.       — Не то чтобы, - Иван равнодушно пожал плечами, - просто я бы на вашем месте боялся того, кто её туда скинул.       Брагинский чуть задрал голову, но самоуверенности при взгляде на более высокого, крепкого и сильного человека не растерял. Это был русоволосый юноша с ясным взглядом голубых глаз в диком контрасте с окружающей грязной серостью, плотными чертами лица, очерченные строго по квадрату, непропорционально полными губами - нижняя была больше верхней - и носом с горбинкой. На лице его играл здоровый румянец, должно быть, от постоянной физической работы.       — Я — Люц, — парень протянул руку, — сын кузнеца Иоганна.       Иван опустил взгляд на предложенную ладонь; он уже думал слишком долго, нужно было как-то представиться и прекратить ломать комедию с отсутствием имени.       — Я… Йен, — замямлил Брагинский, но руку пожал и убедился: она принадлежала талантливому подмастерью.       А дальше — навешать такой убедительно плотной лапши на уши тёмным сельским жителям, чтобы тяжесть её небылиц не позволяла разогнуться даже самому здравомыслящему из них.       — Это моя сестра Эрна, — продолжил уже увереннее, — а это наш дядя — падре Лучано, брат моей матери,  — Иван удивлялся тому, как быстро и весьма удачно ложь формулировалась сама собою у него в голове. — Мы направляемся на восток к нашим родственникам.        Что же, Иван давно научился врать складно, просто не хотел признавать в себе сего пагубного таланта, с присущей тому уверенностью в голосе и прямом ясном взгляде, не оставляющим никаких сомнении слушателям.       По рекомендации Люца, которому приглянулась вероломная храбрость Брагинского, гостей разместили в доме у друзей его семьи, дружной супружеской пары, имевшей двоих сыновей и троих дочерей - самой младшей было чуть больше полугода от роду и имени для неё не имелось. Эрну сразу же отправили в комнату девушек, отец Лучано быстро нашёл общий язык с главой семьи, и только Иван искал себе пятый угол, не понимая, к кому ему следовало бы прибиться и о чём завести беседу: мысли путала изуродованная девчонка из колодца. Люц, можно сказать, спас его; стоявший на пороге, он бросил мимоходом:       — Это уже седьмая за последние четыре месяца…       — Которая?! — Выпалил Иван, но тут же взял себя в руки. — То есть, я хочу сказать… В смысле уже седьмая?       Многовато смертей для затерянной в лесу глухомани.       Брагинский затребовал рассказать всё, что Люц знал об убитых девушках, а тот будто бы только и ждал человека, с кем можно было поделиться как нужной информацией, так и своими предположениями. Люц подробно расписал время, когда девушек начали находить убитыми, чем они занимались при жизни в общем и до смерти в частности, и чем дольше Брагинский слушал, тем сильнее не мог сообразить, что двигало их убийцей.       Между убитыми женщинами не было никакой очевидной или тайной связи: две замужем, три были ещё только девицы, оставшиеся две - нищенки, о которых заботилась местная церковь. Выглядели они, разумеется, каждая на свой лад с учётом социального положения и традиций семей; у них не было общего для всех оттенка глаз, волос или кожи, и рост и телосложение, со слов Люца - этот прохиндей знал каждого местного деревенского жителя в лицо, - имели некоторые различия. Конечно, относиться к показаниям Люца нужно было с рациональными сомнениями, однако за неимением лучшего непредвзятого источника Иван верил ему целиком и полностью. Какой, впрочем, есть иной выбор, если не человек, живущий всю жизнь в этом Богом забытом месте? Размышления вертелись и закручивались в его голове и днём и ночью, отчего он перестал высыпаться и часто не откликался на «своё» имя, пока его всё-таки не хлопали осторожно по плечу. С Эрной и отцом Лучано почти не разговаривал. Никто не мог ответить на простые, казалось бы, вопросы: почему, зачем и за что? Разгадку так и придётся искать самому, коли совесть не позволяет ему унести ноги как можно скорее - а она не позволяет, - озаботившись, таким образом, безопасностью Эрны, которой старого настрого было наказано носа из дома не высовывать, а уж от прогулки в одиночестве категорически отказаться. Эрна только согласно кивала, понимая, что Брагинский не шутил.       — Тебе нужно передохнуть, — с напором сказал Люц, нахмурившись, — это не к добру.       Иван вздрогнул, как встревоженная птица, и даже не успел понять, когда Люц успел вытереть рукавом кровь из его носа, стекавшую, судя по каплям на столе, уже некоторое время. Перед глазами что-то промелькнуло, однако в памяти ничего не осело. Все свои мысли он записывал, перечёркивал, бубнил их про себя мантрой, без конца пережёвывая — со стороны это выглядело жуткой одержимостью, и, слава Богу, мало кто из деревенских знал, что за некоторыми подозреваемыми из них велась слежка. Но и та ничего не доказала.       Между тем Люц буквально содрал Ивана за шкирку с лавки и потащил его, упирающегося и растерянного, в отведённую ему комнату.       — Нет, подожди! - Брагинский ухватился за стол и вместе с ним за свою записную книжку. — Я, кажется, начинаю понимать, почему это происходит!       Он соврал — призрачные зацепки не собирались в единую картину и хождение по одному и тому же кругу было бесконечным.       — Расскажешь мне об этом завтра, - рявкнул Люц, как это сделал бы обеспокоенный старший брат, - а сейчас тебе нужно отдохнуть. Поверь, на свежую голову тебе будет легче изложить мне все свои наблюдения.       Иван демонстративно смирился, позволив парню тащить себя вперёд по коридору, а затем — едва ли не допивать в сторону кровати в сопровождении шипящей ругани. Брагинский послушно повалился на подушки, и тут ему в голову пришла гениальная (это только его точка зрения) идея. Люц быстро уйдёт и можно будет продолжить дело. Нехитрый план, должно быть, быстро отразился на возбуждённом лице Ивана, из-за чего Люц, устроившийся на стуле рядом, закатил глаза.       — Я не уйду, пока ты не уснёшь: я старший в семье, меня можешь не пытаться дурачить. Иначе Эрна с ума сойдёт.       Эрна, вот оно как. Значит она только с виду ни на что не жалуется…       Едва голова Ивана коснулась замятой просевшей подушки, он провалился в мир снов, а утром разнеслась скорбная весть - найдена убитой очередная девушка, которая оказалась… Младшая сестра Люца. Она была кроткой и милой девушкой, чуть закрытой в себе, однако это не помешало ей удачно выйти замуж. Не умывшись и не поев как следует, Брагинский примчался к месту обнаружения тела несчастной и к Люцу, белее лежавшего перед ним трупа, крепко сжимал руку убитой, страшно сгорбившись и будто повзрослев лет на пять, а его немигающий взгляд застыл на её изуродованном лице, его губы подрагивали и по щекам катились немые слёзы. Рядом рыдал молодой парень, лица которого невозможно было разглядеть. Тело несчастной Иван осмотрел бегло, не имея в запасе должной беспристрастности, поскольку живому Люцу нужна была помощь больше, нежели мёртвой девушке — ей уж ничем не поможешь.       Разве только поймать её убийцу.       Так Брагинский провёл с другом весь день, элементарно сидя рядом с ним и держа руку на его плече: Люц очевидно был из той породы людей, которые в горе нуждались в молчаливом присутствии кого-нибудь рядом, но никак не в словах утешения. Потому Иван возвращался в свой временный дом глубокой ночью наощупь, крадучись, тщательно выбирая, куда ему наступить. Он проходил мимо захолустной таверны, имевшей в своём распоряжении ровно два стола, когда из чуть раскрытого окна его слух уловил обрывки фраз:       — Так ей и надо, блуднице! Я слышал… она изменяла мужу!…Что ты, что ты! Она же… Иван замер как вкопанный, движение мира вокруг остановилось.       Он не видел и не слышал очевидного лишь по той причине, что образ его мыслей был несколько иным, что привычные устои вызывали такое знакомое закатывание глаз, понятный юношеский скептицизм и ироническую усталость от взрослой недалёкости. Он по первости горько посмеялся, когда узнал, что деревушка была слишком маленькой для того, чтобы иметь даже самый захудалый публичный дом, но на самом деле…       Ну, конечно. В словах обиженного и оскорблённого слабого мужчины даже Дева Мария была не больше, чем распутной продажной девкой. Да простит его Господь.       Шестерёнки в голове, точно смазанные качественным маслом, закрутились, разогнались и привнесли новизну в заезженную до песка дорогу. Всегда держа капюшон накинутым, он стал следить за распорядком дня местных девушек, чем вызвал их смешки и заговорщические перешёптывания: парни никогда не ходили с ними к реке стирать бельё и не интересовались их девичьими «глупыми» разговорами. Лес был глубоким и непроглядным из-за постоянной непогоды — ранним утром его и вовсе обволакивал молочный туман, — узкая тропинка петляла между канавами, корнями и даже острыми камнями, и всё же самый короткий маршрут был проложен именно ею. Причёски с косами, которые девушки делали друг другу, определённо были рассчитаны на то, чтобы волосы, не мешаясь и не падая на глаза, переживали весь день тяжёлой деревенской работы, и просто так, каким-то случайным движением, выбиваясь из ленточных пут с трудом. А убитые были растрепаны так, будто волосы их были намерено распущены.       Девчонки частенько расплетались у той самой реки и напевали лёгкие романтические песенки, когда дожидались друг дружку. Они с удовольствием мерились длиной шевелюры и деловито расхаживали поблизости, с гордостью демонстрируя её густоту и красоту. Затем волосы собирались в причёску сызнова при помощи тех же подруг, и они дружной гурьбой шли в деревню.       В голове Ивана промелькнула шальная затея. И хоть она появилась вспышкой, однако засела в уме и пустила свои корни практически молниеносно, точно садовый сорняк.       Покумекав денёк, он решил, что стыд у него отсутствует в достаточной степени, да и распущен он был так давно, что это стало простительным. И во «благо» его сумасшествию, которому судьба определённо потворствовала, имелось некоторое… сходство с нужной девушкой, кою он должен был теперь отыграть.       — Слушай, Лия, - кое-как ворочая языком от неловкости произнёс Иван, - прозвучит странно, но одолжи мне своё самое старое и ненужное платье…       Лия — средняя хозяйская дочь в доме, где он остановился, — к его счастью, не повела и бровью, однако сказала абсолютно серьёзно, хоть и сквозили в тоне её крепкого голоса нотки снисхождения:       — Да, конечно. Всё, что попросишь. Но зачем?…       Вместе они притаились под лестницей заговорщиками и говорили тихо-тихо. Он изложил ей всё, что так давно вертелось на языке, по порядку, никуда не торопясь, видя, что слушает она с вниманием и должной задумчивостью, даже если бы Иван бредил. А он бредил со всей очевидностью. Под конец его на первый взгляд бессвязных и противоречивых изложений Лия всё же согласилась: никто другой не предлагал решения, и страх только загонял людей в угол, точно крыс, а Брагинский… даст Бог — справиться, её дом на обеднеет от утраты одной тряпки.       Врученное платье он искромсал на свой манер, срезав верхнюю часть и распустив швы по бокам - ему нужна была лишь юбка, остальное укроет любезно предоставленный плащ, о котором Лие скорее всего придётся вскорости позабыть. Рубаха, подвязанная поясом, была его собственная, поскольку в широких рукавах ножи прятать удобнее; поверх накинул плащ и капюшон, прикинул быстроту своих движений. Нигде не было лишней складки и ничто не сковывало его - проверка пройдена.       Следующим утром, перед наступлением которого Иван так и не смог сомкнуть глаза, игра началась.       — Лия! — Натужено сказала её подруга и схватила стоявшего Ивана за руку. — Идём скорее!       Вместе они вприпрыжку направились к реке.       Не получилась в первый раз. Во второй — тоже не удалось. Ничего из того, что Брагинский ждал, притаившись, не происходило. Был ли смысл в его фарсе?       И вот вода в очередной раз была ледяной настолько, рука отдёрнулась в сторону до того, как голова сообразила, что взятую роль нужно отыгрывать от начала до конца. Это было так странно: что-то гораздо холоднее его собственных рук, от чего он, как все остальные обычные люди, тоже невольно отпрыгивает. Брагинский возился с тряпкой уныло и через силу — не чета шустрым подружкам, — однако это было именно тем, чего он добивался. Пальцы немели от холода, из-за чего он подолгу грел их, прижав к груди, перебирая так медленно тянущееся время.        Девочки наконец заплелись и собрались уходить: первые из них побежали вперёд в деревню.       — Догоняй! - Игриво бросила напоследок Дора, и её нервный взгляд выдавал чувства девушки с головой.       Шаги в траве быстро стихли. Наконец Иван остался один.       Он был готов к решающему броску в любое мгновение, однако для вида ещё немного покопался со стиркой в реке: весь обратившийся в слух, Брагинский, естественно, ворочал одежду в воде абсолютно бездумно. Затем отжал её немного, стараясь не создавать много чавкающих и звуков и бросил в корзину. Распрямившись во весь рост, он откинул капюшон назад и показательно потянулся вверх. Затем пальцы его впились в накрепко сплетённые пряди волос, потянули первую ленту, вторую — косы упали ему на плечи. Лия уже которое утро подряд заплетала их так усердно, будто пыталась выдрать ему волосы, приговаривая, что он везунчик, и рук её матушки он бы не пережил.       Иван вслушивался в лесной шум, его шелест и смущённые поскрипывания ветвей. Тихо. Казалось, лес приноравливался к решающему прыжку вместе с ним.       Неторопливыми движениями он расплёл косы и с удовольствием помассировал занывшую кожу голову. Как только девушки носят такие сжимающие голову и локоны причёски? Это было похоже на добровольное истязание. Натянув перчатки, Иван упёр руки в бока, посмотрел на своё рябившее отражение в мирно журчащей реке и тяжело выдохнул. Ему казалось, что шутовские его старания идут насмарку…       — Кто разрешил тебе распускать волосы, точно проститутке? Ты не боишься гнева Божьего?       Ноги едва не подкосились. Волосы на затылке зашевелились и встали дыбом, тело пробила дрожь. Тот же голос, что и в таверне?       Брагинский сжал крепче нож наизготове; сердце заколотилось бешеным зверем в клетке, дыхание сбилось.       — Я разрешил, — сказал он твёрдым голосом.        Он молниеносно развернулся на пятках и пустил нож в стремительный полёт, получив-таки возможность лицезреть деревенского мучителя.       Это был Кристоф, один из младших братьев Люца, и стоял он в пяти шагах от Ивана с молотом в руке. Глаза у него были звериные, какие-то ненастоящие, и по-страшному пустые.       Ни разу Брагинский с ним не разговаривал, видел лишь издалека: это был молодой человек, постоянно занятый работой, хмурый, нелюдимый и неловкий в общении, живущий в своём маленьком мире, о котором и подумать невозможно плохо. Похожий, конечно, же на Люца, но будто бы в некоей грубоватой форме. Он всегда работал в отцовской кузнице, какой бы вопрос о нём не задавался. Позавтракал ли Кристоф? Скорее всего да, ведь он уже работает в кузнице. Пойдёт ли вместе с другими своими братьями поохотиться на дичь в лесу? Маловероятно, ведь он работает в кузнице. Знает ли, что у соседей родился четвёртый ребёнок? Едва ли, он же целый день работает в кузнице. Поэтому, должно быть, он по злой иронии жизни находился в поле наименьших подозрений.       Как вообще можно подумать о том, что молотом в руке он забивал молодых женщин, а затем шёл обратно уныло стучать по наковальне?       Реакция Кристофа была лучше ожидаемой; увернулся он крайне ловко, а затем резко повернулся и впился в Брагинского яростными глазами: его провели, как ребёнка, и он не намерен был это спускать с рук.       Теперь, имея в уме тайное знание о сопернике напротив, они не могли друг друга так просто отпустить.       Оба, Иван и Кристоф, бросились навстречу в попытке схватить и скрутить, однако лишь закружились в танце, понимая, что если оступится один, то у второго появится разительное преимущество. Иван делал выпады, махнул даже пару раз ножом, но ближе не подступил; Кристоф же замахивался молотом и в целом двигался немного медленнее, и всё-таки Брагинский не рисковал лезть ему под руку. Возможно, они бы прыгали так без конца, если бы Кристоф в особенно удачный для него момент не выхватил из-за пояса нож, чем сравнял скорость их движений. Иван не мог позволить ему этого преимущества, поэтому в промежутке тюкнул ножом его предплечье. Кристоф в долгу не остался.       Они щипали друг друга, точно разъярённые гуси, отбегали, отпрыгивали и оба тяжело дышали, покрытые потом, не обращая внимания на кровоточащие раны. Наконец Кристоф схватил его за ткань разрезанной юбки, но Брагинский не собирался сдаваться просто так и с разворота заехал ему ногой в челюсть, использовав натяжение ткани в качестве опоры. Падение, конечно же, завлекло обоих. Они покатились по земле единым комком, собирая собою грязь, листья, траву и ветки: Кристоф тянул Ивана за волосы, и тому не оставалось ничего другого, кроме как терпеть, стиснув зубы, отбрыкиваться, что есть мочи. Ещё какое-то время - очень и очень долго, как в последствие поразмыслил Брагинский - они молотили друг друга кулаками и ногами, и вдруг в голове Ивана что-то вспыхнуло.       Он, стойко претерпевая вырывание комка своих волос, схватил комок грязи и вымазал ею глаза Кристофа; тот не успел отреагировать, зажмуриться или отвернуться, и на том погорел. Заорал он раненым зверем, небось на другом конце света было слышно, оповещая лес о собственном глупом крахе. А Иван времени зря не терял: он перевернул Кристофа на живот, надавил на поясницу колено эм и заломил сначала одну руку ему за спину с такой силой, чтобы тот не мог думать о чём-либо, кроме боли в предплечье. Брагинский обмотал его запястье припасённой жёсткой верёвкой, просунул другой конец под кадыком убийцы и обмотал второе запястье. Ещё одной верёвкой, куда более тонкой, он связал руки Кристофа воедино.       Пальцы Кристофа не разжимались, и клок светлых волос он, по всей видимости, собирался забрать с собой в могилу.       Он брыкался строптивым конём, мотал головой и всё пытался сбросить Ивана с себя, но без опоры на зрение был чересчур дезориентированным и неумелым. Брагинский окинул себя беглым взглядом и заприметил, что изрезанная одежда на нём стала бордового цвета, но собрал волю в кулак и поднялся на нетвёрдых ногах. Поверженного врага он поднимал постепенно, предварительно сдавив ему шею локтевым захватом. Снова вымазал ему лицо и глаза в грязи. Выдался тот редкий случай, когда металлический привкус крови во рту отрезвлял и помогал приводить расплёсканные мысли в порядок.       — Что, думаешь, победил?! - Заорал внезапно Кристоф так, что Иван вздрогнул, чем вызвал его смех и плевки окровавленным ртом с выбитыми зубами. — Самый умный и самый смелый?! Принц на белом коне?       Иван попробовал сделать шаг, затем ещё один и ещё — ходьба в его положении с упирающимся и тяжёлым мешком кровожадных нечистот была сносной, дойти до цели у него получится.       — Кто тебе поверит, что это был я?! — Продолжал вопить Кристоф.       — А я и не собираюсь вести тебя в деревню, — солгал Иван ровным голосом, хотя зуб на зуб не попадал от переизбытка текущего по венам ужаса.        В руках его будто десяток чертей извивался, адски визжал и дёргался, и чем сильнее бились бесы в теле Кристофа, тем крепче Брагинский их держал. Он сжал руки тисками, и ему стало казаться, что разогнуть их после того, как он доберётся до деревни, будет невозможно. Нельзя было идти деревенской тропой: очевидно, что местный житель сразу её учует, потому он не придумал ничего лучше, кроме как пойти в деревню напрямик сквозь кусты и канавы.       — Все они шлюхи! Господь накажет каждую блудницу, каждую прелюбодейку! Мрази! Дорога им в Ад!…       Уши Ивана закладывало не на шутку, сколько бы он не пытался не обращать внимания на проклятия и ругательства Кристофа. Брагинский надавил сильнее: казалось, вены на руках вот-вот разорвутся от перенапряжения.       — А ты полагаешь, что после того, что сделал, не попадёшь в Ад, да? — Иван попытался прервать тупой ор Кристофа. — Кто сказал тебе, что ты совершаешь благое дело, а?       Не было смысла переубеждать безумца, доказывать, что загубленные им девушки невиновны, раз он возомнил себя их судьёй и палачом одновременно. В Кристофа вновь будто демон вселился: он забрыкался с новой силой, изо рта его полились такие помои, каких не услышишь в самых опустившихся городских или деревенских районах. Двух вопросов было достаточно, чтобы вызвать в нём очередной приступ неконтролируемой агрессии, благодаря которой он извернулся и пару раз укусил Ивана. Это точно был бешеный зверёныш.        Дорога была бесконечной и бесцельной, один шаг вперёд словно откидывал Брагинского назад на два. Он шёл молча, выкинув из головы лишние мысли — они замедляли идущее время — и не чувствуя ничего, кроме нужды не разжимать руки. Один сапог остался где-то в лесу, правое ухо заложило, влажный холод пробрался до самого сердца, но он просто шёл вперёд, уперев невидящий взгляд под ноги. Через густую грязь, вонючую траву и висевшую в воздухе паутину на ветках низких кустов. И тогда деревня наконец начала приближаться.       Разумеется проклинающие крики Кристофа услышали задолго до того, как нога Ивана ступила обратно в деревню, на одну из её потайных тропинок (спасибо за неё девушкам): взволнованные зверскими криками жители выглядывали из своих домов запуганными мышами, крестились, безмолвно охали и хватались за сердце, узнавая в покорёженном лице того, кого они единогласно причисляли к добродетельным людям. Они выскальзывали из убежищ тихонько и стекались к импровизированному центру, где уже стояли несколько человек и… Люц, по окаменевшему лицу которого невозможно было понять, какие мысли крутились в его голове. Он разозлён, разочарован? Или опечален? Иван не мог сказать наверняка. Он остановился в десяти шагах напротив, набрал в грудь побольше воздуха, и сбросил с себя чудовище, что по ошибке провидения родилось человеком. Монстр завалялся на спине с адскими криками, пока толпа окружала его. Сам же Брагинский отшатнулся назад с пониманием того, как же сильно устал и как же сильно болят его руки — ноют и пульсируют болью настолько, что поднять их и шевельнуть пальцем не выходило. С ног до головы в крови, растрёпанный и уставший, весь в прорезах и кровоподтёках на видимых участках кожи, Иван Брагинский, должно быть, пугал не меньше заливавшегося в истерике убийцы.       — Йен! - Пропищала Эрна сбоку, подхватив его за плечи.       Иван едва реагировал на её голос, цепляясь за остатки сознания: веки, налившиеся свинцом, предательски смыкались. А впрочем…       — Дядя, помоги мне!       Наконец-то он мог рухнуть на колени и дать себе волю, выдохнуть скопившееся в нём напряжение и прикрыть глаза. Его добрые спутники сделают своё дело.       Последующее пробуждение не принесло ему облегчения, скорее наоборот, он проснулся сломленным и разбитым на мелкие части, и пережитые в лесу мучения давали о себе знать ярко разливающейся по телу боли. Горло саднило от жажды, напомнив о проведённых в пустыне днях. Ещё некоторое время ему потребовалось для того, чтобы стать способным осязать мягкость постели под спиной и подушки — под головой. Рядом голос отца Лучано размеренно читал наизусть молитву, что была призвана помочь Ивану в скорейшем выздоровлении. Парень усилием воли разлепил веки, дёрнул пальцами и устало произнёс:       — Падре…       Лицо отца Лучано, сосредоточенно мрачное и напряжённое до той секунды, посветлело так, будто за окном тучи рассеялись и резко взошло летнее солнце. Он распрямился, бережно взял руку Брагинского в свою и поднёс ко лбу:       — Господи, благодарю!        Иван усмехнулся, чего разбитая губа ему не простила, а священник же тем временем закричал, обернувшись к коридору:       — Эрна! Эрна, быстрее сюда! Неси воды!       Это было кстати — отец Лучано хорошо знал, что нужно давать проснувшемуся после долгого сна человеку. Эрна показалась в дверном проёме практически в мгновение ока - либо просто голова Брагинского соображала слишком медленно - с кувшином в руке и выражением молчаливой обеспокоенности, смешанной с глубоким состраданием к состоянию Ивана. Её нежные руки помогли ему сесть в кровати, и взгляды, которыми они обменялись, заменили им обоим разговоры: его усталые и измождённые глаза встретили полное принятие в её - встревоженных и немного заплаканных. Из одежды на нём были только штаны, а всё остальное — от пояса до головы — в повязках и примочках. Несколько минут, пока Иван медленно осушал стакан воды, им с Эрной удалось прижаться друг к другу, почувствовать человеческое тепло, значившее одно — они живы.       В общей сложности Брагинский проспал не так уж долго - всего лишь двое суток. Ещё через день Иван поднялся на ноги, и Люц временно заменил ему костыль, попутно хвастаясь навыками перевязки ран. На прямой вопрос о Кристофе - Иван, ослабленный, был не в настроении деликатничать — он помолчал, но всё-таки рассказал, что именно случилось с его братом: от него осталось только кровавое пятно там, где разгневанные жители топтали и рвали Кристофа, заливаясь дикими криками, проклятиями, отчаянием и слезами. Иван не задавал вопроса о том, куда в итоге уволокли тело, впрочем ответ сам пришёл к нему досужими разговорами: останки мучителя сбросили в лесную канаву и вылили в неё недельные различные отходы жизнедеятельности, после чего подожгли и засыпали землёй. Он не имел права покоиться на том же кладбище, где нашли последний приют его жертвы, тем более, что из-за на семью Люца теперь смотрели с ледяным подозрением. Хотя их отец долгие часы просидел в конюшне, смотря в одну точку невидящим взглядом и не понимая, за какой грех Господь послал ему такую жестокую кару в лице его собственного сына.       Иван не мог принести ему облегчения никакими словами и эгоистично, ради самого себя и сохранения своего здравого рассудка, хотел лишь одного — покинуть сею глухомань и оказаться в городе, шумном, пыльном и галдящем на все лады с раннего утра и до поздней ночи. Поэтому он быстро засобирался в дорогу, стоило его царапинам сколько-нибудь зажить, тем более, что тело он усилием воли вернул к привычным нагрузкам - длительной ходьбе и ношением сумки. Горизонтальное положение в постели лишь высасывало его решимость на пути к выздоровлению.       В дорогу ему собрали самой приличной одежды, так как от элементов прежнего его наряда остались не подлежащие ремонту лоскуты, Эрна и отец Лучано обошлись некоторыми съестными припасами. И когда Брагинский помогал Эрне взобраться на лошадь, приобняв её за талию, неожиданно вместе с ними увязался Люц с запрокинутым за плечами свёртком. По крайней мере, лицо у Люца было такое, будто если он останется в родном селе один на один с тяжестью горя и осуждения, то сломается как сухая ветка. Брагинский даже не думал винить его за отчаянную попытку сбежать от страданий. Иван не стал задавать лишних вопросов, по-простому попрощался со старейшинами, некоторыми вышедшими проводить его ребятами и направился со своей компанией дальше.        Через парочку дней Люц приспособился к быту путешественника, отыскал в нём своё место, и стал таким же разговорчивым живчиком, как был до того, как Кристоф убил их сестру. Он словно бы оставил в той проклятущей деревеньке тяготивший его груз общей трагедии и смог вздохнуть с облегчением. С ним под рукой охота и разведение костра у Ивана шли гораздо быстрее прежнего, хотя денежные расходы, конечно же возросли, однако от работы, если бы она перепала, паренёк не планировал отказываться.       — А, я понял, — вдруг крякнул Люц одним днём, прожевав жареную рыбу, — Эрна тебе не сестра, да?       Что ж, обнимались Брагинский и Эрна действительно не в братско-сестринском смысле, шушукались и улыбались друг другу далеко не по-семейному и часто оставались наедине, исчезая из поля зрения отца Лучано и Люца. Однако прямо сказать последнему о том, что устроенное представление не прошло даром, у Ивана язык не поворачивался: ему казалось, что так он нажал на болезненную точку.       — А ты догадливый, — ухмыльнулся он, предпочтя свести разговор к иронии, — мне это нравится.       Подвинулся к другу и заговорщически понизил громкость голоса до минимума, не переходя на шёпот:       — Поэтому ещё кое-что интересное тебе расскажу: падре Лучано мне не дядя, и зовут меня не совсем Йеном.       Люц неопределённо хмыкнул и продолжил выковыривать кости из маленькой рыбной тушки.       В дороге компания Ивана обзавелась ещё одной подругой, которая в одночасье стала порченной, ненужной и брошенной всеми, кого она знала. А уж какая брань вылилась на бедную девушку, когда она попыталась свести счёты с жизнью из-за пережитого бесчестия — слов не подобрать. Об этом случае Иван не любил вспоминать по той элементарной причине, что крохотная горстка людей банально его разочаровала, из-за них он рассвирепел и совершил ошибки, что никак его не красили. Если бы… Если бы это случилось с его дочерью, он бы задушил её обидчика голыми руками, наплевав на последствия. Но её отец предпочёл стерпеть и заткнуть дочери рот. И сколько бы в последствии Брагинский не вспоминал о том случае, всегда злился и психовал на ровном месте, задаваясь одними и теми же вопросами, ответы на которые были проникнуты рациональным цинизмом. Множество событий сложилось единым цветастым витражом, накопленное неладное в самом деле сломало лёд там, где тонко.        — Что-то ты совсем плох, братец, — Люц доверительно положил руку Ивану на плечо и пытливо заглянул в его глаза, — проводить тебя в твою комнату?       Щёки горели нездоровым цветом, взор кое-как фокусировался на тарелке супа перед ним. Брагинский знал, что отбрыкиваться дальше бесполезно: он отрицательно покачал головой и поплёлся в отведённую ему комнату постоялого двора. Произнесённые Люцем слова стали точкой в том, как долго Иван мог хорохориться и скрывать подхваченную невесть где простуду. Ему давно следовало банально отдохнуть.        Брагинский закрыл за собой дверь и сполз по ней вниз: мир перед глазами закружился и поплыл, и он понял, что доползти до ночлега поспел вовремя.       Здоровье подвело Ивана закономерно. Оно вовсе не было благодарно бесконечным играм то на холоде, то под дождём, а также пирушкам, на которые он с лёгкой руки охотно соглашался, но в действительности изнемогал от усталости ещё из-за прошедшего застолья, и потому наверное оно завалило его в постель, принуждая познать долгое часы покоя и тишины. Едва нанесённые Кристофом раны зажили, как бездумный гнев осушил его моральные силы. Брагинский, как и ожидалось, был совершенно не рад тому, как неудачно сошлись его звёзды.       Верхняя одежда осталась валяться на полу. Его ужасно лихорадило и сердце в груди, накрытое сухой ладонью, колотилось, как сумасшедшее, угрожая вырваться наружу. Он не мог провалиться в сон, не способен был надолго заглушить боль в горле и точно так же не мог как следует согреться — двух одеял сверху не было достаточно. Иван, положив другую ладонь тыльной стороной на лоб, смотрел невидящим взглядом в деревянный потолок в томительном ожидании того момента, когда его всё-таки заморит сон и подарит много часов безмятежного покоя. Голубоватый свет луны крался по стенам бесшумной мышью, проникнув внутрь из большой дыры в углу потолка, и вместе с тем делал очертания некоторых предметов в узкой комнате едва различимыми, и это было хорошо: в полной темноте, пожалуй, его избалованный разум запаниковал. Некоторое время назад (сколько?) Иван неожиданно пропотел, чуть раскрывшись в постели, однако немного погодя его снова зазнобило и он сжался в кокон покрывал: он находил забавным тот факт, что хоть его тело горело жаром, но вместе с тем его пронзал ничем не сбиваемый холод. Рубашка на нём, простыни и волосы всё ещё были влажными и неприятно липли к коже, однако он предпочёл сберечь толику сил и не растрачивать их на устроение крохотного неудобства. Голова, забитая доверху увесистыми камнями, шла кругом, от чего даже повернуться набок к стене было затруднительно и больно, к горлу тут же подступал комок тошноты.       Лежать в кровати и быть не способным позаботиться о самом себе в элементарных вещах угнетало Ивана не меньше топчущего родные земли Бат-Эрдэнэ хана.       В комнату тенью проникла Эрна, и, как и всегда, её бледноватое лицо и сочувствующий взгляд показались ему излишне опечаленными. Поставив поднос на стол, она зажгла свечу, потом поднесла стул к постели Брагинского и принялась нежными движениями промакивать мокрой тряпкой его лицо и шею, от чего едва ли был толк, потом девушка молча предложила ему отпить из кувшина с ещё тёплым молоком с маслом. Иван приподнялся и сделал пару глотков и в следующий же миг натянул одеяло до подбородка — сырая одежда на нём моментально остыла от контакта с прохладным воздухом комнатки.       — Холодно, да? — Спросила Эрна очень тихим голоском.       По очереди она вернула кувшин и стул на свои места.       — Очень, — прохрипел Иван, зажмурившись и шумно глотнув вязкую слюну во рту.       Уходить девушка не стала. Вместо этого Эрна аккуратно поставила принесённое ведёрко на стол, положила рядом тряпку, в которой отпала надобность. Она сняла верхнюю кофту, расшнуровала свой широкий пояс и с девичьей утончённой аккуратностью повесила их на спинку стула. То же самое она проделала с платьем и сорочкой, штанами и носками; и вот так Эрна разделась догола, не проронив ни звука, а затем мягко проскользнула под ворох одеял к Ивану и прижалась к нему всем телом. Затуманенный болезнью здравый рассудок Брагинского до самого конца не понимал хода её мыслей — от подобной Эрне скромницы едва ли можно дождаться столь смелых действий, — но когда она уже оказалась рядом с ним и дышала в шею, лёжа на его боку, подавать какие-либо острые умозаключения было поздно.        — Ты же заболеешь, - слабо возразил Брагинский и громко закашлялся.       — Нет, - уверенно сказала Эрна сонным голосом. - Я редко болею.       Иван не стал спорить: обнял её в ответ, обвив обеими руками горячее тело, и уткнулся щекой в мягкие чистые волосы. Она пахла чем-то невыразимо приятным, ненавязчивым, как травяное поле, и это были далеко не цветы или какие-нибудь дорогие духи. Рука Эрны забралась под его рубаху и остановилась на лопатке, ноги сплелись вместе с его ногами, и тогда он наконец ощутил, как лихорадочный озноб отступает: источаемое девушкой тепло обволокло его с ног до головы, проникало под кожу и медленно стекалось к груди. Обеспокоенный болезнью разум затих, Иван ощутил дикую усталость и пришедшую с ней же расслабление, от которых напряжение в его мышцах отступило, словно уползшая обратно в море волна. Измученные глаза с залёгшими тёмными кругами закрылись и он провалился в глубокий, блаженный сон без грёз, как того желал добрую четверть ночи.       Да, будь обстоятельства получше…       Любил ли Иван Брагинский Эрну? Безусловно. Это была та бережная хрупкая любовь, которой окутываешь, точно роскошной скользящей тканью, испуганного и настрадавшегося человека с медленной осторожностью и терпением, не ожидая ответного признания, взаимных чувств или приятных слуху слов. Он любил её без всякой причины, ему просто хотелось любить её и у него это отлично получалось: то, как она постоянно обкусывала губы и накручивала на палец кончик косы, как смущённо робела от глупых и пошлых шуток Ивана, прося прекратить издеваться над ней, как не теряла самообладания, даже если не понимала до конца сути дела — в ней не было изъяна, а только милые сердцу черты, что украшали её и делали неповторимо дорогой. Тем более рядом с ним она оперилась храбростью и улыбалась так ярко, что сердце у него невольно щемило: как бы он путешествовал дальше без неё? Вероятно, приключение не имело бы той насыщенности окружающих красок, как когда смотришь на мир влюблёнными глазами.       Решительная и уязвимая, непреклонная и уступчивая — она не была идеалом покорной спутницы жизни, что впрочем и было в ней милее всего. И рядом с новой подругой, с которой можно было по-девичьи секретничать, она становилась вдвойне уверенней и упорней.       Ступив в большой город немногим после выздоровления, Иван едва ли не кожей почувствовал, как его надежды оправдались: он отыскал глазами городскую стражу и ощутил себя как никогда в безопасности. Мелкие подозрительные деревеньки, которых на карте не отыщешь, вызывали в нём невротическое чувство беспокойства и не позволяли мирно спать по ночам. Бросив на втором этаже таверны свои вещи, он разделился со своими провожатыми и отправился на поиски работы, которая помогла бы ему размять ослабленные руки и укрепить размякшее от длительного пребывания в постели тело. Брагинский шёл вперёд наобум, пропуская сквозь себя городскую сутолоку, сплетни молодёжи, шум повозок, призывы торговцев, голоса растерянных путешественников, песни бардов и беготню детей. Взгляд его плавно скользил по мастерским: сапожные, швейные, ювелирные — он проходил мимо беззвучной тенью в поисках кузницы.       И вот, вдруг остановившись посреди улицы ремесленников, он приблизился к одной из них и стал наблюдать за сосредоточенной работой одного из ремесленников, высекающего искры из молодой заготовки меча. И Брагинского заинтересовала не столько его монотонная и в то же время кропотливая работа, сколько цвет глаз, зеркало души, что походили на тлеющие в печи червонные угли. Они не просто отражали раскалённый металл в его руках, а в самом деле таковыми. Ростом он был на полголовы выше, поджарый, светловолосый; лицом удивительно красивым и пропорциональным, бледной кожей без шрамов, с тонкими губами и ровным носом. Линия его скулы была словно высечена из бледного камня искусным скульптором. Когда он обратил свои алые глаза на Брагинского, тому показался знакомым его оценивающий взгляд, но память, как назло, не делалась схожими воспоминаниями.        — Александр, — кивнул парень, утерев пот со лба и откинув назад выбившиеся из короткого хвостика волосы.       — Йен, — ответно кивнул Иван.       Александр прищурился на пару секунд, и затем вернулся к работе. Враньё было настолько очевидным, дерзким и глупым, что он посчитал ниже своего достоинства обращать на него внимание.       — Твои глаза необычного цвета, — произнёс он через несколько минут молчания, когда понял, что гость не собирается покидать его мастерскую. — Я такого цвета ни у кого не видел.       — А я вот красный часто созерцал, — пожал плечами Иван, — и, наверное, ещё долго буду.       Александр медленно ударил по металлу несколько раз, и Брагинский быстро сообразил, что тот, очевидно, раздумывает над темой их разговора — молот для этого парня весил едва ли больше тонкой записной книжки, мышцы его руки едва ли напрягались, когда инструмент взмывал в воздух.       — Что привело тебя на мои земли? — Голос Александра шелестел спокойным степным ветром; возможно собеседник внушил ему некоторое доверие.       Иван ответил безобидным ребяческим тоном:       — Я просто иду в Константинополь, не напрягайся! Здесь мне ничего не нужно.       Александр спросил настороженно ещё через полминуты:       — Ты один?       Иван же хотел поговорить совершенно о другом:       — Иногда - да, иногда — нет, вот как сейчас. Слушай, материалы, которые ты используешь…       Разговор свёлся к работе, в которой у обоих было явно много общего, и говорить именно о ней стоило хотя бы по той причине, что тогда не приходилось неловко прощупывать иные темы для беседы.        Иван надоедал Александру каждый день, и в конечном итоге последний позволил путешественникам занять пару свободных комнат в его доме. Александра можно было охарактеризовать парой избитый слов: он был настолько спокойным и собранным человеком, что найти сходство между ним и психованным на всю голову Гилбертом Байльшмидтом представлялось едва ли возможным. Он редко что-то терял, забывал, срывался, даже если эмоции внутри бурлили, или делал что-то назло обидчику; он был крайне набожным, и от человеколюбия не отступал ни на шаг. Он жил обычной людской жизнью, хотя при имеющихся накоплениях мог бы сидеть за одним столом с придирчивыми дворянами, и ни на что не жаловаться. Однажды Иван вывалил перед ним осколки меча Аль-Рашида из далёкой восточной страны, уже готовый произнести короткую речь о необходимости его, починки, но был прерван практически молниеносно:        — Мусорное ведро в углу комнаты, — монотонно сказал Александр.       — Э, нет! — Встрепенулся Брагинский, привлекая внимание резким выкриком. — Он мне нужен!        И Александр больше не возражал, лишь грузно вздохнул. Он терпеливо собрал клинок по кусочкам, осмотрел эфес и ножны, сделал какой-то набросок в записной книжке и заверил, что на работу ему потребуется некоторое время. Замученный совестью Иван вызвался помогать ему в кузнечной мастерской с любым порученным делом, к тому же Александр пригласил всю компанию Брагинского на проживание в свой дом — нехорошо было просто сидеть на его великодушной шее. Несмотря на наличие помощников и учеников, Александр к своему удивлению лучше всего сработался с Иваном: замысел одного находил своё продолжение в деле другого, они понимали понимали друг друга практически без слов. Люц прибился в стан подмастерья и нисколько не жаловался на витавшую, казалось бы, в воздухе несправедливость. И пока Эрна с подругой на попечении отца Лючано овладевали местным диалектом, Александр угощал Ивана и Люца пивом по вечерам в компании бардов и повес, показывал город и места, в которых можно было предаваться азартным играм до глубокой ночи. Однажды, когда все приличные люди отправились созерцать царство сновидений, Александр и Иван остались единственными засидевшимися в мастерской допоздна. В честь этого они разлили маленький бочонок пива, взятый на пробу у начинающего пивовара, и комната постепенно оживилась их плавно текущим разговором. От пива до еды, от еды до путешествия — будто рукой подать, потому что Брагинскому приятно было ввернуть в беседу историю своей длинной дороги и ощутить, что пройдена она не зря.        Да вот хотя бы ради красного словца.       — А ты смелый. Неужели не боишься рук смерти на твоей шее, которые могут сомкнуться на твоей шее и… Кхы! — Александр слегка надавил пальцами на шею Ивана, тот едва ощутил его прикосновения, — … сломают её?       Брагинский закатил глаза скептически.       — Вообще-то руки у тебя тёплые, чего о моих не скажешь.       Он быстро содрал с ладоней перчатки и подался вверх.       — Сейчас я тебе покажу холодные руки смерти!       Иван протяну руки и коснулся ими голой шеи Александра, и тот, отпрыгнув, завизжал до приятного громко и будто попытался смахнуть ладонями холод со своей кожи. Поскольку он не мыслил в категории спешки или порывов, такая неподдельная живая реакция льстила Брагинскому: он будто бы расколол лёд замёрзшей реки и наконец услышал её тихое журчание. Тем временем Александр взял себя в руки, смахнул с плеч дневную пыль и, прихватив увесистую кружку пива, присел на скамью рядом с Иваном. Он мягко улыбался, но улыбка эта по неизвестной причине ощущалась отстранённой и безразличной.       — Скажи мне, — Александр отхлебнул пива — но больше всё-таки пенки, — это праздный интерес к подобному мне. Сколько ты планируешь жить?       Иван посмотрел на ранее предложенную кружку с пенящейся жидкостью в руке и прикинул в уме возможный срок.       — Ну может лет двадцать, — он пожал плечами. — Земли мои растащили все, кому не лень, правители вновь в раздоре, а что до меня… Ну, таких как я ещё много народится. Что ж мне теперь, убиваться без конца? — Он выдохнул с облегчением, которое давным-давно далось ему с огромным трудом. — Лучше проживу отмеренное мне так, как хочется, чем буду из-за каждого угла в страхе ожидать своего последнего часа. Так никакого покоя не останется в жизни…       Александр усмехнулся излишне скорбно и почесал переносицу, улыбка не сходила с его губ.       — Двадцать, да? Я прямо завидую, — он уронил лоб в подставленную руку. — Я ничего дальше завтрашнего дня не вижу.       Иван вопросительно приподнял брови, и Александр, почувствовав на себе его любопытствующий взгляд, продолжил:       — Знаешь, не все дети в семье рождаются любимыми, но я не жаловался, — начал издалека Александр. — Вроде бы не принимают меня ни родители, ни братья с сёстрами — да и что с того, верно? Не такая большая печаль, ведь живу я тихо и никому не мешаю. И всё же, — он тяжко выдохнул, — кое-кому мешаю фактом своего рождения.       В глазах Александра скользнула серьёзность, но продолжил он ровным проникающим в самую душу голосом:       — Раз ты с востока, значит того дурака, наверное, тоже знаешь. Его теперь зовут Гилберт. Встречал такого?       — Н-да, он утопиться пытался у меня глазах, — скептически отозвался Иван. — Сразу видно, что у человека порядка в голове нет.       Александр хмыкнул без иронии.       — Вот как. А я его лица уже не помню. Он напридумывал там себе что-то и уже заточил меч для моей шеи, а я только этого и жду, — он мечтательно закрыл глаза. — Жду, когда же он оборвёт мою жизнь…       Иван едва не подавился пивом и уставился на Александра ошеломлённо:       — И ты не будешь защищаться?        Александр не решился встретиться с горящими аметистовыми глазами своего гостя.       — Нет.       — Тогда сбеги! — Вспыхнул Брагинский.       — Не хочу, — Александр оборвал дальнейший его протест. — Для меня жизнь… Это бремя, да простит меня Господь за этот грех. Какая в ней цель? Какой смысл? Я не знаю. Я взрослею слишком медленно, чтобы жениться, я не могу иметь детей, не могу состариться под руку с женой. Так зачем мне это тело? — Он посмотрел на свои ладони, будто снова пытался найти в них ответ. — Зачем такая жизнь? Я устал катить в гору этот камень с жаждой ответов.        Брагинский всю свою короткую жизнь наивно полагал, что уж воплощение стремиться к выживанию любой ценой, и всё же Александр демонстрировал противоположное и искренне желал встретить свой конец. Лицо у него было расслабленным и безмятежным, потому во вранье обвинить его было бы трудно.         — Как же так? — Внезапно голос Ивана предательски дрогнул, уверенность в нём подтаяла.       И вдруг он заговорил твёрдо:       — Если же ты родился таким, и никаким иным человеком, значит, Господу так было угодно. Ты не можешь оспаривать Его волю. Нужно ценить дарованную Им жизнь. Александр мягко рассмеялся: он давно переступил эту ступень поиска смысла, и детская злость Ивана его развеселила.       — А, ты не понимаешь? — Он посмотрел на Брагинского снисходительно. — Разве ты не чувствуешь тяжести на своих плечах, когда умирают люди, которых ты любишь? — Сказал Александр с болью в голосе.       Иван чувствовал ещё как, и особенно тяжелой эта ноша становилась, когда он открывал людям своё сердце, когда делил с ними еду и печали, не отказываясь протянуть руку помощи нуждающимся. Ведь это всё было правильным и естественным ходом вещей: жизнь в общем смысле не состояла только из радости и благополучия, в его частном случае — луч света, рисованная бумажная ширма, которой он прикрывал собственную трагедию, тоже не являлась примером для подражания. Брагинский не желал никому и толики того, что он преодолел - иногда это было чересчур жестоко.       Ну, разве что только Бат-Эрдэнэ хану, его в принципе было бы полезно разок выпороть хворостиной.       — Ну ты и загнул, конечно, — пробухтел Иван недовольно. — Сам загнал себя в тупик, и меня туда тянешь.       Чем больше вопросов Александр упрямо вываливал на голову Ивана, точно ведро ледяной воды, тем острее последний чувствовал, как воображаемый лёд душевного благополучия под ногами становится тоньше и прозрачнее. Что заставляет его думать, что он живёт по-человечески? Какая мысль убеждает его, что раз выглядит он по-людски, то имеет право на ту же жизнь, что и люди вокруг? Какое право он имеет гулять на свободе, а не сидеть в клетке? Брагинский гасил пожар разгорающегося сомнения, похожего скорее на бездонную чёрную бездну в груди, воспоминаниями о наставлениях Константина. Именно его голос уверенно повторял, что он, Иван Брагинский, рождён человеком для того, чтобы до самой смерти учиться жить по-человечески и непрерывно развивать в себе человеколюбивую добродетель. Александра этот аргумент, конечно же, не уверил бы. Спорить и убеждать его ценить то, каков он был с рождения и кем является здесь и сейчас, представлялась бесполезной тратой времени. Вероятно Александр упёрся в свою стену с выгравированными на ней правилами, а Иван — в свою, и ни один из них не мог отвести от них взгляда.       Меч вскоре был готов и выглядел едва ли не новым: насыщенность восстановленных цветов ножен и надписей и блеск стали на солнце обманули бы обыденный взгляд, и многие сказали бы, что этот клинок выковался впервые. Брагинский не смел придираться к работе Александра, гадая, осталось ли что-то от Аль-Рашида, но отложил этот вопрос на более уединённые место и время. На многочисленные и изумлённые «как?» Александр отвечал загадочной улыбкой и делиться секретами мастерства не собирался.       Итак, задерживаться далее причин больше не было, да и надоедать гостеприимному хозяину местных земель не хотелось (мало ли каким образом он может поковырять в голове). Люц и подруга Эрны общим решением остались с ним, не готовые и дальше слоняться кочевниками, священник и сама Эрна Ивана не оставили. Ему приятно было знать, что они не раздумывали ни секунды и принялись собирать свои вещи сразу же, как только он объявил о скором отбытии.       — Приятно было поговорить с кем-то извне, кто повидал весь мир, — на прощание Александр обеими руками похлопал по плечам Брагинского. — И вряд ли мы встретимся снова.       Он помахал Ивану рукой и изрёк с лукавой улыбкой:       — Желаю тебе удачи, храбрый воин судьбы!       Оставшийся путь до Константинополя хоть и прошёл в ожидаемой компанейской весёлости, однако слова Александра не шли у Брагинского из головы. Моргая или надолго закрывая глаза, он явственно видел его лицо — лицо хоть и безмятежно-спокойное, но принявшего свою участь и утратившего смысл человека, повешенного заочно и положенного на жертвенный алтарь цели кого-то другого. Этого слепого, покорного смирения Иван не понимал, и вместе с ним он не понимал Александра — больше чем кого бы то ни было в своей жизни. Константин не был таким непостижимым и сложным, поскольку у того имелись мало-мальски привязанности и окружающий мир точно на него влиял. Александр же жил на одной линии повествования, а все остальные, от человека до муравья — на другой, и линии эти ни в коем случае не пересекались. Во всяком случае Ивану пришлось отвлечься от размышлений о новом друге, которого он никогда больше не увидит: сердце в его груди стало заходиться подозрительным беспокойным ритмом, даже дышать порой становилось трудно.       Оно то ли горело и сжималось, то ли болело — он не понимал, но интуитивно чувствовал: раз объективных причин для болезни не было, стало быть, дома творилось неладное, но что же там происходило в действительности, узнать об этом было невозможно. Ему оставалось только претерпевать неудобство, стискивая зубы. Эта дурная привычка быстро притёрлась к его будничному поведению. Беспричинная пронзающая боль и раньше беспокоила его, и он усвоил одно — она всегда проходила. Лучшее, что у него получалось — это терпеть растущую снежным комом боль внутри с беззаботной улыбкой на лице. Всё равно ни Эрна, ни отец Лучано не помогли бы ему, так стоило ли их тревожить? Разве что по утрам вставать теперь было тяжелее, и сон служил лишь временным облегчением, остальное — мелочь. Поэтому, когда Константинополь, заметно разбухший и разросшийся, замаячил на горизонте, он не заметил ни его удвоившейся величественности, ни красоты лазурного летнего моря. Холодный пот стекал с него ручьём, он постоянно находил мгновение, когда его можно было бы незаметно смахнуть со лба. Эрна что-то говорила, мягко прикасалась к её плечу — он не разобрал её слов и объясняться у него вряд ли получилось бы. Последние шаги до дома наставника дались особенно тяжело: ноги Брагинского отяжелели, набитые незримыми камнями, краски морского побережья в его взгляде словно смазал бесталанный художник. Яркое солнце слепило слезившиеся глаза, однако высокую и могучую фигуру Константина впереди он рассмотрел сразу.       — Наконец-то! — Учитель встречал его у ворот с самой радостной улыбкой, которая тут же угасла, стоило ему вглядеться в ученика.       Струйка крови из носа спустилась вниз по подбородку, грудь Ивана раздирал кашель. Константин без лишних слов бросился к нему, ощупал лоб и начал раздавать указания. Чувствуя, что вот-вот обмякнет (как всегда в правильных месте и времени) и лишится чувств, Брагинский неуклюже залез пальцами в карман.       — Имя… Моё новое имя, — Иван сунул давно подготовленную бумажку в горячую ладонь Константина и мир для него утонул в покрове тьмы.       Он искренне хотел, чтобы Константин узнал первым.       Мальчик откашлялся хорошенько кровью и потерял сознание, от чего сопровождавший его старик едва не вырвал себе последние волосы, а девушка всё испрашивала, чем же она может помочь. Работу он оставил Константину не пыльную и весьма нервную: успокоить его спутников, дать им ночлег, позаботиться о теле, что было так предательски зависимо от происходящего на его землях. Но Константин не был бы собой, если бы растерялся и замер в оцепенении прямо на улице. Он никуда не спешил, руководил прислугой размеренно и не создавая паники, взявшись лично позаботиться о воспитаннике. И так к сумеркам чуть суматошная беготня улеглась. Константин массировал висок, стараясь заглушить осиный рой вопросов, которые он хотел бы задать Ивану немедля. Однако парень бы ничего не ответил, банально не смог бы: его едва заметно подрагивающие ресницы говорили о том, что он пребывает в царстве глубокого сна. Меж пальцев мужчины затесалась переданный клочок бумаги, с которым он не желал расставаться, точно со спасительной соломинкой. Отдыхая в кресле, Константин сидел у кровати Ивана и спокойно ждал, когда последний гость выберется из своего укрытия. Константин практически кожей чувствовал (это было весьма неприятное колкое ощущение), что вместе с его воспитанником пришли не только девочка и старик, но и кто-то ещё.       Или что-то.       Он в очередной раз медленно повторил про себя: «Тревога мне не поможет».       Ночь была мирной и тихой, её благодать нарушало лишь хриплое дыхание Ивана. Наконец в темноте кто-то заволочил стул по полу с противным царапающим звуком, медленно приближаясь к постели больного; звуки шагов тени слышны не были. Константин сидел неподвижно у окна под покровом лунного света, и от того пришедший гость удачно утопал в сгустившейся темноте комнаты. Он слегка нервничал, и робкие порывы прохладного ночного ветра волшебным образом помогали ему взять себя в руки. Незнакомец остановился на границе лунного голубоватого света и темноты, поставил стул, как ему нужно, и не спеша присел; он закинул ногу на ногу и сложил руки на груди, нисколько не деловито, а скорее равнодушно. Присмотревшись тщательнее, Константин понял причину, по которой так и не с мог разобрать черт лица названного гостя — голову того покрывала тяжёлая ткань. Интуиция нашёптывала Константину очевидный ответ, указывающий на личность его ночного гостя, желанного гостя, но он хотел подольше насладиться этой загадкой, как обычно наслаждаются сладкой конфетой.       На языке вертелся десяток вопросов, и всё-таки невежливо и глупо было с порога осыпать ими того, кого могильная земля не принимала.       — Наконец-то мы встретились, — доброжелательно сказал Константин с улыбкой, разрезав неловкую тишину. — Не думал, что мне когда-нибудь выпадет возможность поговорить с его отцом, о котором из него невозможно было вытянуть ни слова.       Пришедший не ответил, в лишь повёл плечами и, казалось, говорил без слов: «Что хочешь знать?». И пока Константин, задумчиво нахмурившись, лихорадочно перебирал в уме наиболее интересующие его темы, трескучий, пропитанный льдом голос произнёс:       — Как же я жалею.       Константин растерялся, не поняв выброшенной в тишину фразу, тем более отвлечённый едва уловимым запахом свежевскопанной земли, которой попросту неоткуда было взяться.       — Нужно было убить его, — буднично произнёс мужчина, поднеся тяжёлую и мертвецки белую руку к горлу Ивана, — тогда бы он не страдал ни дня в своей жизни.       Константин не верил своим ушам, рот его чуть приоткрылся. Он ожидал совсем не этого, ни одна его фантазия не поворачивала в сторону того, что подкинула ему реальная действительность. Прокрутил в голове услышанное, затем ещё раз и ещё, замерев в кресле застывшим во времени изваянием, и всякий положительный настрой в его намерениях испарился в мгновение ока. Прошёл будто час, а то и два, до того, как самообладание вернулось к нему, но на деле случилось это гораздо быстрее.       — Не приближайся! — Резко прошипел он не своим голосом, оттолкнув ладонь неизвестного от Ивана. — По какому праву ты говоришь такие жестокие слова?! — Его орлиные глаза яростно сверкнули.       Тень громко ухмыльнулась, обволакивающая её по плечи лёгкая ткань дрогнула в такт; спиной фигура прислонилась к спинке стула.       — Жестокие? — Спокойный и трескучий, как пламя в камине, голос ночного гостя и тут не дрогнул. — Разве не жестоко то, что он претерпевает в своей жизни?       Константин невольно опустил глаза на болезненно бледное лицо Ивана, заприметил покрытый испариной лоб, вспомнил, как тот едва не захлебнулся днём кровью — и его затрясло изнутри от гнева. Подобного сжигающего изнутри чувства он сам от себя не ожидал.       — Это лишь часть её, и она не основная! — Горячо возразил Константин. — Разве ты не видел, как твой сын улыбается, радуется, открывается новому?       Тень цыкнула, и, насколько можно было судить по чуть откинутой назад голове, закатила глаза — Константин едва сдержался, чтобы не перевернуть прикроватный столик рядом с собой.        — Ты и его мать сделали из него раба, — высокомерно декларировал мужчина, — потому я ненавижу его. Ненавижу настолько же, насколько люблю.       Ещё одно слово и…       — Мой бедный, несчастный сын, — тень устало выдохнула, — не должен был попасть в твои руки.       — Ты омерзителен, убирайся отсюда! — Закричал Константин, окончательно рассвирепев и вскочив со стула. — Дьявол! Сатана! Не желаю больше слушать твои гнусные речи! Раз ненавидишь его, тогда он будет моим сыном! А ты убирайся и никогда не являйся мне на глаза!       Тень покорно соскользнула с насиженного места, отступила во тьму комнаты и бесшумно растворилась в ней. Казалось, Константин остался в дураках. Эхо гневного крика стояло в ушах мужчины: удивительно, как мальчишка не проснулся? Для пущей убедительности Константин схватил подсвечник с прикроватной тумбы и обошёл каждый угол комнаты с молитвой, то и дело взволнованно оглядываясь на крестника. Злость от услышанного всё ещё клокотала в груди мужчины, кровь кипела в жилах: он провёл вспотевшей рукой по волосам, несколькими глубокими выдохами выровнял своё дыхание. Успокоившись окончательно, он поправил одеяло постели воспитанника и медленно опустился в кресло, всё ещё хранившее тепло его собственного тела.       Ожидание вновь беззвучно потекло по невидимой колбе перевёрнутых песочных часов. Впрочем, выжидать назначенного времени Константин умел мастерски и смиренно.       Небо на горизонте светлело, розовело; понемногу окрашивалось в нежные лиловые оттенки, переходило в пастельные синие цвета на другом конце горизонта. Иногда Константин нетерпеливо прохаживался по комнате, выходил на балкон и делал множество глубоких вдохов, дабы по пробуждении Ивана не наговорить ему лишнего только от того, что на языке у него вертелись длинные слова сочувствия, сострадания и искреннего участия. Константин прекрасно осознавал, что дети его возраста яростно отталкивают всё предлагаемое рукой старших, но, быть может, паренёк примет утешение спокойно? Он же был таким тихим и милым ребёнком. Константин тряхнул головой, понимая, что мысли его наивны и от того глупы; он вспомнил себя, период собственного сопротивления отцу и духовным наставникам, то, с какой высокомерной дерзостью шёл против любого, даже если желали ему лучшего — и усмехнулся. Он хоть и был уверен, что его воспитанник скоро проснётся, однако, боясь навредить, метался так, будто тот лежал в постели в страшной агонии.        Константин явно и тщетно волновался о том, чего ещё пока не произошло, и это его утомило. Должно быть ходить вокруг да около — не вариант, Иван никогда не любил витиеватых объяснений и метафорических примеров. Он мог терпеливо слушать высокопарные рассуждения учителя, но едва подавлял зевоту с крайне скучающим и изредка озадаченным лицом. Верного варианта действий всё-таки не было: оставалось только что-нибудь сделать и вынести жестокую тяжесть последствий.       — Приходил твой отец, — было первым, что сказал Константин, когда глаза Ивана открылись и он кое-как поднялся на локтях.       Полупрозрачное и измождённое лицо Ивана совсем потеряло цвет и обрело совершенно безнадёжное выражение: невидимые цепи сковали его по рукам и ногам, сгорбившись, он не мог выпрямиться снова. Он перевёл потухший взгляд на свои ладони и бухнулся на подушки, его волосы разлетелись в разные стороны, точно перья. У него было недостаточно смелости, чтобы посмотреть Константину в глаза и увидеть такое ненужное сочувствие к себе, неуместное и сжигающее нутро, а потому резко повалился на подушку и натянул одеяло на голову, сжавшись в комок.        — Оставь меня, — пробормотал Брагинский. — Я хочу побыть один.        — Хорошо, — миролюбиво согласился Константин. — Я побуду с тобой, пока ты будешь один.       Паренёк ответил молчанием.       Сколько бы Иван не старался оставить закрытым этот шкаф со скелетами в секрете от Константина, скелеты всё-таки выбрались и сами пошли навстречу любопытству последнего. Он прикрыл глаза и снова потянул самого себя в сон, хотя дышать под тяжёлым одеялом было нечем. Чувство, которое Иван испытывал, не было стыдом или позором, а скорее стремлением провести черту между нелицеприятной частью себя и той, на которую Константину было позволено смотреть и преображать. Но теперь кажется они столкнулись, и скрывать эту дурную часть далее было невозможно. Отец… Всегда был странным. Да, это, пожалуй было подходящим словом, достаточно мягким и не оскорбительным, для описания отца Ивана Брагинского — при том уважении, которое он так или иначе к нему проявлял. В памяти у него с самого раннего возраста хранились воспоминания о том, с каким равнодушием его отец наблюдал за сменой сезонов и нарождающееся понимание ненормальности этого безразличия. Окружающий мир вызывал у него ровно две эмоции, которые он считал закономерно логичными и лишь сменяющими друг друга — это скука и веселье. Он не чувствовал ни сопереживания, ни горечи, а сын в этом мире был в некотором роде куклой, почему-то живой и дышащей, которую можно было любить и лелеять, половинчатым отражением его самого; той частицы, что отделилась от него и внезапно научилась говорить и иметь своё мнение. Вот так забава получалось. Отец любил Ивана, и всё же это была не безусловная любовь родителя к своему ребёнку, а привязанность более взрослого и сильного к чему-то условно милому сердцу, приправленная одержимостью новой вещью. Всё в мире этого мужчины было предсказуемым и легко разгадываемым — эмоции, люди, события, — но вот куколка, свёрток который ему однажды с нежной улыбкой вручила жена, его действительно волновала. Он смотрел в эту уменьшенную копию своего лица и диву давался, как такое произошло. Едва ли можно представить кому-то такого отца, который наблюдал за сыном, ранившимся по неосторожности, как и все дети, с беспристрастным любопытством исследователя — слёзы ребёнка удивляли его; он будто не мог понять, как может быть больно маленькой бездушной кукле.       И всё же стоило отдать ему должное: однажды он начал сводить неловкие детские царапины сына к минимуму. Большинство разумных существ всё-таки не терпит поломок на любимых вещах.       Солнце стало катиться к горизонту, и тогда, устав слушать урчащий желудок Константина, Брагинский с выдохом сел на кровати. Его сонный учитель встрепенулся, готовый внимать любому слову, однако он опустил голые ступни на холодный мрамор и спросил глухо:       — Что он сказал тебе?       Лишь бы отец не наговорил глупостей — прочее терпимо. Брагинский направился к столу с кувшином, чтобы налить себе воды, сопровождаемый обеспокоенным (неприятным) взглядом Константина: мужчина сначала повернулся, затем поднялся из кресла и, кажется, судорожно подбирал слова.       — Сказал, что жалеет о том, что ты живёшь. Жалеет, что ты не умер! — В сердцах воскликнул Константин. — Ваня, ты…       — А, снова он о своём, — бесцветным голосом сказал Иван с чуть заметной дрогнувшей улыбкой. — Не бери в голову, — отмахнулся нехотя. — Он был довольно пессимистичным человеком при жизни и считал этот свет исключительно жестоким местом…       — Это не имеет никакого значения! - Горячо возразил Константин. — Ваня, это не нормально! Отец не имеет права говорить подобное о своём ребёнке! Ты понимаешь меня?       Лицо парня приняло перекошенное от смешанных эмоций выражение: то ли он должен был расстроиться и разреветься, то ли разозлиться и взбрыкнуть — он столько раз говорил себе мысленно, заставлял верить, что не ощущал ничего, что шёпот слов отца в его ушах — это пустой звук. А теперь Константин принялся нещадно топить покрытую вековым льдом досаду, которую Иван испытывал ребёнком при оглядке на семьи вокруг и которая до сего момента не утихла. Брагинский замер и глядел в одну точку перед собой, точно застывшая из-за затора река, сжал зубы, ощущая, как глаза у него пощипывает и в груди собирается жар. Он боялся пошевелиться, сделать крошечный шаг, поскольку ему казалось, что из-за любого движения он разобьётся на тысячу осколков, будто слепленный из стекла.       — Ты не должен был слышать этого, никогда, — продолжал Константин. — Кто угодно, но не твой отец.       Иван услышал шуршание царственных одежд наставника, быстро вытер так некстати покатившуюся слезу по щеке и сдавленно взмолился:       — Не подходи.       Константин увидел, как затряслись плечи воспитанника, сжалась фигура, и как торопливо он начал тереть лицо в попытке удержать в узде слабость, увлажняющую его щёки. Оставалось буквально вытянуть руку, и Константин бы дотянулся до его макушки.       — Я не сделаю тебе ничего плохо, ты же знаешь это, - заверил он так, будто Иван ставил его намерения под сомнения.       — Именно поэтому не подходи, оставь как есть, — выдавил парнишка.       Больше Константин ждать не стал: он обнял названного сына и прижал к себе, позволив тому наконец расплакаться и вцепиться в свои предплечья. Сколь дольше любого человека он бы не жил, всё равно оставался незрелым ребёнком в той части реальности, к коей принадлежал по своей сущности. Константин искренне желал Ивану счастья и хотел бы, чтобы та беспощадная несправедливость, о которой говорил его умудрённый печалью отец, противостояла ему как можно позже.       — Он что, — осторожно подытожил Константин, когда почувствовал, что сокращающиеся плечи воспитанника стали успокаиваться, - везде может тебя найти?       — Да, — Брагинский шмыгнул носом, упрямо смотря в пол, — такой у него договор.       Подходящий момент для развития беседы на этот счёт не настал — оба знали это, благоразумно промолчав.       На следующий день Эрна обнимала его так сильно, как могла, дабы он прочувствовал как следует её тоску и страх и не вздумал вновь пугать её до полусмерти. И он тоже понял, как сильно ему не хватало её близости и как отчаянно он нуждался в человеке, затерянном в одиночестве в огромном мире и тем самым похожим на него. Брагинский сдавленно посмеялся над своим проявлением крайнего эгоизма в прошлом, благодаря которому он смог разделить чувство отверженности на двоих и дышать чуть легче в городе, что теперь наваливался на него всем своим весом. Доброта и понимание во взгляде Константина были невыносимы, ведь они были направлены тому брошенному и пленённому ребёнку, коим Иван Брагинский, залезавший в кишащие азартными играми ямы и блуждавший в стенах публичных домов, более не являлся. Иван стоял в огромной луже грязи и боялся, что Константин вымарается в ней, когда подойдёт ближе. Догадывался ли Константин о том, какую безобразную жизнь ведёт его крёстный сын — варианты «да» и «нет» резали последнего без меча. Объяснять причины он не мог, потому как все они звучали как одно большое оправдание его испорченности. Тем более не стоило перед ним лить напрасные слёзы по временам и людям, что не поддавались исправлению или починке. Иван чувствовал себя не в своей тарелке и старался избегать личных разговоров с учителем, постоянно пропадая под руку с Эрной на шумных рыночных улицах Константинополя или недалеко за его пределами. Благо Константин имел под рукой человека, у которого мог вызнать самое главное: отец Лучано восхищался глубокой начитанностью и образованностью парня и с гордостью рассказывал о смелости и находчивости, что тот проявлял в различных ситуациях. И, конечно же, он не забыл упомянуть о делах неблагопристойных, списывая их на юношескую горячесть и полагая, что возраст остудит голову парню, что имел честное сердце и дерзкий нрав.       Константин, впрочем, выдохнул ещё на том моменте, когда узнал, что Иван хорошо ест и спит в достаточном количестве часов, остальное — проходящее.       Но он никак не мог признаться воспитаннику в своём знании и вызвать в нём волнений больше, чем уже было. Константин и без того прекрасно видел его смущённое положение и сделал шаг первым. Как никак парнишке придётся вернуться домой и встретиться лицом к лицу с тем, от чего и от кого он сбежал.       — Отправляйтесь в Крым, - сказал он однажды за обедом Ивану, - далее в ту столицу… Я слышал, она была снова перенесена из-за внутренних разногласий. Ну да Бог с ними, не за них переживаю, — Константин небрежно отмахнулся. — Главное — береги себя. И не переусердствуй!       Иван не возражал и лишь слегка кивнул: решительности поблагодарить Константина за столь великодушное понимание он так и не смог отыскать на задворках своей души.       Чем ближе был конец его путешествия длиною в несколько лет, тем быстрее проносились мимо уже знакомые города. Рязань, Владимир, Суздаль — наконец он попрощался с Эрной и Лучано, заметно постаревшего телом, и отнюдь не душой, оставив их на попечении надёжных и совестливых людей. И вновь оказался один на один с широкой затаившейся степью прямо в разгар летних тёплых ночей.       Бывало он падал в её цветочные объятия и лежал без движения подолгу, ставясь с ней одним умиротворяющим целым. Тишина — точнее отсутствие людского гомона — вокруг него была убаюкивающей: шелест полевых трав под ногами, мерное дыхание леса, топот копыт верного коня вгоняли его в приятную сонливость и безмятежность. Эти расслабляющие ощущения казались ему противоречивыми, потому как он ожидал, что сердце в груди будет отбивать тревожную чечётку по мере приближения к обозначенной Константином столице. Однако Иван Брагинский не чувствовал и капли страха, мысль о встрече с Бат-Эрдэнэ странным образом больше не возбуждала прежние ужасы в его воображении.       Город ему был совершенно не интересен: парнишка весь пропах полевыми цветами и травяным соком, потому, наверное, слился со степью, её оттенками, и стал незаметной тенью в её высокой траве. Впрочем, его новёхонький плащ оливково цвета прямиком из лучшей ткацкой лавки Константинополя делал большую часть работы. Брагинский, озираясь, искал знакомые лица и жесты, и не прошло много времени, как за нужные фигуры, словно по божественному благословению (бывали и в его жизни дни, когда всё шло как по маслу), взгляд зацепился сам собой. Молодой парень очищал подковы вороного коня, а стоявшая рядом девушка наблюдала за ним, сложив руки на груди. Иван заприметил лишь их спины, но и этого было достаточно.       Это были Шехрине и Ганбаатар.       Брагинский в восторженном предвкушении откинул капюшон, расправил волосы, — раз уж друзья его выставляли собственные шикарные гривы на всеобщее обозрение, — чтобы пряди не мешали, стряхнул с одежды видимую и невидимую грязь. Подкрался к ним по-кошачьи и повис одновременно на шеях обоих, от чего те вздрогнули, проговорил с лукавой улыбкой:       — Опять без дела шляетесь, бездельники?       Они оба вылупились на него так, словно увидели почивших родственников. Затем опомнившаяся Шехрине попыталась сломать ему пару костей своими удивительно крепкими объятиями, а Ганбаатар, надави он чуточку сильнее, точно преуспел бы в этом, так как в спине и рёбрах у Брагинского в самом деле что-то подозрительно захрустело. Он не сразу выпустил задыхавшегося Ивана из своих рук.       — Ладно-ладно! — Прохрипел Иван, давясь воздухом и хлопая Ганбаатара по спине. — Я всё понял!        Из-за них ему стало жарко, и когда его отпустили, он судорожно захватал ртом воздух, пытаясь насытить им сдавленные лёгкие. Шехрине накинулась на него сразу же, схватив за грудки:       — Дурачина безмозглая, где ты шатался столько лет?!       И снова обняла его, прижавшись к нему всем телом. Разумеется Иван отшутился; сказал, что ушёл на лёгкую прогулку и немного заблудился по дороге домой, степь, мол, большая, а указателей нет. За один день всё равно не охватить масштаба того, что он мог бы им поведать, однако он страшно устал и хотел найти место, где смог бы остановиться. Ганбаатар без лишних слов повёл его в кузницу и небольшую пристройку, — вполне сносную для проживания одного непритязательного человека, — где он мог бы остановится. Иван шёл под руку с Шехрине, слушая её внезапно живую и бесконтрольно изливавшуюся болтовню и отвечая ей с не меньшим жаром и заинтересованностью.  Кузница выглядела брошенной и забытой на долгие годы, что, впрочем, не имело значения для Ивана: её история была не так важна, как сидящие рядом с ним, коленка в коленку, люди, душевная близость и радость разговора с которыми латала все недостатки окружения. Сидя в тесном кругу, трое говорили, говорили и говорили наперебой, с придыханием, жаром, восторгом и смехом до самого рассвета следующего дня. Было так много того, что случилось с Шехрине и Ганбаатаром в отсутствие Ивана, что за раз, должно быть, они не вспомнят всё то важное, что хотели с ним разделить. Так и разошлись, пообещав обязательно встретиться следующим вечером.       И вот, снова Брагинский остался наедине с тишиной, которая теперь напротив ощущалась прохладной и пустой. Он тяжело поднялся со скамьи, зевнул и ещё раз оглянулся вокруг. Ни с Шехрине, ни с Ганбаатаром ему не хотелось расставаться вновь, пусть даже на время отдыха, и всё же рациональная часть его разума понимала, что больше они не будут находиться слишком далеко от него. Иван провёл рукой по пыльным столам, окинул взглядом заготовки и неудачные работы — сбежали ли мастера или были несправедливо казнены ханским произволом? Неизвестно, и это вероятно к лучшему, забот у него было достаточно. Брагинский сложил на стол пару собственных мечей, от веса которых даже не успел избавиться по приезде, потянулся, и его взгляд стал вновь бесцельно блуждать по пыли и хламу вокруг, который ему предстояло убрать. Так странно было прибыть в конечный пункт своего пути и понять, что более на какое-то очень долгое время можно забыть о картах, путевых знаках, тавернах и необходимости постоянно думать о том, где и чем поужинать. Потому всё вокруг казалось каким-то слишком мерным, искажённым и неправильным — неестественным ходом событий…       Входная дверь протяжно заскрипела.        Внутрь ввалился неуклюжий ребёнок лет восьми, закутанный в недешёвые синие одежды, и осторожно прикрыл за собой дверь, как это делали осмотрительные взрослые. Брагинский с недоумением наблюдал за его безобидными (пока что) действиями: мальчишка с круглыми и мягкими щеками подошёл к нему вплотную и, запрокинув голову назад, молча уставился на парня с выжидающим выражением детского лица.       Что-то с ним было неладно…       — Чего вылупился? Не узнаёшь? — С вызовом сказал мальчик и больно пнул Ивана по голени.       Пинок был весьма ощутимым, да и глаза с примесью чистой меди знакомыми до скрежета старых цепей воспоминаний внутри — и Брагинский пискнул, подпрыгнув так, как не рассчитывал, и ударился локтем о край одного из заваленных хламов столов. Сонливость и измотанность как рукой сняло. Он с минуту смотрел прямо в глаза дерзкому ребёнку, картинно сложившему руки на груди, и боялся произнести имя, которое он старался вспоминать как можно реже.       — Тархан? — Глухо прошептал Иван.       — Наконец-то… матушку твою за ногу, — цыкнул мелкий наглец, закатив глаза. — Опять слишком долго думаешь.       Иван протяжно выдохнул, полулёжа на куче мешков и поломанных стульях, и пару минут смотрел перед собой. Он не почувствовал какого-то особенного подъёма жизненных сил или пылкой радости, нет, не было даже облегчения: скорее, самый примерный кусочек цветастого витража встал на своё место, от чего картина стала целостной и гармоничной. Появились вопросы, огромное множество вопросов, однако необязательно было вываливать их на голову Тархана в тот же миг. Подняв взгляд на мальчика, Иван увидел, как тот судорожно шарится по своим карманам и, кажется, злится, чем дольше не находит искомую вещь.       Естественно, что у кого-то вроде Тархана были свои секреты, правда же?       — Ну ты даёшь, — выдохнул Брагинский, — я уж было…       Тархан оборвал его, резко схватив за руку.       — Знакомься, — он вложил в ладонь Ивана змеиный комок. — Это Полоз, дарю. Держи его при себе.       Мелкий невзрачный змеёныш с гладенькими тёмно-серыми чешуйками свернулся на его ладони в клубок, спрятав мордочку в плетениях своего тельца. То ли стеснялся, то ли боялся - Иван разбираться не стал и просто сунул змейку в карман, вспомнив давнюю привычку.       — Он пока маленький, но и от него будет толк, — Тархан повертелся вокруг себя, осматриваясь, и сел на трёхногий стул, как нельзя кстати оказавшийся рядом с ним.       Оба, Иван и Тархан, молча уставились друг на друга, посидели так с минуту и вдруг одновременно хмыкнули. В воздухе повисли слова, произнесения которых не требовалось для того, чтобы понять друг друга. Тархан ухмыльнулся, в улыбке его проскользнул вопрос риторического характера.       «Ты всё мне расскажешь.»       Иван взял табуретку, поставил её позади себя и уселся напротив, закинув ногу на ногу. Хоть в горле давно пересохло, он не мог проигнорировать горящий взгляд Тархана.       «Я тебе всё обязательно расскажу.»