Реминисценция тени

      Что же, ведущая левая рука, очевидно, была сломана — даже пальцами двигать было достаточно болезненно. Несмотря на то, что Брагинского со всех сторон облепили цепные собаки Бат-Эрдэнэ хана — держали за ноги и за руки четверо, ещё двое демонстративно приставили к шее мечи, — торчать на улице в промозглую осеннюю погоду в одной тонкой летней рубахе было холодновато. Кое-где лёгкий первый снежок припорошил погружённую в спячку землю, но всё же грязи сапогами намесить можно было будь здоров. Ничего не предвещало беды: он спокойно возился себе в кузнице с пробами тонких ножей, которые было бы удобно прятать в рукавах, вечером планировал сыграть с Тарханом в карты — как вдруг в дверь ввалилась шумная повизгивающая компания ханских прихвостней и выволокла его, ничего толком не соображавшего, на улицу и поставила сразу на колени перед Бат-Эрдэнэ. В повседневной жизни он соображал непозволительно долго, но тогда шустро смекнул суть расставленных декораций, и его взгляд, не растерянный, а уже собранный и мрачный вознёсся к лицу самодовольного ушлёпка, временно надевшего на себя парчу непорочной добродетели.       — Не признаешься? — Спросил Бат-Эрдэнэ приторно-ласковым голосом с придыханием, будто за это в самом деле последует пощада.       Прощение его было известно, да и Иван не планировал потакать какой-то подозрительной придумке, о которой ему ещё ничего не было понятно, за что и получил первую серию ударов. Меньшая боль естественно пришлась на лицо, большая — на живот и рёбра, поскольку защитить их было банально нечем. Прислужники, дико гогоча стаей гиен, били всем подряд: и ногами, и кулаками, и плашмя мечами — Брагинский только успевал хватать ртом холодный воздух и сжимать зубы, чтобы не прикусить язык и не издавать ни звука. В руке что-то подозрительно хрустнуло, и надежды на то, что это что-то незначительное, даже не приходила ему в голову, звенящей от полученных увечий. Никаких мыслей, только стремление контролировать дыхание и голос удерживали в нём здравый рассудок, так необходимый для того, чтобы во всём разобраться в дальнейшем. В какой-то миг пытка прекратилась единым порывом, шум в ушах заглох и всё, весь мир замер, ожидая, когда Бат-Эрдэнэ молвит очередной поток бессмысленных утверждений.        — Не понимаешь, почему это происходит? — Презрительно спросил человек, стоявший рядом с ханом.       Короткого промежутка времени хватило для того, чтобы кое-как собрать себя в кучку, и пульсирующая по всему телу боль возымела неожиданно отрезвляющий эффект. Брагинский едва ли различал расплывчатый силуэт вопрошающего на сером размазанном фоне с коричневатыми пятнами ордынских жилищ.       — Нет, — злобно просипел Иван, — не понимаю.       Всё тот же человек не успел рта раскрыть, как в разговор вклинился сам Бат-Эрдэнэ:        — Понимаешь, птичка на хвосте принесла интересные новости: якобы обидел тебя мой помощник, попытался продать заграницу в рабство. За это ты и затаил на него злобу, так или не этак?       Как ожидалось, в его речи не было конкретики, а лишь пространные расплывчатые утверждения, не имеющие ничего общего с реальностью, но так удачно подтягиваемые для обвинений. Иван мысленно хмыкнул от глупости злой и отчасти комичной ситуации, тем не менее у него не было даже малюсенького шанса повернуть её в свою пользу.        — Ага, птичка, — скептически сважничал Брагинский, чувствуя, как по подбородку стекает кровь изо рта. — Она и мозг твой выклевала? Хотя о чём…       Снова пришлось стойко выносить побои, но всё-таки он непреклонно оставался на стороне своего не в меру длинного языка, дарующего жизнь язвительным замечаниям. Если бы его заставили признаться честно, вторая волна побоев не была неожиданной или слишком болезненной. Да, мужественно решил он для себя, её вполне можно выдержать, и во второй раз она не требовала умственных затрат на то, чтобы цепляться всеми силами за линию рациональности. Действия мучителей были предсказуемы, но вполне терпимы: однажды Иван решил, что физические раны переносить проще — она зарастут, заживут, изредка лишь оставят лёгкие шрамы, — нежели душевные, более глубокие и трудно выискиваемые, и старался красоваться в соответствии с этим утверждении. Хотя дух из него вышибали на ура, всё-таки гордыня крепко зажала ему рот матёрой рукой, не позволяя издавать ни звука. Она стала его костылями, не позволявшими позорно упасть навзничь. Бог ведал, сколько длился второй раунд, поскольку Иван тупо зажмурил глаза, но наверное мать родная не признала бы в нём сына и прошла мимо, словно бы он представлял собой зрелище прокажённого больного.       И снова это резко прекратилось.       — Ну что, подумал? — Всё тот же ублюдский сладковатый голос, точно Бат-Эрдэнэ говорил с юродивым.        Иван чуть приподнял голову, закатил картинно глаза, благо ещё не заплывшие от избиений, и напряжённо выдохнул — очень уж это далось ему больно и неприятно. Тело горело, хотя огня на нём или на его испачканной и изорванной одежде не было.       — Трудно опровергать чьи-то выдумки, — огрызнулся он, сплюнув в сторону. — Я не убивал твоего помощника, даже не знаю, как он выглядит — больше мне сказать нечего. Можешь и дальше дрочить идею, что это был я — истиной она не станет!       Прислужники громко взревели, замахнулись было вновь, но голос хана отрезал их намерения от претворения в реальность:       — Сегодня я проявлю милосердие, — снизошёл Бат-Эрдэнэ, крайне довольный собой, — так и быть, свободен!       Всё это время взгляд у него был наполнен странными противоречивыми эмоциями, которые Иван не мог прочесть, да и какое, впрочем, ему было дело до внутренних терзаний ополоумевшего полудурка? Что там плещется у него на душе: настороженность, страх, тревожное ожидание чего-то — плевать. Ничего Брагинский не желал и знать. Под ногами накапывала лужа крови, потому следовало скорее оставить это место и принять необходимые меры. Собравшись с мыслями, он наконец-то благоразумно прикусил язык, не позволив очередной колкости вырваться наружу и доставить ему в руки новую порцию страданий. Мелкие ухмыляющиеся гиены всё ещё готовы были вцепиться в него своими такими же мелкими неприятными зубками, стоило их хозяину повелительно махнуть рукой. Он вдохнул поглубже и, задержав немного дыхание, стойко побрёл вперёд. Закусив разбитую губу и прихрамывая, он прошёл сквозь ничтожное столпотворение, задрав горделиво подбородок, не сводя сосредоточенного взгляда с линии горизонта. Волосы, длинные и спутанные, мешали и раздражали, тем не менее Иван не мог позволить себе потакать даже такой незначительной слабости. Страшно хотелось упасть прямо вот здесь или, сделав ещё парочку коротких шагов, тут. Шаги, эти бесконечно длинные путы на подошвах сапог, он не считал, чувствуя, как сильно спину ему прожигали внимательные хищные взгляды мучителей, которые наверняка делали свои ставки: упадёт? не упадёт? продержится ещё немного? может, толкнуть его? Он повторял мысленно одни и те же мантры, которые имели не то настоящую волшебную силу, не то гипнотизировали на результат, главное — задуманное им выходило как надо всегда.       «Я смогу. У меня получится. У меня всё получится. Осталось чуть-чуть», — чеканил он, обманывая себя, игнорируя боль, вкус собственной крови во рту и предательское бессилие в теле. Ничто не имело значения.       Конечно, этому «чуть-чуть» не виделось конца, не имелось чёткой цели, и вообще Иван не понимал, как дальше поступать. Куда бы податься для начала? Вероятно стоило бы найти Тархана…       «Птичка принесла, ну конечно, — вертелось в голове Брагинского скептически, — а то много их здесь таких.»       Птичка прилетела, не издав шороха крыльев, но принеся с собой лёгкий аромат восточных духов из жасмина - любимых точно, которые обоняние Брагинского не раз схватывало до того, как она появлялась в поле зрения. Шехрине стояла быть может в семи или десяти шагах впереди, аккуратная и наряженная в соболя, вышитое чешуёй тёмно-синее платье и дорогие кожаные сапоги на каблуке. Она упёрлась в него таким наглым и твёрдым взглядом, полным холодного презрения, что Ивану впору было задохнуться от возмущения. На её фоне он выглядел обыкновенным побитым бедняком, и он вдвойне не понимал, какой бес вывел эту девку на его дорогу. Остановившись, Брагинский выдохнул, выпрямился так ровно, как смог, и посмотрел на ей в глаза в ответ с надеждой, что она прочитает в его взоре всю ту испытываемую к ней неприкрытую дымящуюся злобу.        Вцепиться в неё не было сил. Нет, ему нисколечко не хотелось задушить её к чёртовой матери на месте, поскольку, если мыслить объективно, это ничегошеньки не исправит: сломанные кости не срастутся по щелчку, синяки не сойдут на нет, а солоноватый привкус крови во рту никуда не денется. Что можно ей сделать? Ничего.       И всё-таки ярость в груди росла с каждой секундой, как закипающий перед извержением вулкан, и чем дольше он смотрел на неё, тем больше она сжигала его изнутри, выместив боль избиений. Она смотрела на него высокомерным прямым взглядом, будто обвинитель на осужденного, и не двигалась с места: она знала, она тоже ждала, когда же Брагинский наброситься на неё и выльет на голову свой чёрный яростный гнев — фиолетовое пламя в глазах у него сверкало опасным блеском.       Шехрине.       Эта Шехрине.       Эта сумасшедшая сука.       Иван потащился, кое-как наступая на сломанную ногу, дальше: сказать по существу ему было нечего (наконец прикусил язык). Он лихорадочно рылся в ворохе своих мыслей, гадая, чего же такого ужасного натворил, что заслужил подобное отношение с её стороны, но не находил ровным счётом… Ничего. Абсолютное ничего, заполняющее пространство между короткими разговорами с ней, крепкими объятиями, которые она подарила ему после долгой разлуки, нежными улыбками и щебетанием о безделушках. Как же бесполезно было проклинать её за иллюзии, которые он по наивности выстроил у себя в голове, пытаясь опереться на связанный с ней жизненный опыт, как это отлажено работало с обычными людьми.       Что он в действительности знал о Шехрине перед собой?       Поравнявшись с её плечом, выдавил лишь одно плохо слышимое слово, редко им произносимое:       — Шлюха.       Ни один мускул в её лице ожидаемо не дрогнул, как и было им загадано за секунду до произнесённого им оскорбления, и не переменилось даже благородное бледное лицо. Пошла к чёрту сотню раз, где тебе и место!       «Господи, — тут же страстно взмолился Иван сквозь стиснутые зубы, — помоги этой дуре. Чтобы вразумила, наконец, что творит.»       Перед Брагинским кто-то остановился и выронил из рук колчан со стрелами и лук: так он смог сфокусировать взгляд на фигуре перед собой, в которой рассмотрел живое ошеломлённое лицо Тархана; казалось, волосы на его затылке встали дыбом, но то, что губы у него затряслись — не казалось вовсе.       — Да ладно! — Голос его дрожал, он нервно зачесал волосы двумя оцепеневшими пятернями назад. — Ванёк… Кто с тобой это сделал?       Иван развёл руки в стороны, криво ухмыльнулся и запрокинул голову чуть вбок, назад — туда, где всё ещё стояла Шехрине и с подозрением наблюдала за его действиями.       — Соответственно, — он болезненно кашлянул, захрипел, как столетний дряхлый старик, — мне бы прилечь для начала.       Тархан подлетел к нему стремительно, однако обнял за плечи осторожно и тяжело вздохнул. У уха Брагинского раздалось ругательство, затем друг аккуратно похлопал его предплечью, и по расстроенному выражению было прекрасно видно, как он ищет лучшее решение в развернувшихся событиях.       — Тогда идём, останешься у меня, — Тархан благополучно перехватил менее пострадавшую руку Ивана, которую тот не принимал к животу, и заставил его опереться на себя. — Сначала подлатаем тебя немного, окрепнешь, а потом потравим собаку. Согласен?       Иван хмыкнул со злым удовлетворением.       — Согласен.       Вместе они ковыляли куда бодрее и быстрее, чем Брагинский плёлся чёрт разбери куда в гордо переносимом одиночестве, фактически взвалив вес своего тела на Тархана. Оба молчали, словно бы набрали в рот воды, с пониманием, что за ними наблюдал весь встреченный ими народ, какому не было не лень обременить себя картиной избитого до полусмерти парня. Их провожали беспокойные шепотки, уносимые ветром, громкие причитания и удивлённые или ехидные возгласы, оставленные все до единого без капли внимания. Тем более Иван пялился на свои ступни, низко повесив тяжеленую голову, целиком и полностью доверившись ведущему его Тархану. Дневной свет резко потух, оставлен позади вход, мрачный промежуточный коридор и наконец-таки уставший взгляд аметистовых глаз отыскал мерное золотистое сияние внутреннего убранства дома Тархана.       Пространство, сколько есть сверху донизу, было завален свитками, бумагами, чертежами и рукописями, памятными статуэтками, коврами на любой вкус и стиль, кучей подушек больших и малых размеров, куда не ступи — везде был не то бардак, не то намеренно выстроенная композиция, в которой каждая безделушка знала своё место, дабы пустоты не существовало как таковой. Лишь очаг в центре имел кое-какие личные границы — в плане собственной безопасности Тархан в кои-то веки не валял дурака. Длинные и короткие мечи были сгружены в широкую вазу у стенки, несколько видов ножей и кинжалов валялись в полном беспорядке у окружённой балдахином кровати и письменного стола, вырезанного в китайской стилизации, как и предназначенные для стрельбы боевые луки, не имевшие в глазах хозяина столько ценности, сколько с трепетом расставленные на белёсых деревянных полках книги. С потолка на голову спускались подвески, амулеты и подсвечники из разных металлов и драгоценных камней, а воздух заполнял ненавязчивый аромат эвкалипта. Иван давно привык к подобной чрезмерной наполненности, демонстрировавшей старания Тархана по привнесении в свою повседневную жизнь частички разных уголков мира, которые радовали бы его глаза круглые сутки в дни, когда он предпочитал лениво никуда не выходить и не обременять себя заботами. Он точно маленький проворный зверёк тащил в свою нору любую понравившуюся блестяшку, складировал свои сокровища вокруг себя и был этому чрезвычайно рад.       Тархан усадил Брагинского на мягчайший стул работы какой-то европейской страны рядом со столом, и парень не без удовольствия растёкся на этом сидении, вытянув вперёд повреждённую поболее остального ногу. В груди хрипело и булькало, отзываясь острой и тянущей болью на каждый вдох и выдох то в правом боку, то в плече, то в бедре. Ему страшно хотелось спать, нет, ему нужно было лечь спать — утро вечера мудренее, а сон сотрёт всю боль — в этом не было никаких сомнений.       — Сейчас соображу тебе кровать, — Тархан диктовал список дел сам себе, и взгляд у него испуганно метался по различным поверхностям, а одеревеневшие пальцы подрагивали, — потом позову лекаря… Да, вторые руки будут мне в помощь… Один я не справлюсь. Потом поем, но что-то одному есть не хочется…       Иван прервал сбивчивый бубнёж Тархана решительным тоном:        — Я от такого не умру.       Сказал он это своим обычным сильным голосом, будто не сносил полчаса назад града ударов неприятелей и не сидел едва держась ровно из последних сил, уставившись в покрытые ссадинами ладони размытым взором.       — Я знаю, — бросил Тархан, не обернувшись.       Отодвинул занавесу небольшой комнатки, он застелил пол несколькими одеялами — дорогими, насколько можно было судить по разнообразию узоров и цветов, — сверху добавил простынь, накидал небрежно подушек, а рядом у импровизированного изголовья поставил деревянную коробку вверх дном.       — Ты когда себе в шею вогнал нож, так не переживал, — в словах Брагинского просквозил упрёк.       — Ну, я — это другое дело, — упрямо и предсказуемо отозвался Тархан.       Затем он помог Ивану подняться, выдержав крепко вцепившиеся в плечи и спину пальцы, сделать несколько шагов до постели и медленно улечься в объятия подушек и удушливых шёлковых простыней. Брагинскому будто дышать стало легче в горизонтальном положении: измученное тело оказалось в плену нежности постели и покое уединённой комнаты, а потому намертво приросло к этой «клетке» в тот же миг — теперь Иван не смог бы поднять руку, даже если бы захотел.       — Вот-вот, — произнёс он хриплым голосом не спеша, закрыв глаза, — я — это другое дело.       Слушая краем уха шорохи вокруг себя, он погрузился в тонкую тревожную дрёму, ведь несмотря на то, что он получил желанную тишину снаружи и внутри, боль не утихла по щелчку. Он упрямо устремлялся в царство снов, которое всё-таки одаривало его некоторым облегчением, а когда просыпался, заставал меняющиеся вокруг себя картины. В первый раз над ним склонились Тархан и какая-то беззубая высохшая старуха с растрёпанными страшными космами: он накладывал шину из кусков дерева на сломанную ногу, а она - смазывала пахучей зеленой мазью синяки и царапины на оголённом предплечье Брагинского. Она, должно быть, соответствовала классическому образу шаманки (и где только Тархан постоянно их находил?), а вот Тархана в сероватом халате и штанах без узоров, вышивок и украшений видеть было довольно нетипично. И всё-таки они работали молча при свете десятка свечей, расставленных на полках, и если лицо у женщины выражало лишь профессиональную сосредоточенность на деле, то у юноши - напряжённость.       — Спи дальше, — тихо сказал Тархан, — ни о чём не переживай.       Так Иван и поступил, никогда он не был столь смиренным в исполнении указаний. Во второй раз его лекарей не оказалось поблизости, и у шеи и над ухом копошилось что-то очевидно живое и беспокойное, холодное и с гладкой кожей - Иван быстро рассудил это дело в пользу своих спутников-змей. Он чуть повернул голову в их сторону, ощутил щекой скользящие чешуйки и необъяснимое спокойствие воцарилось у него в уме. С лица сползли холодные мокрые тряпки, он разлепил налитые свинцом веки и долго смотрел перед собой в никуда. Сколько было времени, какой день недели — это его совершенно не волновало, однако ушедшая в никуда, судя по ощущениям, боль порадовала. Весь изведанный мир сузился до комнатки размером пять шагов на три шага, и всё-таки не обрушился ему на голову всем своим весом. Пусть он чувствовал себя совершенно разбито — что вполне логично — и опустошённо, к тому же горло страшно пересохло и хотелось пить, да и в животе жалобно урчало от голода, он знал, что это временно. Такая непозволительная в его случае беззащитность сравнима разве что с возможностью пройтись голышом на невольничьем рынке в какой-нибудь кишащей торговцами людьми пустынной деревне. В гробовую тишину он выбросил со слабой надеждой «Тархан?» и, не получив ответа, тяжело выдохнул. Должно быть друг отлучился, к тому же Брагинский не имел ни малейшего понятия о времени суток — в общем, жаловаться по пустякам не хотелось.       Осторожно повертев головой, он обнаружил кувшин с водой на перевёрнутой коробке и глубокую пиалу с бульоном без запаха, который хоть и оказался остывшим и не слишком вкусным, но был очень кстати. Подниматься оказалось тяжело, ведь его будто камнями к постели придавило: ему всё чудилось, что если вздохнёт чуть глубже, то тело у него просто развалиться на части от перенапряжения, как если бы у тряпичной куклы моментом выдернули скрепляющие туловище нитки. Осмотрев себя замыленным взглядом, Иван с тоской отметил, что одна штанина была разрезана ровно как и противоположный рукав, а под рубахой на животе и груди ощущались крепкие повязки. Одежда была не казённая, да и под рукой не было никакой швеи, которая каждый раз, когда он пускает свои тряпки в расход, тихо и покорно штопала бы их в укромном месте. Брагинский опустился назад на постель со вздохом, сначала оперевшись на локоть: стоило воспользоваться имевшимся временем бодрствования для того, чтобы кое над чем поразмыслить, о чём он, впрочем, уже раздумывал.       Он решил продолжить бездумно ковыряться в причинах поступка Шехрине, хотя голова соображала очень медленно, и шестеренки внутри точно заржавели, отказываясь работать в прежнем темпе. По какой причине Шехрине подставила Ивана в убийстве какого-то там неизвестного помощника хана, которого он в лицо не видел и ничего о нём не слышал? Никакой новой информации он не выведал: он никого не расспрашивал, не говорил с самой Шехрине (слишком зол на неё) — был ли смысл в пережёвывании одного и того же хлеба слили до тех пор, пока он не потеряет вкус?        Шехрине — стоило это признать — однозначно была ему симпатична, тем более она заметно похорошела внешне, однако он совершенно не понимал, что творится в её голове и что ей движет. Раньше кое-как со скрипом, с намёками, знаками мимолётными — да, получалось отследить её логику действий, но теперь уж — оторвать и выкинуть, подстреленные мечутся по куда более предсказуемой траектории. Она была сама по себе, горделивой одиночкой, любое вмешательство в жизнь которой в мгновение ока доводило её до степени крайнего бешенства. Она стала подобно неприступной крепости, окружённой рвом с кишащими в нём крокодилами. Да, иногда она смотрела на него, как на полное ничтожество, как впрочем и на каждое воплощение, и да, бывали дни, когда её серебристые глаза наполнялись тоскливой нежностью, которую ей не на кого было излить из-за собственной нелюдимости. Кроме служанок, что были её преданной компанией, едва ли она близко общалась с кем-либо, а Бат-Эрдэнэ ненавидела не меньше Брагинского — тут они всё-таки сидели в одной лодке…       — Да к чёрту это! — Выругался Иван, прикусив себе язык до крови.       Таким образом отвлёкся: новая пульсирующая боль на кончике языка сыграла прекрасную отвлекающую роль. У виска снова зашевелилась змея, которой Брагинский не уделил должного внимания, потому с закрытыми глазами он тянул ладонь к уху до тех пор, пока рёбра пальцев не наткнулись на змеиную маленькую голову. Поводил кончиками по отполированный чешуе и сказал шёпотом:        — Полоз?…       Он угадал, потому как змеёныш радостно обвился вокруг руки до самого локтя; та опустилась на живот, и Иван вновь молниеносно очутился в мире сновидений. Наверное неплохо было то, что он так быстро засыпал, а не страдал как прежде от бессонницы и не крутился в постели полночи.       Это было не так важно, как последовавшие вместе с выздоровлением моральные унижения.       Тархан, слава Богу, отмёл в сторону свой искромётный злорадный юмор на всё то время, что Иван двадцать два часа в сутки пребывал на лопатках, а оставшиеся два часа тратились на походы по нужде. Хороший знак — из мочи быстро вымылась кровь, но то, сколько Брагинский по-старчески шаркал до отхожего места, было просто возмутительно для его достоинства, да ещё и при помощи Тархана. По щекам Ивана едва ли не бежали слёзы обиды, чудом удерживаясь в уголках глаз: ему хотелось здесь и сейчас прибить и Бат-Эрдэнэ быстро и эффективно, и его слуг, и он по благополучному стечению обстоятельств не дошёл до клятвы на крови так и поступить: рациональное зерно преобладало в тот момент, когда он оказывался на подушках и палаты скрывали его от пристального взора мира.       Снег лежал на земле плотными слоями и сыпал с отягощённых раздутых небес огромными хлопьями днями и ночами, не сносимый в сугробы порывами ветра. На обратном пути Иван и Тархан постоянно дурачились, немного смеялись и подставляли раскрытые рты этим пышным хлопьям, и вообще друзья теперь редко пребывали по отдельности. Тархан отлучался разве что для того, чтобы принести еды, а в остальное время они либо сплетничали и разговаривали на самые разные темы, либо молчали, каждый занятый своим делом — дискомфорта при этом не возникало ни у одного из них. Брагинскому приятно было ощущать на своей стороне кого-то, кто безоговорочного разделял его точку зрения на животрепещущие жизненные вопросы, от того своя уязвимость сгладилась и перестала быта критичной. Иногда Тархан валялся рядом, раскинув руки и ноги в стороны, читал книги, сонно пялился в потолок вместе с Иваном, и тишина между ними отдавала комфортным теплом. Дома у Брагинского в очередной раз развернулась княжеская борьба за власть, о которой он трусливо (а может рассудительно) старался не вспоминать, убеждённый личным опытом, что дела политические под носом у врага до добра не доводят. Сам он ни на что повлиять не мог, фактически его пленение никто не отменил, так к чему было лишнее расстройство, приходящее неминуемо при мыслях о сёстрах, семье и родных землях? Накатывавшая тревога к счастью быстро рассасывалась. Мирное существование, где ему хватало малейшего поворота головы для того, чтобы быть абсолютно понятым Тарханом, длилось ровно до одного знаменательного дня.       Иван медленно водил взглядом по строкам пришедшего из дома письма, пока Тархан отправился в кузницу за недавно заказанным декоративным мечом. Как вдруг плотные занавесы, скрывавшие Брагинского от всего сущего, распахнулись настежь, и перед ним в слабом свете нескольких толстых свечей предстала Шехрине с крайне недовольным выражением лица, будто она отыскала преступника.       — Так вот где ты прячешься, — строго отчеканила она с ядовитым оскалом на губах.       Иван, отложив бумаги, раздражённо выдохнул и закрыл глаза, сжав одеяло на себе правой рукой и прикусив язык, с которого вот-вот должны были сорваться ругательства: меньше всего ему хотелось затевать скандал и оскорблять её, когда не может даже толком встать без посторонней помощи. Особенно после того, что она сделала с ним чужими руками. Из-за её появления в отравленном предательством сердце у него начинал кипеть горячий вязкий гнев, вытесняя здравый рассудок.        — У тебя хватает совести меня искать? Бесстыжая, — фыркнул он разозлёно и повернул лицо к импровизированной стенке. — Вали туда, откуда пришла. И больше не появляйся, — проскрежетал сквозь зубы.        Шехрине как-то совсем не по-доброму ухмыльнулась, уперев руки в бока, чего он разумеется не увидел.       — То ли ещё будет, — зловещим тоном голоса сказала она и надёжно запахнула тяжёлые занавесы.       Она присела рядом на колени, сорвала с него одеяло рывком и прежде, чем он успел возмутиться её наглостью, повернувшись к ней вновь, впилась в его губы требовательным горячим поцелуем, тут же проникнув языком ему в рот. Шехрине касалась голой кожи его шеи, переходя к груди, нетерпеливыми горящими пламенем руками, то углубляя поцелуй так, что ему нечем было дышать, то опускаясь ниже, прикусывая и цепляясь больно ногтями за чувствительные точки его тела. Температура в узком пространстве до отметки «жарко как в пустыне» подскочила за считаные минуты, потому Иван мог лишь одной не закреплённой бандажом рукой сжимать её волосы на затылке, не понимая, чего ему хочется больше: продолжить так, как она задала этому темп, или остановиться, и совсем скоро оба эти варианта смешались в его голове вязким туманом наваждения. То, как она сама стягивала его волосы в ответ, и то, какую звонкую пощёчину влепила ему, из-за которой из треснувшей губы вновь заструилась кровь, говорило ему о тех видах наклонностей, что он не спешил разделять никогда и ни с кем. Шехрине с наслаждением слизала кровь с его губы и вновь с жаром затащила его в такой поцелуй, что в глазах у него потемнело, затем оторвалась от него и кокетливо хихикнула, пока он хватал ртом быстро ставшим затхлым воздух.       — Не держи на меня зла, — она с блаженной улыбкой выпрямилась, сев сверху на его бёдра, и убрала назад упавшие на лицо чёрные ровные пряди, — я всего лишь не хотела, чтобы ты снова усвистал далеко и надолго.       — А ты не могла просто… сказать об этом? — С глубокими судорожными вдохами произнёс Иван. — Я бы не… Ах!       Одной ладонью Шехрине забралась ему в штаны, и от её горячего прикосновения Иван дёрнулся и выдыхал исключительно сквозь зубы, чтобы стоны не прорывались наружу. Пока мягкие губы девушки оставляли свои памятные отметины на его шее, Иван, цепляясь за последние остатки трезвого разума, пытался не то притянуть её ближе, не то оттолкнуть: она поступила с ним отвратительно несправедливо и подло, и всё-таки не желать её он не мог, и никакой довод рассудка не имел возможности победить. Бесконечно малое расстояние и духота между ними с самого начала вызывали в нём волны возбуждения, из-за которых остатки холодного рассудка из его головы сдуло неощутимым и невидимым порывом, а когда она дотрагивалась до его оголённой кожи, то по телу вовсе проходили грозовые молнии.       Тем более когда она сама села на него сверху, вобрав в себя его плоть, застонав — у него окончательно засвистел котелок на плечах, и никакого более подходящего описания для этого чувства не было.       Наконец тело его перестало быть умеренно холодным, несущим прохладу, и его руки разгорячились достаточно, чтобы та, что впивалась в обнажённое бедро Шехрине, не ощущалась девушкой вовсе. Было слишком жарко, на раскалённых страстью лицах обоих пошла испарина, и прилипшие волосы к лицам и шеям распущенные волосы мешали и вместе с тем помогали прятать искрящиеся обнажённые эмоции. Она обнимала его отчаянно, цепко, прижимаясь к нему грудью и животом; добрая, двигалась сама и целовала его губы, проводила языком по шее, из-за чего по его тело содрогалось всем своим существом. Брагинскому хотелось большего, гораздо большего, но чёртовы поломанные рука и нога не позволяли осуществление фантазий.       Невмоготу было сдерживаться ещё хоть немного: он излился в неё и она кончила вместе с ним. Шехрине вся обессилено повалилась на него, и ещё немного Иван послушал её напрочь сбитое дрожащее дыхание у самого своего уха. Она кое-как поднялась, оторвалась от него будто бы не хотя, и любовно провела кончиком указательного пальца по его нижней губе, а в глазах у неё вновь ликовали нахальные и надменные бесы.        — Рада, что ты остаёшься, — соскользнув с него, точно шёлковый лёгкий платок, она чмокнула его на прощание в щёку и, поправив юбку, выпорхнула наружу как ни в чём не бывало: остался лишь румянец на её щеках и чуть смятая простынь.       Иван выдохнул ртом, ещё некоторое время в его голове была совершенная пустота после взорвавшегося в ней фейерверка, а затем он пожелал, чтобы это был всего лишь сон — красочный, яркий и насыщенный, но всё-таки сон. Реальность воспротивилась его капризу: всё ещё было очень жарко, но пришлось прикрыться одеялом. Нет, он, естественно, представлял себя с Шехрине, но не так, где он тупо лежит под ней бревном, надломленным перебинтованным телом с недвижимыми рукой и ногой, застигнутый врасплох. Лицо у него горело от стыда за собственную беспомощность и от испытанного удовольствия одновременно, приложенная к нему ладонь не могла скрыть красных ушей.       Резко сев в постели, он запахнул рубаху, ощупал шею, и глаза его заметались по доступному пространству до тех пор, пока он не прижал согнутое колено к груди и не уткнулся в него носом. Чуть спокойнее он убрал волосы с лица назад, поправил, как смог, штаны и пояс, и старательно попытался напустить на себя равнодушный холодный вид…       Тем временем на пороге его приюта остановились бесшумные шаги.       Издевательски хитрое выражение лица Тархана сказало само за себя, и за его насмешливой улыбкой не спрятался тот факт, что он всё знает, или, что ещё хуже всё слышал: Иван смотрел на него побитой виноватой псиной, даром что не плача.       — Ничего не говори, — давя улыбку пятернёй, сказал Тархан, оправдываясь, — я сейчас проветрю, хоть свежий воздух зайдёт.       Тархан начал непринуждённо раздвигать занавески, а Иван застонал от неловкости и опрокинулся назад, не способный ни встать, ни отодвинуться.       — Вообще ничего не говори, — пробормотал он, ужасно смущённый так, будто его застали за самим процессом.       Тархан рассмеялся, повезло, что негромко.       — Ну я тебя поздравляю, — он присел у изголовья постели друга на корточки, — лежишь, балдеешь. Работать не надо, еду и воду носят, секс и тот к тебе сам пришёл. Лежи да поправляйся…       Иван обдал его страдальческим взглядом:        — Тархан!       — Всё, я молчу, — вновь прыснул он и отмахнулся. — Только не строй из себя обесчещенного, я знаю, ты был не прочь с ней поразвлекаться.        Скрывать, честно говоря, было нечего, тем более от него, знающего Брагинского как облупленного. Иван даже тихо усмехнулся.       — Понимаешь, — издалека начал Брагинский, чуть увиливая от основного вопроса, — я не так себе это представлял…       Тархан расхохотался открыто, подперев щеку рукой; раскрыв жёлтый веер с рисунком могучего дуба, он поводил им по лицу Брагинского в игривой манере, которая в любое другое время не сработала — что же, это было просто забавно. Иван позволял пока делать с собой всё, что ему заблагорассудится, впрочем, Тархану так или иначе было позволено несоизмеримо больше, нежели кому бы то ни было.       — Реальность вообще редко мечты исполняет, — буднично сумничал Тархан, — ладно. Рука, — очередной смешок он задавил, — в норме? Ничего не слезло?       Брагинский немного пошевелил ею и убедился, что та никак не смогла выскользнуть из туго навязанного каркаса.       — Нет.       — Это хорошо, — кивнул Тархан, — сейчас принесут поесть. Ты уж второй заход не устраивай…       Иван едва ли сквозь землю не провалился, но одеяло спасло — он накрылся им с головой, посчитав, что оно спасёт его от испытываемого стыда. Хуже было то, что по бокам у локтей у него копошились зарытые в подушках змеи, которые притихли было, а теперь… Чинно выползли одна за другой, проскользнув сквозь ткани плотной занавеси, и тихонько смылись восвояси. Проводив их усталым взглядом, Иван плюнул на всё и закрыл глаза. Вот уж кто не будет читать ему мораль и болтать лишнего, тем более, он не прислушался бы ни к одному их слову. Впрочем, переживания эти были бесполезны, с какой стороны ни посмотри, он только мотал себе нервы зазря, будучи и без того сильно истощённым.        За ужином Брагинский выбросил в тишину вертевшийся на языке вопрос:        — Какая, блин, нужда мучить другого?       — Никакая это не нужда, Ванюха, — громко чавкая, тут же ответил Тархан. — Мучить другого — это удовольствие, причём ни с чем несравнимое.       В его словах определённо был смысл — он бы не стал дурачить Ивана попусту, — однако Брагинский в упор его не замечал, не понимал и не видел логической связи, а потому мрачно промолчал, не стал развивать эту тему. Ему казалось, дальше он бы услышал такие глупости, какие не несёт в бренный мир ни один умалишённый человек. Благо дальше короткие зимние дни потянулись один за другим дружной вереницей, и синяки по всему телу сходили на нет, бурно меняя цвета с фиолетового на жёлтый, чтобы затем полностью раствориться на его бледной коже. Он чувствовал, что совсем размяк в море пуховых подушек и тяжёлых одеял, однако урок был усвоен им на зубок: собирать силу можно годами, а лишиться её — за один какой-то не особенно удачный день. Он лишь читал, спал, ел и в волю балбесничал — и больше ничего не тяготило его, прямо как Тархана совсем недавно. Когда Тархан был некоторое время поменьше физически, и только и знал, что дрых без задних ног себе в удовольствие, ел от пуза, да катался на лошади и снова спал, снова ел и так по одному бесконечному кругу — как полагалось ребёнку его положения, — Иван довольно много дней и месяцев проводил с Ганбаатаром.       Стоило только зажмуриться, поворошить прошедшее, покопаться в ярком цвете времени, которое было наполнено преодолением себя и размышлениями на грани философии — оно становилось сюрреалистическим и абсолютно нереальным, точно бредовая выдумка пьяницы.       Помяни чёрта — и он возникнет в тот же час.       Ганбаатар резко распахнул занавески и уставился на вздрогнувшего Ивана ошалелым застывшим взглядом — алые его глаза дрогнули — на пару секунд, затем отмер и сделал шаг вперёд. Он дышал тяжело, словно бежал на всех порах, был весь в снегу, и почему-то в этот вечер выглядел более официально и собранней обычного, облачившись в чёрное одеяние с серебристыми пятнистыми узорами и поясом в тон. Его проникающий под кожу и до самых костей взор, наполненный жгучими лучами алого пожарища, Брагинский выдержал стойко, не отводя глаз в ответ — только сжал одеяло на животе.       — Всё валяешься бездельником? — Монотонно поинтересовался Ганбаатар, наклоняясь к нему.       Иван без задней мысли потянул к нему здоровую руку одновременно с тем, как Ганбаатар потянул обе свои к нему.       — Ганбатар…       Он проигнорировал каверканье своего имени, водрузил руку Брагинского на свою шею и вырвал его из капкана пропахшей лечебными травами и затхлостью постели.       — Давай-ка прогуляемся в другое место, — предложил Ганбаатар без тени волнения, — здесь слишком шумно.        Какой-то шум и в самом деле стоял за пределами Тарханова дома, неразборчивый и вместе с тем крикливый: хозяина не было на месте, от того не у кого было поинтересоваться причинами. Подниматься из постели каждый день под руку с Тарханом было непросто — без достаточного движения тело стремительно одеревенело, — и не раз приходилось тупо стискивать зубы и идти напролом через боль и немощь, но подниматься из горизонтального положения под руку с Ганбаатаром было невыносимо тяжело, будто к конечностям тайком привязали мешки камней. Этот костыль причинял нездоровую стыдящую боль, словно Ивана застали за чем-то неприличным.       Здоровой ногой в носке Брагинский лишь немного успевал касаться земли и снега, и в целом друг точно нёс его на себе: оба вырвались навстречу тёмной зимней ночи прямо на порог метели, и ледяной ветер тут же объял Брагинского со всех сторон, от чего он покрылся гусиной кожей. Иван не понимал, зачем и почему, ради какой цели Ганбаатар тащит его среди ночи неведомо куда, однако уверен был наверняка: вреда ему не будет ни в коем случае. Ладони Ганбаатара горели на холодной коже запястья и рёбрах Ивана, отчего Брагинскому казалось, будто он находился у пламени костра, тёпло которого медленно расползалось по одежде согревающей волной. Холод быстро взял власть в свои руки и защекотал оголённую шею, но терпеть долго не пришлось, поскольку стремительная по скорости походка Ганбаатара быстро привела их в место назначения, коим оказалось его жилище.       В доме Ганбаатара было непривычно пустынно, будто притянуто убрано, в особенности после склада Тархана: пушистые ковры, два дивана, небольшой стол, а на нём — лишь пара тетрадей, чуть в стороне — ровно два меча, пара кинжалов и три ножа — не более. Было хорошо видно, что хозяин здесь только спал или пребывал в тихом уединении, а не предавался радужным мечтам или праздному безделью. Резко сухой воздух встретил пришельца запахом тепла и овечей шерсти. Никаких амулетов, статуэток, декоративных украшений или знакомых узорчатых орнаментов: однотонные тёмно-синие цвета воцарились здесь повсеместно и не возбуждали взгляд пестротой, а разум — интересом.       Вместе они пересекли всё пространство в один присест, и носом Иван упёрся в занавеску, по которой невозможно было сказать, что она занавеска — она сливалась со стенами и ничем себя не выдавала. Ганбаатар рывком отодвинул её и помог Брагинскому усесться на заготовленную постель, а затем сам сел рядом на пол, взяв в одну руку на изготовку кинжал.        «Что ж, план у него есть», — мимоходом подумал Иван, опустив голову на свежую подушку и прикрыв глаза.       Противно мокрая грязь на его ногах не вписывалась в общую картину сухого тепла, окутавшего его плотным облаком. Они не сказали друг другу ни слова. Беспокойство за пределами жилища постепенно сходило на нет, но Ганбаатар не расслаблялся ни на секунду и вообще походил на дикого зверя, притаившегося в укрытии в ожидании добычи. Он даже голову чуть повернул в сторону выхода, выжидая не то свою жертву, не то пришедшего по его душу охотника — но готовый к яростному прыжку в любую минуту. Брагинский же бичевал себя на чём счёт стоит из-за того, как жалко и беспомощно он, должно быть, выглядел, и это сожаление заставило его поджать губы от расстройства. Сломанная рука — это терпимо, но нога…       — Ты ни во что не веришь, да, — без тени эмоций произнёс Иван, когда снаружи ветер засвистел в полном одиночестве, оставленным прочими человеческими звуками.       Плечи Ганбаатара расслабились, захватившее их напряжение спало, и он с наполненным спокойствием лицом всем телом повернулся к Брагинскому.       — Воля Тенгри не спасла меня и не отвечает мне, — декларировал Ганбаатар без всякого разочарования, — предки покинули меня, оттого я могу положиться только на себя. И это я считаю правильным.       Выждав короткую паузу, он добавил:       — Бат-Эрдэнэ хан хотел видеть тебя. Этого не должно было произойти любой ценой.       Иван тяжело выдохнул и вперил глаза в опоры навеса над головой. Что ему следовало думать и чувствовать, узнав это? В груди была такая тишь, какую обычно можно встретить на озере ранним утром, когда сама природа ещё не пробудилась ото сна. Не было желания даже едко съязвить: всё-таки он не совсем уж неблагодарный круглый дурак, да и свинью подкладывать Ганбаатару не стоило.        Несколько позже послышались звуки распахивающихся завес, и Ганбаатар напрягся лишь на мгновение, пока в проёме не показалось лицо его младшего брата. Тархан отряхнулся от снега и по-свойски прошёл внутрь, скинув небрежно на пол вымаранные мокрые сапоги и меховой плащ.       — Вот же кучка дебилов, — проворчал он, зачесав волосы со лба назад, — давай, двигайся, — он легонько пнул Брагинского в локоть.       Затем он как ни в чём не бывало разлёгся на постели впритык к боку Ивана, всё ещё пыхтящий от недовольства, и закинул согнутую ногу на ногу. От проявленной наглости Ганбаатар дар речи потерял, а для Брагинского она уже очень много лет не была в новинку, поэтому он лишь покорно подвинулся в сторону.       — Этот, — сообщил Тархан уже известную Ивану информацию, — искал тебя. Не знаю на кой хрен, но сюда заглянуть ему мозгов не хватит.       — О-о, я счастлив, — поёрничал-таки Брагинский с усмешкой. — Куда бы только податься от такой чести?       Ганбаатар тем временем соскользнул с насиженного места и скромным молчаливым хозяином прибрал наведённый Тарханом бардак, не высказав ему никаких претензий. Он напряжённо размышлял, чем ему стоит угостить гостей (пусть и незваных): у него никогда не имелось при себе закусок, сладостей или чая, к коим у него отсутствовали всякий вкус и потребность — они не приносили ни радости, ни насыщения, а только дразнили аппетит. Внезапно в прибежище Ганбаатара ввалилась Шехрине, запыхавшаяся и раскрасневшаяся, словно она бежала, однако упрямо делала вид, что нисколько не устала.       — Так и знала, что вы тут заныкались, — возмутилась она будничным тоном и, в отличие от Тархана, свой плащ отряхнула на пороге и аккуратно сложила на диван.       Её мокрые сапоги так же отправились в сени, она осталась в одном чёрном платье, расшитым зелёными лиственными узорами.  Все чувствовали себя как дома, кроме самого его хозяина.       — Ишь ты какая умная, — огрызнулся шипевший как змея Тархан, кое-как подобравший от показательной наглости челюсть, — кто по-твоему эту кашу заварил? Из-за кого мы тут как крысы сидим?       Шехрине картинно закатила глаза — с её точки зрения Тархан раздувал из мухи слона — и сказала с нажимом:       — Я заварила, я и расхлебала.       — Правда? — Не унимался Тархан, и ткнул пальцем в плечо Ивану, будто он был предметом обстановки. — Что-то нога-то у него не срослась после твоего расхлёбывания.       Один настаивал, что у Шехрине не было ни стыда, ни совести, ни чести, что это по её и только по её вине Брагинский валялся обрубленным поленом в постели денно и нощно, не способный к нормальной любознательной жизнедеятельности. Вторая же никакой своей умышленной вины не признавала, говоря, что у Тархана разыгралась бурная фантазия, а раз уж она пустила ханских псов по ложному следу, следовало её поблагодарить. Последнее хоть выводило Тархана из себя особенно сильно, однако он, как бы зол на неё не был, не опускался до бранных слов в её личный адрес, каковые правила игры она приняла и для себя. Они были похожи на старух-подруг, которым выдался шанс поругаться и посплетничать одновременно: начали с травмы Брагинского, продолжали на том, что поносили Бат-Эрдэнэ на чём свет стоит, Данжуура единогласно признали недалёким придурком, Нарангерела — не меньшим идиотом, и произнесли ещё добрых три десятка имён, о которых Ганбаатар, то и дело переводящий удивлённый взгляд между ними, ничего и никогда не слышал. Такого виртуозного перемывания костей он не слышал от закостенелых старух, которые в свои лучшие времена языки стёрли на всевозможных сплетнях. Так или иначе они вернулись к общему пострадавшему приятелю, и как бы старательно Тархан не указывал на очевидную виновность Шехрине в произошедшем, она не поддавалась давлению и твёрдо стояла на своём. Невозможно было разобраться, кто из них ловчее манипулировал беседой, а для нелюдимого Ганбаатара мир заиграл доселе невиданными им красками.       Шехрине решила, что раз её не прогнали взашей ещё на пороге, прегрешение её носит простительный характер.       Уже после полуночи Ганбаатар, заметно пресыщенный и уставший, велел обоим либо заткнуться к чёртовой матери, либо выметаться наружу и продолжать спорить там, ибо всякий приличный человек в это время суток видит десятый сон, а не выясняет отношения. Они согласно покивали, внезапно осознав, с кем и в чьём доме находятся, и тихо поделили между собой предложенные подушки и одеяла. Ивану не было никакого до них дела абсолютно, его бы и гроза не разбудила: он отвернулся набок, пристроил скованную руку на рядом лежащую подушку, и так быстро провалился в сон, что любой бы позавидовал. Тархан и Шехрине не сплетничали ни о чём таком, чего бы они уже не вложили в его голову, хотел он этого или нет.       Со следующего дня жизнь потекла спокойно и размеренно, как по маслу. Снятие дополнительного слоя повязок и шин было для него сродни освобождению от кандалов, расстраивала только одна вещь — ходить приходилось учиться едва ли не заново, потому ходил он много, очень много ходил просто для того, чтобы вновь разработать ногу и перестать бояться наступать ею в полную силу. Его бессменным лекарем на этом пути был, разумеется, Ганбаатар, поскольку Тархан, сколь сильно не был привязан к другу, не обладал должным терпением и необходимой выносливостью для длительных прогулок. С самого раннего утра они шли куда глаза глядят в любую погоду, проходили поля, леса, петляли на болотах, спускались с холмов, поднимались обратно и снова куда-то шли. Счастье перерыва обрушивалось на Ивана каждые несколько часов бесперебойной ходьбы, и в них он неизменно припадал к земле, уставший до крайности и не способный подолгу восстановить дыхание. В эти ненавистные минуты он особенно сильно проклинал вынужденный постельный режим, отнявший у него накопленные титаническим трудом силы, мышечную массу и выносливость. Дополнительно радовало отсутствие осуждения в глазах Ганбаатара осуждение: видимо даже такой непреклонный кремень, как он, тоже имел некоторое снисходительное сострадание к нелёгкому положению Брагинского, и мало ругал его. Оба прекрасно умели охотится, от чего не знали, что такое голод, и для Иван охота, как правило, была дополнительной практикой для оживления закостеневших и сдувшихся мышц.        Несладко было в первый месяц, дальше — приспособился как положено, сугробы перестали мешать, и протоптать тропинку в чистом поле не вызывало трудностей. Иван с радостью вернулся в кузницу, скакал на лошадях и проказничал вместе с Тарханом, занимался с мечом под присмотром Ганбаатара. С Шехрине старался не пересекаться вообще — благо не впервой: если она шла в одну сторону, он выжидал своего часа, если она куда-то приходила — он уходил. Он прекрасно понимал, что так не может продолжаться слишком долго, но момент разговора один на один старался оттянуть насколько это было возможно. Ему нечего было ей сказать, абсолютно нечего, как не хотелось выслушивать её объяснения, хотя ни их, ни извинений, как ему думалось, он не услышит от неё никогда.        Летом погода особенно благоволила к путешествиям. Ирония ли, но Брагинский смирился со своей полукочевой жизнью на два места: первым разумеется был дом, где он часто теперь бывал, живо интересуясь проводимой князьями политикой и дипломатией, вторым — ханская столица, где всё-таки приходилось изредка показывать себя во избежания дурных последствий. Он думать не гадал, какой сумасшедший бред мог прийти в голову Бат-Эрдэнэ хану и на поводу каких сплетен он пойдёт для того, чтобы воплотить в жизнь какие-нибудь изощрённые издевательства от скуки. Может главные ханы и ханские дети погрязли в интригах, отравлениях и семейных страстях в борьбе за власть над империей, какой бы разрозненной она не было, но он не принимал в этом никакого участия даже в качестве зрителя, находя людские действия уныло предсказуемыми. Против воли Брагинский начал замечать, что Бат-Эрдэнэ зачастил праздно болтаться без дела, и вовсе был бельмом на глазу, когда маячил в пределах кузнечной мастерской.       Так Иван напряжённой полировал и натирал законченный меч собственной работы, который скорее всего пошёл бы в продажу, а может быть нет… Он пока не решил. Иногда поднимал глаза, следил за шатавшимся силуэтом Бат-Эрдэнэ, который важно держал руки за спиной, затем возвращался к начищаемому металлу. Под руку бубнил недовольства Тархан, едва ли не залезший ему на шею и не занятый ничем конкретным, и другие кузнецы, давно привыкшие к его присутствию, просто игнорировали факт его безделия.       — Ладно этот полудурок сюда пялится, но ты-то зачем это делаешь в ответ? — Тарахтел он, сложив руки на груди и нахмурившись.       — А что, — едко возразил Иван, — мне нужно глаза в пол держать, чтобы всякую мразь не смущать?       Крайний взгляд в свою сторону Бат-Эрдэнэ воспринял как призыв, чем ближе он подходил, тем дальше отступал Тархан, поскольку не горел желания заводить с братом разговоры. Иван же стоял неподвижно, демонстративно занятый новый мечом.       — Эх, так и не раскаялся, — пропел с улыбкой Бат-Эрдэнэ.       «Терпи, молчи, терпи!», — читал про себя яростную мантру Иван.       — А ведь у меня были есть доказательства.       Иван гневно вспыхнул; он не понимал витиеватую нить болтовни хана:       — Доказательства чего? Твоей фантазии?! Когда ты в последний раз был в трезвом уме, чтобы рассуждать о доказательствах?       Бат-Эрдэнэ не растерялся ни капли, его лицо не дрогнуло пристыжено, как могло бы: он чуть отвёл мечтательный взор с усмешкой. Шехрине и та не была такой бессовестной и наглой.       — Хм, — протянул он загадочно, —прими мои извинения.       — Извинения не приняты, — рявкнул Брагинский. — Отвали.       — Жду тебя вечером, а не придёшь — я тебе обе ноги сломаю, — с угрожающим оскалом процедил Бат-Эрдэнэ.       Перед глазами Ивана всё почернело от нахлынувшей злобы, он моргнул — и вот уже нёсся сломя голову по густому лесу вдали от протоптанной людьми тропы. Злость, кровавая и полная огня, клокотала внутри нешуточная, от чего он не чувствовал усталости и истощения, казалось, он решился убить Бат-Эрдэнэ хана и разом отомстить за всех им поруганных и умерщвлённых, за сожжённые города, за разорение, за себя и свою спину, на которой нанесены точные карты перенесённых увечий, за изгнанных сестёр, даже за того обиженного дурачка из восточной пустынной страны, когда-то донимавшего его. Руки в перчатках хватали весь яд, который лес в своей тайной безмолвной любезности мог предложить, будто вкладывал их заботливо в ладони любимого ребёнка, зная, что то послужит его защитой. Мухоморы, волчьи ягоды, борщевик, белена и прочее, за что цеплялась взгляд — всё было под ногами и само прыгало в карманы, не нужно было носиться по чаще, как угорелому, от чего одежда его быстро размокла бы и стала неудобной. Возвращался обратно нисколечко не успокоившийся, а наоборот, разъярённый пуще прежнего с мыслью, что сегодня он напичкает Бат-Эрдэнэ хана ядом точно свинью на жертвенный алтарь. Он никак не мог отдышаться, но не ощущал какого бы то ни было неудобства, не чувствовал, как катились капли пота по спине и как взлохмаченные волосы облепили мокрые грудь и шею. Брагинский вернулся аккурат к вечеру, незаметно прошмыгнул на закаулками в своё жилище, ничем не отличающееся по захламлённости от дома Тархана, и вытряхнул из себя ядовитые растения и мухоморы. В голове царила сосредоточения тишина: это было то редкое время, когда разум действовал в единодушном согласии со своим хозяином и не мешал ему в претворении задуманного в жизнь отвлечёнными раздумьями.       Переодевшись, Иван застегнул все до единой пуговицы и оправил на себе свиту тёмно-серого цвета, надетую как раз по представившемуся нерадостному случаю, накинул на плечи шарф и в третий раз проверил ремни, удерживающие ножи на предплечьях. Часть белены пошла на то, чтобы обильно смазать её соком старые перчатки, другая часть осталась для смертоносного букета, которым он планировал отвлечь Бат-Эрдэнэ или, если звёзды сойдутся в верное положение и ему сильно повезёт, запихать его прямо во вражью глотку. Чем дальше бежало время и приближался назначенный час, тем сильнее холодели и дрожали его руки. Напоследок он нещадно ударил или по столу обеими сторонами и, прочуяв как следует хлынувшую к плечам боль, покинул свои палаты.        Не сделав и пары шагов, он лоб в лоб столкнулся с Тарханом: выражение посеревшего лица у него было такое скорбное и поражённое, словно бы Ивана приносили в жертву. Он сжал ладони на плечах Брагинского и, казалось, пытался что-то из себя выдавить.       — Ванёк, — выпученные глаза у Тархана лихорадочно дрожали, зуб на зуб едва перепадал, — не иди…       Брагинский мотнул головой.       — Тихо, осторожно, — Иван мягко отвёл его руки в стороны, — тут всё отравлено. Не переживал, — заверил он друга, — я знаю, что делаю.        Брагинский настойчиво пошёл дальше, уверенный, что чему бывать, того не миновать. Он не мог признаться Тархану, что ноги у него подкашивались от сжавшего горло страха, что пальцы на руках оцепенели и едва разжимаются - ему этого знать не обязательно. Что сердце, стучавшее в висках и ушах, вот-вот готово было проломить рёбра изнутри, что воздух кое-как загонялся в отяжелевшие лёгкие. Ядовитый букет скорее отравил бы его же из-за неосторожного обращения, но Брагинский наплевал на это с высокой колокольни. Он слышал насмешливые комментарии вслед, знал, кому они принадлежат и что о нём думают те, кто их испускает, но не оборачивался, слишком сосредоточенный на одной единственной вещи.       К палатам хана он прибыл с чуть затуманенным от нервов разумом, натянутый, как струна, и готовый дать отпор в любую секунду. Он откинул завесы, преодолел сырые сени и вошёл в главную залу. Бат-Эрдэнэ определённо его ждал, стоя у самого выхода, и источаемым им запах крепкого алкоголя противно ударил в нос после свежести улицы. От оценивающего жадного взгляда золотых глаз, который прокатился по нему мерзопакостным чувством, Ивану захотелось немедленно помыться. Бат-Эрдэнэ выступил вперёд, Брагинский чуть не зашипел взбешённым котом и… Врезал хану с размаха так, что тот отлетел к низкому столику, уставленному кушаньями и напитками, которые он снёс своим телом и совершенно неожиданно для Ивана начал бесконтрольно блевать. Брагинский замер каменной статуей там, где стоял, не сдвинувшись ни на локоть, уставившись на Бат-Эрдэнэ ошеломлёнными глазами: тот блевал ещё полминуты и напоследок уткнулся носом прямо в собственную рвоту.       Тишина свистела в ушах писклявым звуком — или же это были отзвуки повалившейся посуды. Ещё какое-то время Иван не шевелился вообще, и быстро распространившийся смрад противно защекотал его обоняние. Брагинский отмер, словно расколдованный этим зловонием.       «Захлебнётся ведь, ущербный, точно захлебнётся», — подумал Иван, чувствуя, как гнев немного отпустил его при виде развернувшейся у ног жалкой и тщедушной картины, на которую без слёз смотреть было невозможно. Задержав дыхание, он схватил рукой Бат-Эрдэнэ за пояс и отшвырнул его в сторону дивана, стараясь не смотреть на пол.       — Господи, помилуй! — Шипел Брагинский с отвращением, сморщившись. — За что мне это гадство…       Побросав некоторые травы в лужу алкогольной рвоты, он накрыл её плотным одеялом, стянутым с того же дивана, у которого валялся без чувств Бат-Эрдэнэ, и отошёл к птичьим клеткам, уронил голову в подставленные ладони, скинув предварительно отравленные перчатки на пол. Мир перед глазами готов был вот-вот поплыть от того, что разум, ожидающих совершенно другого развития событий, отказывался принимать за истину текущий момент. Тряска в пальцах никак не успокаивалась, потому пришлось прибегнуть к старой дурной привычке.       Тонкий маленький ножик из сапога был острее любого меча, и порез на обнажённой руке немного привёл его в чувства.       «Зачем я это делаю?»        Нужно было немедленно в сей же час перерезать горло Бат-Эрдэнэ хану, убедиться, что жизнь покинула его тело, и уйти… Но это было бы бесчестно, это случилось бы не в почётном бою за свою жизнь и свободу, более того, это мало что поменяло бы. К тому же для того, чтобы прирезать пьяницу, много стараний не нужно: вот он сам лежит перед ним, распластавшись без опаски — нож можно воткнуть куда угодно, и даже не один раз.       Честь в мгновение ока праведной рукой умертвила в Брагинском тёмный порыв к воинской безнравственности. Тяжело выдохнув, Иван сел на стол, закинул ногу на ногу и поставил под голову руку, упёрся непроницаемым мрачноватым взглядом в лежащую фигуру и постарался упорядочить роившийся в голове хаос. Чего он только боялся? Пропитого опухшего лица, вываливавшегося складок жирного пуза из-под халата или дрожащих от алкоголизма рук, не способных держать меч крепко? Может быть раньше ему приходилось удирать в ужасе от разозлённого хана, но теперь весь флёр величественности, какой имелся у того за душой, сдуло резким отрезвляющим порывом. Как по волшебству он превратился в горемычного выпивоху без капли достоинства, неудачника (иначе что заставило его так напиться?), несчастного и убогого забулдыгу. Марать о такое недееспособное существо ножи было как-то совестно и неправильно, всё равно что добить подстреленного гуся. Это всего лишь тупой и избалованный мальчишка в дорогих тряпках…       Так ничего и не вышло.       Иван хмыкнул иронически злой усмешкой: потом расскажет Тархану с позором о своём малодушии, и тот будет прав, если посмеётся над ним. Наконец, ум его чуть прочистился от переживаний, и Брагинскому выпала возможность как следует рассмотреть пещеру Бат-Эрдэнэ хана, обозреть которую всецело ранее он не мог по объективным обстоятельствам.       Абсолютно всё было либо золотым, либо покрыто золотом: кубки, тарелки, мечи и их ножны, вышивка на подушках и постельном белье, балдахины, скатерти, ковры, чернильница и та — хоть глаз коли от этого блеска. Будто все прочие цвета пропали из мира, остался только жёлтый яд драгоценного металла, единолично захвативший окружающее пространство и затмивший иные. Каких-либо книг, заметок или бумаг не имелось, не пряталось на полках или под подносами с затвердевшими вкусностями, и, как следовало, домой сообщить не о чем. Особенный интерес представляло множество птичьих клеткой — то немногое, что гасило обилие золота, — в которых сидели безмолвно как известные Ивану птицы, так и те, которых он видел впервые. Его восторженный взгляд бегал по разноцветному оперению крылатых созданий, по многообразию их клювов и пышных хвостов. Долго Иван стоял напротив коршуна, очарованный этой гигантской птицей до глубины души; он никак не смог удержаться и не потянуть руки осторожно к нему, заставить его сесть на руку медленно и искусно. Приходилось прилагать немало сил, чтобы выдержать вес коршуна, и всё-таки тяжесть на руке была приятной, а острые когти, которые могли с лёгкостью распороть кожу предплечья сквозь ткань одежды, не пугали.       Птица была так добра, что позволила капризному ребёнку прижаться лбом к своей грудине и потереться о неё, однако крылья для демонстрации предоставлять явно не желала, обиженно прижимая их к телу.       — Я просто посмотрю, не стесняйся, — тихонько посмеялся Иван, раскрывая одно крыло. — Не бойся.       Птичка была благополучно возвращена в свою обитель после удовлетворения детского Иванова любопытства. Он вошёл в некий азарт и перетрогал, перегладил и перетискал практически всех подвернувшихся под руку птиц: одних он бессовестно мог сжать в ладони и рассмотреть со всех сторон, других так же сажал на руку, и тогда обороты приходилось сбавлять. Он как никогда старался, чтобы ни одна не вылетела и не пострадала, пока в ужасе билась о прутья клетки или домика из-за чужеродного вторжения. И сколько бы Брагинский не предавался своему капризу, рано или поздно эти беззаботные часы должны были кончиться: его слух уловил за спиной кряхтение и шуршание одежд, от чего он устало и тяжко выдохнул.       — Так ты ещё здесь, — кое-как ворочая языком произнёс Бат-Эрдэнэ, на что Брагинский равнодушно промолчал. — Ну-ка, — зацепившись за подлокотник дивана, он обрёл сидячее положение, — расскажи мне… Как тебе водиться с этим… Тарханом, так же он представляется, да?       — Лучше, чем с тобой, — с нескрываемой неприязнью ответил Иван, вернув крошку соловья в его клетушку.       Бат-Эрдэнэ не то булькнул смехом, не то подавил новый порыв рвоты, по крайней мере Иван принял решение наблюдать за ним издалека, снова бесстыдно усевшись на поверхность рабочего стола, а ноги поставив на табурет.        — Тархан, — бубнил Бат-Эрдэнэ, тупо уставившись перед собой, — этот монстр…       Брагинский и бровью не повёл, прекрасно зная, что что бы не сказал Бат-Эрдэнэ, это наверняка будет провокацией с целью выведения Брагинского из душевного равновесия — иначе не могло быть, ибо ничем иным оно не было до этого.        — Тархан, Тархан…       Вдруг он остановился, ухмыльнулся как-то недобро и наконец-таки отыскал направленный на него в упор бесстрашный и бесстрастный взор аметистовых глаз.       — Знаешь, что я сделал с ним?       — О, удиви меня, — с иронией произнёс Иван, ухмылка его быстро превратилась в оскал, — но не думаю, что получится. Что там такого особенного, если это не избиение, изнасилование или ещё какое унижение его достоинства, а?        Эту карту откровения Бат-Эрдэнэ крыть было нечем.       — В мире только два вида людей уродилось, — слова Ивана звучали не поучением, а констатацией фактов, — одни свою боль на других вешают, чтобы полегчало, а другие себе оставляют и всё делают, чтобы ближние с ней не имели дел. Ты, стало быть, из первых, и вот свои страдания ты навесил на своих, эм, братьев? Ну, ты их так называешь…       Выпученные ошеломлённые глаза были лучшим подтверждением истинности произносимых Брагинским слов.        — О, не притворяйся особенным. Откуда я это всё знаю? — Иван как бы задался риторическим вопросом. — У тебя на лице написано большими буквами: «Пожалейте меня, скажите, что я ценен. Тот ублюдок замарал меня так сильно, что я хочу умереть, так что пусть и другие знают, каково это».        Он не врал и не выдумывал, всё это было буквально «написано» в выражении лица Бат-Эрдэнэ хоть и неявно, но именно оно приходило на ум, когда ему приходилось так тщательно вглядываться в своего пленителя. От этой жалости хотелось блевать, будто после тухлой еды.       — И ты наверное думаешь, что на моём месте стоило бы ненавидеть тебя, но это слишком большая честь для такого-то труса. Я тебя презираю, — спокойно продолжил Иван, — презираю твой образ жизни, твоё мышление — грош им цена, и считаю, что ты не стоишь того, чтобы уделять тебе внимание, а уж тем более изводить себя ненавистью. Бояться тебя? Ну уж нет. Сопереживать тебе? Никогда в жизни.        Бат-Эрдэнэ хан до того момента выслушивал только две полярные точки зрения: первой были слова притворной лести, горячечного заискивания, раболепства с отсутствием искренности, а второй — проклятия, содержащие в себе жар страстной враждебности и рокочущего гнева. Никто ещё не говорил ему, что он не достоин ни того, ни другого, что даже плюнуть в его сторону означало замараться смертельно. Сопереживать… Днём с огнём таких людей не сыщешь, потому проще было не делать этого вообще — тогда не было и разочарования. Казалось, в золотящихся глазах тихонечко проскользило что-то по-человечески чувствительное, уязвимое и ищущее принятия, но чем бы оно ни было, Бат-Эрдэнэ убил это резким глумливым смехом, вытолкнутым насильно из его глотки. Не то чтобы Иван надеялся на мало-мальски конструктивный диалог — пожалуй, подобный вариант означал бы, что Бат-Эрдэнэ загнан в угол на тонком психологическом уровне, чего последний допустить никак не мог даже на пороге гибели. Защитная реакция не заставила себя долго ждать.       — Вот значит как ты думаешь, — с ироничной умудрённостью сказал Бат-Эрдэнэ. — А я тебя, как мне кажется, тоже хорошо знаю. И помню тот день, когда увёл за собой…       «Что несёт этот чёртов придурок?»       Иван был так раздражён высказанным Бат-Эрдэнэ бредом, что непроизвольно закатил глаза, хотя вовсе не хотел этого делать. Вроде лежал хан ничком, собрал себя в кучку, имел все возможности высказаться честно, а всё хорохорился на пустом месте, будто не дрожал до этого осиновым листом на ветру с выражением лица, говорящим о желании провалиться сквозь землю. Было ли это похвально? Нисколько, Иван не собирался мериться с ними глубиной пережитых лишений и горя, ровно как и выяснять его иллюзии на свой счёт: пусть пребывает в них столько, сколько ему необходимо для насыщения.       — Ой, правда что ли? — Со злым сарказмом выпалил Брагинский. —Тогда начнём сразу без прелюдий.       Бат-Эрдэнэ удовлетворённо хмыкнул, будто разговор шёл по его тайному плану, однако его сомнительная радость длилась недолго:       — Откуда я родом?        Хан задумался, брови его сползли к переносице и взгляд в очередной раз остановился перед ним в одной точке - он так старательно начал скрести по сусекам памяти, что это было в какой-то степени забавно.       —Кто мои родители? — Продолжал хлестать его вопросами Иван, склонив голову набок.       Наконец он всплеснул руками.       — Как меня зовут?       Ответом была закономерная тишина, потому Брагинский удовлетворённо усмехнулся:       — А говорил, что знаешь меня. Балабол одним словом, ничего другого я от тебя и не ждал.        Бат-Эрдэнэ не заметил, что его затянуло в это крохотное соревнование:       — Нет, — насупился он, — я точно это помню…       Иван часто созерцал шутов, но становится одним из них в спектакле, который ему не нравился, намерен не был. Не имело смысла продолжать этот бестолковый разговор, раз уж ни один из них не собирался высказываться от чистого сердца, а только лишь упираться рогами в ворота непонимания. Да и какое сочувствие может быть между ними? Брагинский — земли покорённые, униженные и обложенные данью, Бат-Эрдэнэ — их надзиратель и тюремщик. Есть лишь один способ разрешить их противоречия, и ещё до смерти надоело тянуть это повторяющееся «э» в его имени.       — Ой, Ерден, заткни варежку, — цыкнул Брагинский и отмахнулся ледяной от волнения рукой, повернувшись к птичьим клеткам, почуяв, что размышления снова ведут его в странную сторону, — лучше молчи — за умного сойдёшь.       Очень уж ему приглянулся птенец белого голубка: тот уже не был маленьким напуганным пучеглазиком, но всё ещё оставался страшненьким зажатым птенчиком, прятавшимся за настороженными родителями среди четверых таких же нескладных малышей. Немного подышав на ладони и хорошенько их растерев, его рука полезла в клетку за желаемой птичкой, и как бы родители не клевали её и не метались по вокруг, она не ушла без своей добычи. Птенец яростно вырывался из непреодолимой хватки и дёргался во все возможные стороны, и пальцы Ивана ощущали заходящееся в панике пернатое сердце, не больше грецкого ореха.       — Прости-прости, — тихо произнёс Брагинский, прижав птицу к груди, и обратился к тем, кто остался в клетке: — Я буду заботиться о нём.       Взволнованного птенца Брагинский спрятал запазуху, обернув его лежащим рядом золотым (его уже мутило от этого оттенка) небольшим платком. Насколько он мог судить по собственной накатывающей сонливости, ночь активно уступала права утру, рассвет уже должен был проклюнуться из яйца покрытой звёздами тьмы. Следовало покинуть тошнотворные покои Бат-Эрдэнэ, в которых здоровая и крепкая жизнь задохнулась бы одномоментно, и вклиниться в размеренное и привычное русло, так кропотливо выстроенное Брагинским. Притвориться, что ничего было, что эта ночь полноценного сна не была выброшена в помойную яму только из-за глупого желания ещё не повзрослевшего умом мальчика. Ганбаатар, вне всяких сомнений, не даст Ивану спуску на тренировке…       — Хорошо посидели, зови ещё, — ядовито заключил Брагинский, подразумевая, что следующего раза быть не должно.       До выхода оставались считаные шаги, как вдруг Бат-Эрдэнэ чересчур шустро бросился в ту же сторону и схватил его руку, чего Иван не ожидал уже по наивному уверованию в то, что они находятся на хорошо обозначенном расстоянии друг от друга, и пока один не трогает другого, всё проходит безболезненно. Эта самая рука, оставшаяся без защиты отравленных перчаток, лучше бы была погружена по локоть в навоз, нежели схвачена противной шершавой ладонью Бат-Эрдэнэ. У Брагинского волосы на затылке зашевелились и весь он покрылся гусиной кожей, едва не подпрыгнул на месте, и одна мысль упорно врезалась в разум, навязчивая и опутывающая.       Грязь.       — Мы ещё увидимся, — прохрипел Бат-Эрдэнэ уверенно.       — Обязательно, — прошипел Иван и выдернул злостно свою руку, потряс её в воздухе в попытке отряхнуть и вылетел стрелой наружу.       Дышать стало легче, подкравшаяся было к горлу тошнота с привкусом вчерашнего обеда отступила. Над головой разверзлась розовая бездна с кучерявыми объёмными облаками, белеющими пастельными оттенками едва уловимого нежно-голубого цвета. Свобода оказалась близка и мила как никогда прежде, оттеняемая ранним временем суток, когда большая часть людей ещё спала. Ноги налились железом и не гнулись, и тут же встретившийся камень пришёл предательски некстати, Иван запнулся о него и вот-вот пропахал бы носом землю, если бы его не подхватили знакомые руки, и принадлежали они Тархану. Что ж, иначе не могло быть.       — Всё хорошо, — заверил Иван, пока он молча душил его в своих объятиях, — я ещё и птичек потрогал.       Тархан отстранился, глаза у него были на мокром месте, и взглянул на Брагинского с недоумением:       — Птичек?…       С заговорщическим видом Иван высунул из рубахи обёрнутого белого голубка, игриво приподнял брови и утвердительно кивнул. Тархан наконец рассмеялся с облегчением и протёр сопливое лицо рукавом.        — Дурак!       Облапанная Бат-Эрдэнэ ладонь осталась висеть на плечах Тархана, когда они вместе с Иваном двинулись в направлении своих домов. Брагинский изредка поглядывал на неё, точно она была ему чужая, и всё размышлял о том, что отмыть её можно лишь парочкой заходов с мылом.       Несколько лет они не попадались друг другу на глаза намеренно или по велению судьбы - определить было затруднительно.       Очередной весной огромный обоз Бат-Эрдэнэ хана двинулся в знакомую сторону Китая, и Брагинский со скучающим видом покачивался в комфортном седле своей верной пятнистой кобылы. Ехали так медленно и сонно, что он небрежно положил лодыжку одной ноги на колено другой, стараясь хоть как-то развлечь себя и добавить в поездку огоньку. Его волосы были заурядно собраны в невысокий хвост, а одежда льняных тонов без затейливых узоров плотно обволакивала каждую пядь его тела: шею закрывал красный вязаный шарф, недавно потерявший свою насыщенность из-за постоянных стирок, а бледные ладони скрыли чёрные мягкие перчатки. Только верхняя накидка выделялась в его неприметном облике, будучи полностью чёрной. Качающийся рядом Тархан по природе своей не мог не красоваться, если на горизонте маячила перспектива утереть кому-то нос: на нём как влитые сидели два слоя наверняка парадных халатов красных и оранжевых цветов поверх белой рубахи, позолоченные наружи, в ушах у него болтались серьги разной длины с соколиными перьями. Он же сидел в седле как положено, прямой и гордый, во взгляде у него царило мрачное недовольство всем происходящим. С кем бы он не соревновался прямо или косвенно, то должно быть побеждал? Ивану трудно было определиться с целью Тархана, раз он был оставлен наедине с абстрактными идеями по поводу поведения друга.       — Мы со страны этой чёртовой когда-нибудь сдвинемся? — Психовал Тархан, уже будучи в седле и натягивая поводья. — У нас что, других дел нет? Государство разваливается, казна разоряется, а мы снова развлекаться едем!…       — А что, боишься остаться без внимания? — Начал подначивать Данжуур.       Давненько Иван не контактировал с данной ошибкой матушки-природы, которая была порождена какой-то дикой случайностью и злорадной насмешкой одновременно — другого объяснения тому, по какой причине Данжуур становился уродливее каждый раз, когда Брагинский обращал взгляд на него, не имелось. Гадёныш оброс мышцами, однако разум всё-таки остался мутным пятном на утреннем покрывале. Может, дело было в том, что виделись они не так часто, потому его облик в редкие встречи становился день ото дня хуже? Что ж, виной тому были, очевидно, его лишённые чести и достоинства мужчины поступки: он только и делал, что прыгал из одного скандала в другой, окружённый истеричными парнями и девушками в погоне за дорогими украшениями, платьями и мечами. Истории о тупом насилии сильного над слабыми тянулись за ним длинным неугасаемым шлейфом, и было совершенно неважно, избил ли он очередную девчонку или эта самая визгливая девчонка кошкой расцарапала ему рожу. Заносчивость и тщеславие, коими он щедро осыпал окружающих, явной дешёвой маской не сходили с его кривого жёлтого лица, и Иван откровенно говоря недоумевал их подспорьем, сколько бы не размышлял. Вывод так или иначе напрашивался один — Данжуур был элементарно глуп и близорук большую часть своей сознательной жизни. Но сознательной ли?       Тархан тем временем обернулся и обдал брата таким суровым ледяным взглядом, что тот невольно запнулся, непривыкший к такому от известной в их семье «мямли». На лице его ярко отразились негодование и замешательство от того, как он дрогнул, явно не ожидавший подобного предательства от собственного тела. Его мелкие невыразительные глазёнки забегали по окружающим в поисках поддержки, он жевал губами, лихорадочно выискивая, что ему следовало бы сказать. В голову же Ивана забрался давний разговор с Тарханом, вспомнился будто нарочно как нельзя кстати.       — Слушай сюда, Ванёк, — Тархан обвил руку вокруг шеи Брагинского и зашептал заговорщически ему прямо в ухо, — шутки должны быть интересными. Мать и отца каждый дурак с улицы унизить может, потому что фантазии нет никакой, но это как-то совсем не оригинально. Смекаешь, о чём я?       Набрав побольше воздуха в лёгкие, Иван поинтересовался с издевательски снисходительной улыбкой:       — А что, ты уже остался без внимания, раз тебя от хановых коленок отлучили?       В затылок и лицо ему тут же устремились десятки пар изумлённых глаз прислужников и сопровождающих, от чего его даже обдало лёгким жаром: когда в последний раз он приковывал к себе столь пристальное внимание зрителей?       — Чего-о? — Протянул Данжуур презрительно.       Краем глаза Иван заметил, что настроение у Тархана мгновенно улучшилось и морщинки мрачности разгладились, потому следовало продолжить:       — Говорю, давно тебя от твоей основном обязанности отозвали? Плохо справлялся, да? — С жалостью заключил Брагинский.       Как же неинтересно было переговариваться с кем-то настолько тугодумным. Какая-то тень понимания блуждала в раскосых глазах Данжуура, за которую он никак не мог ухватиться в виду недостатка сообразительности. Во всяком случае свои пять копеек решил вставить и Тархан.       — С тобой нам трудно соревноваться в древнейшем ремесле, — милостиво перевёл он витиеватые намёки, подхватив порыв друга, — мы очевидно проигрываем! Тебя за уши от чужого члена не оттащишь! — Подхватив поводья лошади Ивана, он увёл её далеко вперёд.       Пререкаться с Данжууром Тархану было банально скучно: предсказуемые и унылые ответы брата всё чаще клонили в сон, а вот его визгливый, повышенный в перепалке тон голоса действовал на нервы.       Не раз и не два Данжуур и Иван цеплялись друг к другу во время остановок и ночлега, даже Ганбаатару при посредничестве Тархана приходилось разводить их в разные углы. Брагинский наконец-то пересёк тот жизненный рубеж, который окончательно развязал ему язык и отбил всякий страх перед теми, кто не обладал с его точки зрения необходимой добродетелью. И на пути в китайскую столицу Ганбаатару пришлось в прямом смысле сдерживать разбушевавшийся нрав Ивана голыми руками, таща его, размахивающего мечом и выкрикивающего бесстыдные ругательства, многие часы пути, пока Тархан просто захлёбывался смехом, прикрывая лицо ладонями. К сожалению Ганбаатара выносливость Брагинского в плане стремления к членовредительству неприятелю могла не иссякать очень и очень долго — коня было жалко.       С Шехрине… Ивану стало проще с тех пор, когда он, проявив недюжинную удачу, нащупал наугад её в некотором смысле слабое место: хоть она и была остра на язык и скора на язвительность, но спорить умела до некоторого определённого момента, когда в её потайном мысленном кармане заканчивались особенно нравившиеся ей остроты. После их закономерного иссякания, она начинала смущённо запинаться, злиться сама на себя, лихорадочно искать что-нибудь едкое в ответ — в эти моменты её хмурый взгляд очень живо блуждал по земле, — что уже было не слишком задиристо, а потом резко уходила, гордо тряхнув напоследок тяжёлой усыпанной украшениями косой. И всё-таки, когда они не пытались испепелить друг друга глазами и перещеголять в похабном красноречии, её спокойное лицо и вдумчивые рассуждения были приятны не только его слуху, но и душе. Да, временами она всё так же казалось отстранённой и ничем не заинтересованной, какой-то незнакомой и даже странной. Хотя, конечно же, периоды хорошего настроения девушки по-прежнему предугадать было сложно. Итого всего-то нужно было наловчиться язвить дольше и оригинальнее неё, и тогда Шехрине смертельно обижалась, точно ей нанесли несоизмеримое оскорбление, и, бывало, не трогала Брагинского денёк-другой.       По прибытию в Китай Иван закономерно был предоставлен сам себе — ровно как и его друзья по несчастью, — однако он уже не был тем трусливым мальчишкой, который боялся выходить за порог своей комнаты, не осмотревшись предварительно. Нет, теперь служанки и евнухи шугались его и испуганно подпрыгивали, когда он бесшумно появлялся из-за угла и что-нибудь спрашивал у них без всяких прелюдий.       В первый же освободившийся вечер он отправился на известную улицу, устланную сплошь неплохими забегаловками, публичными и игорными домами: перво-наперво собирался, конечно же, погреть уши и послушать местечковые сплетни, а дальше как по накатанной. Он не собирался торчать во дворце, который представлял из себя гораздо более зловонную и гнилую дыру, нежели любой из борделей, хотя уже не был одинок в своих злоключениях. Ганбаатар тоже, казалось, уходил ранним утром и появлялся у ворот в сумерках в дни, когда он заставлял Брагинского следить за своей физической формой, размахивая мечом многие изнурительные часы. Тархан в своё удовольствие дурачил нечистых на руку людей, куда бы не отправился, а Шехрине увлеклась чаепитиями. Бывало, они собирались вчетвером и проводили время за традиционными играми, ели и пили все вместе, неизменно делясь свежими сплетнями, самые сочные и подробные из которых с удовольствием предоставлял Тархан, смакуя всякие омерзительные подробности с особенным прилежанием. Яо, или ещё хуже, Бат-Эрдэнэ Иван не видел даже близко: то ли Господь берёг его от встречи с этими двумя ползучими гадами, то ли избранная манера поведения приносила хорошие плоды. Впрочем, какое дело было ему до двух любовников? Отдельная благодарность отводилась Тархану, потому как никто из их тесной компании не желал подобного знания в своих головах.       — А можно как-то без вот этих отвратных сплетен? — Высказался Иван разом и за себя, и за Шехрине (она кивнула), и за Ганбаатара (он протяжно выдохнул).       Комната, в которой они вчетвером собирались не менее трёх раз в неделю, была частью заброшенного чердака, потому обнаружили её случайно во время прогулок по крыше главного дворца Яо. Со стороны входа она была закономерно завалена старым пыльным хламом, непонятными ящиками и рукописями впридачу — идеальная преграда для нежеланных гостей. Шехрине и Иван вымыли комнатушку сверху до низу, а Ганбаатар и Тархан натаскали подушек, одеял и низких столиков, наборы игр и подсвечники: так они быстро сладили тайное убежище, куда не заглянул бы ни один здравомыслящий человек. Затхлый запах пыли, что зловонием забрался в носы в первый раз, сменился влажной свежестью ночи — окно держали открытым постоянно. В этом ограниченном и, казалось бы, тесном пространстве — когда Ганбаатар, самый высокий в дружеском кругу, ложился на пол полностью и читал книги, пальцы его ног не доставали до противоположной стены совсем немного — все они, как один, выдыхали спокойно. Болтовня под лёгкие закуски лилась бесперебойным ручьём, обмен новостями и сплетнями без лишних приукрас происходил в расслабленной и шутливой манере; даже мечи и ножи, что каждый из них держал как можно ближе к телу, были аккуратно сложены в одном углу. Так они сидели со скрашенными ногами тесным кружком за небольшим столом, касаясь коленями соседа, одетые в свободные ночные рубашки.        — Конечно, нельзя, — Тархан широко улыбнулся и похлопал Ивана по плечу, — иначе вы всё самое интересное пропустите. И-или, — вдруг протянул он заговорщически, поддавшись вперёд, — можно порассуждать над куда более интересными вещами.       Тархан выдвинул предложение с таким видом, что Иван ясно, однако поздно, осознал: после подобных заявлений ничего пристойного ждать не стоит, и вторая тема беседы будет хлеще первой.       — Этого мы не слушаем точно, — Тархан отодвинул лицо Ганбаатара в сторону, будто бы тот был лишним, — потому что он помрёт старым гордым девственником, а я, пожалуй, начну.       Ганбаатар стряхнул руку брата с лица и окинул его скептическим взором, потянувшись за баоцзы.       — В этом теле мой первый секс был с куртизанкой, на которую я потратил всё, что проучил после того, как облапошил одного нечистого на руку деда, который продавал якобы пушнину, — самодовольно затараторил Тархан. —Не зря она прославилась… за виртуозное владение языком.       Шехрине и Тархан похабно рассмеялись, явно пребывая на одной волне, Иван и Ганбаатар же оказались в противоположном лагере: оба переглянулись и упёрли глаза в стол, очевидно не готовые выслушивать столь откровенные подробности. И хотя следующим говорящим Тархан ожидал Ивана, смотря на него дразнящим и подначивающим взглядом, высказалась единственная девушка в их компании.       — О, мой первый раз тоже был с проституткой, — Шехрине всплеснула руками и улыбнулась зловещей улыбкой. — Все здесь хорошо с ним знакомы. Как его, Бат-Эрдэнэ хан? — Она приняла наигранный задумчивый вид. — Ага, конечно, хан. Грош ему цена.       Иван подавился своей слюной, а Тархан тут же взорвался гоготом до боли в животе, захлопав в ладоши и восклицая, что Шехрине точно нет равных. Ганбаатар естественно остался неподвижен, лишь слегка закатил глаза и покачал головой: существовали вещи, о которых не следовало распространяться даже в дружеской компании, однако Тархан для чего-то упорно ломал границы их личного пространства. И Ганбаатар никак не мог взять в толк, зачем он это делал.       — Не такой уж он дорогой среди проститутов, — продолжила с самодовольной ухмылкой Шехрине, важно отбросив упавшие на лицо пряди назад. — Купила я его за одну золотую монету, которую нашла на дороге, пока шла в его шатёр? Ну, из своего кармана я бы такому всё равно не заплатила…        Она победно посмотрела на Ганбаатара в упор, будто имела дело лично с ним, а он оказался импотентом.       — Вот и вся цена его достоинства.       Шехрине и Тархан в едином порыве, совершенно не сговариваясь, устремили взоры к Брагинскому. Он, набрав воздуха в грудь, решил, что экзекуция так или иначе не продлиться долго, поэтому стоит побыстрее выложить ожидаемое.       — Л-ладно, мой первый раз тоже был с куртизанкой, — пропищал Иван с лицом, залитым краской. — Давайте уже прекратим заглядывать под исподнее друг друга!       Смех Тархана и Шехрине был тихим, почти одобрительным, и на том они, не сговариваясь, решили не пытать смущённого друга дальнейшими расспросами. К тому рядом с ними сидел более интересный в своём молчании парень.       — Так, Батар, я тут понял, что ты отстаёшь от коллектива, — Тархан переключился на брата. — Надеюсь, намёк, что тебе нужно сделать и куда пойти, ясен?       — Ага, разбежался, — буркнул Ганбаатар с лёгкой обидой в голосе, не отрываясь от плошки с остатками маринованных овощей.       Иван соглашался на любую авантюру, мелкую шалость или откровенную дурость: всё для того, чтобы скоротать время, однако в конце концов решил, что совсем тратить его впустую не может — даже веселье приедается. Он отыскал библиотеку и стал подолгу засиживаться там у окна, ведь ни один из натыкавшихся на него слуг не решался тревожить этого молчаливого иностранца. Бывало Тархан вытаскивал на долгие прогулки по центральным улицам, где попеременно прилипал к ларькам и мастерским с безделушками, интересной едой, инструментами и прочей полезной и не очень утварью. В одиночку, по его словам, в подобном занятии не было никакого удовольствия. Должно быть со стороны они походили на баловня знатной семьи и среднячка, который недавно выбрался из трущоб, увязавшись за милостивым другом. Тархан, как и всегда, одевался ярко, отдавая предпочтение нефритовым и оливковым одеждам с замысловатой вышивкой, не похожей ни на изображения животных, ни на общепринятые узоры. Украшения на нём менялись, и лишь крохотные колокольчики на сапогах постоянно рассказывали всем окружающим, что Тархан идёт. Брагинский хорошо выучил звук, который сопровождал появление друга, и поэтому мог предсказать его появление задолго до того, как он появлялся в поле зрения.       Иван же не отдавал предпочтение никакому изысканному шитью, призванному сообщить о его статусе или достатке, его облачение было простым и удобным, без выделяющихся деталей: разве что он просил портных дополнительно пришивать капюшон, а наручи, ремни и карманы были сугубо его личным делом. Улицы, которыми он ходил, хоть и полнились иностранцами, но всё же не внушали ему большого доверия, и по привычке он прятал светлые лицо и волосы за глубоким капюшоном. Шехрине и Ганбаатар уравновешивали это неравенство, соответственно она в пользу Тархана, а он — Ивана. Ах да, ещё и дни с Шехрине изредка выдавались мирными, не так ли?       — Что, больше двух раз не сможешь? Поэтому меняешь проституток как перчатки?       Не это он ожидал услышать, столкнувшись с ней в коридоре по возвращении на рассвете. Ему хотелось бы думать, что она приревновала к засосам на его шее, однако её суровый взгляд и надменный вид ясно говорили о сомнении в его способностях. Ему вообще не хотелось встречаться с ней измотанным и сонным — это было чревато последствиями. И всё-таки взбодрился он мгновенно: у Ивана внутри всё взорвалось от бешенства, но снаружи он лишь закатил глаза с лёгкой улыбкой на губах. Даже Тархан, который нёс с собой целый мешок «честно выигранного» золота, отнёсся к её придирке с иронией, будто перед ним капризничало неразумное дитя. Хотя с другой стороны…       Препираться они могли бы до обеда. Был лишь один способ разрешить возникшее «недопонимание», и Брагинский хорошо его знал — в контексте часто обсуждаемых интимных тем не догадался бы только полный идиот. Он повернулся к ней плавно и спросил так спокойно, как только мог сделать это сквозь разъярённую белозубую улыбку:       — На что спорим?       Сомнительный момент — кто кого подловил на крючок и кто действительно попался.       Девушка едва ли не подпрыгнула, её глаза загорелись.       — Спорим! Это очень просто, — говорила Шехрине так, будто была абсолютно уверена в том, что Иван срулит после озвученного условия, — спорим на желание. Если я выиграю — залезу пальцами, — она подняла указательный и средний пальчики вверх, — прямо в твою задницу.       Тархан едва не поперхнулся и не начал смеяться, однако Иван закрыл ему рот ладонью и сказал стальным тихим голосом:       — Молчать.       Затем он прыснул нездоровым смешком, отвернул голову на секунду, а потом вновь повернулся к девушке и спросил с хитрой ухмылкой:       — А если я выиграю?  Шехрине закатила глаза, сложила руки на груди и жеманно поинтересовалась:       — Чего ты хочешь?       — Будешь неделю работать в борделе, — Иван выдал первое, что пришло на ум при его-то испорченном образе жизни, — а кем, так уж быть, сама выбирай.       Тархан вырвался из хватки и взорвался таким громогласным хохотом, что его, должно быть, слышал весь дворец; парень упал на колени, схватившись за живот, хрипя и гогоча во всё горло, он содрогался от смеха под скептическими взглядами своих друзей.       — Я буду держать свечку! — Он разогнулся и попытался встать, слёзы катились по его раскрасневшимся от смеха щекам. — Я буду держать свечку! Только дайте рядом постоять!       Иван произнёс сквозь зубы, подавляя смех:       — Даже не думай! Тебя не приглашали.        Они с Шехрине смерили друг друга высокомерными оценивающими взглядами, но троица подпрыгнула как котята, которых застали за хулиганством, когда неподалёку от них раздался знакомый каждому голос:       — Развлекаетесь?       Смешки стихли, улыбки померкли, три пары глаз устремились на вторженца в их личное пространство, хотя непрошеный гость стоял едва ли в другом конце коридора. Одежды в Яо, как и всегда, было привычно больше, чем человека: лишь слегка на её фоне выделялись кисти рук, не знавшие тяжёлой работы, и овальное изворотливое лицо с неизменным выражением гордыни, приобретённой прожитыми веками.        Иван засопел, выхватил меч, что висел на поясе Шехрине: взвизгнувший в воздухе и лёгкий до смешного клинок совсем не подходящий для его руки — но девушка даже не дёрнулась и не выказала возмущения продемонстрированной наглостью. Их было трое, и Брагинский выражал их общую волю, и Шехрине с Тарханом сразу же проскользнули ему за спину.       — Что такое? — Нетерпеливо протараторил он, помрачнев. — У тебя к нам какой-то вопрос? Яо гадко ухмыльнулся.       — В прошлый раз ты не был таким злым.       Внезапный порыв — бросить меч острием прямо в его мерзкое лицо — Иван задушил силой воли, поскольку меч он всё-таки вонзил в пол. Он понимал, что будет слушать слюнявый бред старика ровно до тех пор, пока не прояснит ситуацию, а раз так…       — Змея, иди сюда, — сказал он монотонно, глядя прямо в смешливые глаза Яо.       Названная выскочила быстрее, чем ожидал Брагинский.       — Хозяин! — Пропела Змея, бросившись на шею Ивану с поцелуями буквально из ниоткуда. Телосложение она однозначно взяла у Шехрине, он не мог не узнать эти изгибы: внушительная грудь и выделяющаяся талия, не слишком тонкая, но хорошо обрамлённая платьем персиковым платьем жуйюнь. Не то чтобы Брагинский в этом разбирался, но пару умных слов в публичном доме заучил. У подола юбки иронично были вышиты серебряными нитками змейки, которых трудно было заметить, если не приглядываться к её образу. Копну вороных волос она теперь носила собранной в высокий хвост, в нынешнем лице не было недостатков — впрочем, как и всегда. Змея никогда не брала что-то изувеченное или даже слегка испорченное. Наконец она отодвинулась от Брагинского и предано посмотрела ему в глазах с милой улыбкой, однако он был разозлён так сильно, что проигнорировал её робкие попытки остудить повисший в воздухе накал.       — Говорю сразу, — жёстким голосом чеканил Иван, — тебе платить не собираюсь, разгребай кашу, которую заварила, своими силами. Тебе мало лиц? Где ты вот этим собралась пользоваться? — Прошипел он, прищурившись. — Всё гребёшь, а грани не знаешь?       Змея ответила так быстро, покорно и красноречиво, что Иван едва не распсиховался сызнова.       — Я всё поняла, хозяин. За причинённые неудобства я прошу прощения, — она учтиво поклонилась, положив руку на сердце. — Я поступила необдуманно.       Девушка по-лебединому повернулась к Яо, и тот невольно вздрогнул: улыбка её была жуткой и зловещей, не предвещающей ничего хорошего. Она раскинула руки в стороны и громко декларировала:       — Господин! Мы снова встретились, но вы не узнаёте меня, верно?       Девушка медленно двинулась навстречу Яо, и тот почувствовал кое-что знакомое — к нему стал подкрадываться тигр.       — Это что ещё за выходки? — Брезгливо прошипел он, стараясь отвращением выместить нарастающий испуг.       — Неужто не узнаёте меня? — Змея искренне. — А ведь та ночь была так хороша… Быть может, другое лицо поможет Вам вспомнить?       Острыми ногтями она впилась в кожу под нижней челюстью и сорвала её рывком: Брагинскому достаточно было созерцать её спину и увидеть окровавленные ошмётки в пальцах, чтобы знать, как выглядело это со стороны Яо. Прежде Иван не видел, чтобы его полные надменности глаза расширялись от разворачивающегося перед ним ужаса. Мужчина будто окаменел и был не способен двигаться, его руки похолодели, а речь оказалась позабыта.        — Но хозяин запретил мне им пользоваться, — продолжала Змея, подкрадываясь к Яо на цыпочках, — что же нам с вам делать? Может, у вас имеются иные предпочтения? Ну же, желайте!       Она подбиралась степенно, точно готовящаяся к прыжку гадюка.       — А где другая гадина ползучая? — Шёпотом спросил Тархан у Ивана, положив ладони ему на напряжённые плечи.       Брагинский сунул руку в ворот нижней рубахи и выудил маленькую змейку, ни капли не поменявшуюся с тех пор, как Тархан подарил её ему. Та замерла в оцепенении, но, заприметив знакомые хозяйские лица, обвилась вокруг запястья Ивана и глядела выжидающе. Тархан ткнул полоза — пригретого и сонного — пальцем в мордочку, Шехрине слегка его погладила по головке: таким он был хорошеньким и безобидным. Внезапно раздался шум разбившейся вазы, из-за которого Брагинский вздрогнул, и он, Тархан и Шехрине разом обратили взгляд в нужную сторону: Змея замерла в нескольких шагах от Яо, он сам же лежал на полу у опрокинутого столика в ореоле острых осколков. Не иначе поскользнулся на подолах своей тучной выходной одежды.       — Хозяин, — голос Змеи переливался мелодичным звоном, она не поворачивалась, — у него не стоит, что делать?       Тархан прыснул в кулак.       — И что дальше? — Спросил Брагинский вызывающим тоном. — Просишь помочь тебе?       Змея ответила миролюбиво:       — Нет.       Какое бы лицо не было на ней, она сняла его и тут же спрятала за пазухой.       — Просто… Сделка не состоялась, — Змея повернулась китайской писаной красавицей, улыбка её была натянута в проявлении вежливости. — Прошу простить мою некомпетентность.       Иван посмотрел на рапластавшийся на полу ворох одежды. Что ж, получилось убедительнее, чем он ожидал, полагая, что Змея вероломная и непредсказуемая достаточно для того, чтобы пойти до конца прямо у всех на глазах.       — Этого достаточно.       Этого должно быть достаточно, верно?       Голова начала раскалываться, а к его горлу подступил комок тошноты, сглотнуть который не поучилось. На лбу выступила болезненная испарина, и вопрос Шехрине не свойственным ей обеспокоенным голосом подточил последние капли сил в теле Ивана:       — Ты весь побледнел, — тёплые кончики её пальцев нежно прикоснулись к его щеке, — всё хорошо?       По правде сказать, он чувствовал безграничную усталость так, будто оказался погребён под снежной лавиной, придавленный её по рукам и ногам. Брагинский улыбнулся девушке вымученно, и хотел бы даже промолчать: у него не осталось никакого настроения ко дню, сиреневый рассвет которого только-только занимался, но всё-таки… Его стоило хотя бы попытаться воссоздать.       — Я боюсь эту бабайку, — его голос скрипел так, словно он задыхался, — так что сегодня буду спать с тобой.       Вдруг Тархан направился к Яо и скомандовал:       — Всё, идите отсюда. Деда я оттащу сам, — он хитро ухмыльнулся, обернувшись, — обещаю, все лестницы и пороги соберу.       Змея проводила Ивана и Шехрине сдержанным и изящным поклоном, который мог бы вызвать зависть многих заучек местного этикета. Вернув девушке меч, Брагинский поплёлся за ней на ватных ногам, чувствуя, как каждый шаг отдаётся приливом боли прямо в голову. В одном он был уверен наверняка: если вдруг примет горизонтальное положение, то точно не сможет встать ближайшие несколько часов. Он шёл за Шехрине вечность, или, быть может, всего лишь несколько минут — размышлять о чём-либо ему было трудно. Коридоры, двери и декор сменялись вокруг, сливаясь в одно большое размазанное пятно, пока они не оказались на пороге комнаты Шехрине. Он подхватил её сзади за талию, не упустив возможности провести ладонями по её телу, на что она лишь ойкнула, резво скинул сапоги и, решительно пройдя в спальную часть, повалился на постель вместе с ней. Она была такой тёплой и так приятно пахла, что морщинки на его лбу разгладились и дыхание стало умиротворённым и тихим практически сразу. Девушка не двигалась какое-то время, боясь спугнуть его сон и руки на своём животе, но вот, наконец, повернулась. Рассмотрела его подрагивающие белёсые ресницы, сетку вен на веках, шероховатые губы и немного — в самый раз — проступающие скулы. Шехрине разглядывала его лицо и улыбалась, совершенно этого не замечая.       Её молчаливая тайная мечта сбылась.       Он, очевидно, едва ли понимал её. Она, разумеется, тоже понимала его со скрипом. Мир Ивана был широк настолько, насколько хватало зрения: он не заканчивался, иди по нему хоть целые дни и ночи — конца и края не видать. Мир Шехрине ограничивался стенами палатки, предоставленной ей комнаты, где она, окружённая со всех сторон стенами, чувствовала облегчение, единение и безопасность. Но она ему не завидовала, всего лишь в самом деле не могла понять одного: зачем было постоянно лезть на рожон везде, где бы не находился, зная, что в лучшем случае даже благодарности не последует? А в худшем изобьют и выбросят в канаву. Она вспоминала те далёкие годы, когда они вместе сидели в тенях деревьев и высокой травы запуганными зайцами, втянув головы и затаившись, задержав дыхание с одной мыслью на двоих: «Поскорее бы гнев хана прошёл». Он смотрел себе под ноги, ковырялся в пыли и лишний раз старался не говорить, а она смело оглядывалась по сторонам, поскольку знала поимённо всех, кого им не нужно встречать.       Теперь он себе под ноги не смотрел никогда, и в прямом взгляде у него было одно ослиное упрямство.       Зачем было беспрестанно вызывать на себя гнев врага, зная, что царство его, как и все прочие, всё равно падёт в пепле истории? Несусветная глупость. Все царства умрут и трупы их однажды поплывут по реке один за другим — Бат-Эрдэнэ не исключение. И когда Иван так спокойно сопел рядом с Шехрине, она с головой окуналась в прошлое, по которому, бывало, беззастенчиво скучала, и потому переставала мысленно бранить парня. Она невесомыми касаниями дотрагивалась до его носа, губ и висков, ласково перебирала пальцами пряди его светлых волос, сжимала его замёрзшие руки своими — горячими и сухими, — трепетала, вернув их обратно на свою талию. Любовалась его лицом с несомненно прекрасной бледноватостью, открытым лбом, светлыми бровями и на зависть пушистыми ресницами. В её глазах у него не было и единого несовершенства, или же она упорно отказывалась их видеть. Зарывшись в объятиях Брагинского, Шехрине уснула, вдыхая его запах — тонкий оттенок чуть пыльного прохладного леса, растущего густой непролазной зеленью на отдалении от людей. Иван пробудился через несколько часов после того, как Шехрине отдалась сновидениям, найдя покой у его груди, и поначалу очень удивился незнакомым очертаниям представшим перед ним картины. Но через пару мгновений недавние воспоминания заструились в его памяти, окончательно привели его в чувство и породили одинокий тяжелый выдох. Он приподнялся в постели аккуратно и медленно, стараясь как можно осторожнее двигаться под её весом, прислонился к спинке кровати и откинул голову назад. Девушка лежала прямо под его рукой, обнимая за ноги; он ласково погладил Шехрине по воздушным гладким волосам, отбросил пышные кудри в сторону, чтобы жар от них не мешал её безмятежного сну, а сам принялся с любопытством осматривать незнакомую спальню.       Её комната была другим совершенно миром и не отвечала местной китайской моде: очевидно, многое Шехрине переделала под свой вкус, превратив выделенное ей пространство именно в то место, которое она могла бы считать собственным. Она, очевидно, любила цветовую палитру синих, фиолетовых и нежных голубых оттенков, отчего её покои напоминали не то берег лазурного моря в ясную ночь, не то шкатулку с драгоценностями из сапфира, лазурита и бирюзы. Полупрозрачный балдахин был обшит созвездиями из серебряных нитей, тёмно-синее постельное бельё струилось под ладонями приятной шелковистостью с маленькими вкраплениями сверкающих звёздочек. Полы были устелены коврами пастельной голубой окраски. Повсюду были развешаны стеклянные подвески в форме полумесяцев, четырёхконечных звёзд и самая большая — по форме полной луны — висела посреди комнаты под светильником. Все они колыхались и издавали приятный мелодичный звук, когда в раскрытое окно захаживал ветер. Цветы, свежие и полностью распустившиеся, в разных углах комнаты и те имели пурпурный оттенок.       Иван едва шею не свернул, рассматривая столь чарующую картину некой таинственности, порождённой задумкой её хозяйки. Своя тесная теперь комната вспоминалась ему не иначе, как унылая и скучная, а впрочем, он лишь иногда ночевал в ней…       — Проснулась? — Пробормотал Иван мягким полушёпотом, усаживая не до конца очнувшуюся от сна Шехрине к себе на бёдра. — Итак, на чём мы там остановились?       Её серые глаза имели сонное выражение непонимания и вместе с тем — вожделения. Девушка обвила его шею и прильнула к нему всем телом на несколько долгих и упоительных минут. Соображала она всё равно быстрее, поэтому Брагинский не собирался давать ей фору. Всё равно лицо её было так близко, что дышать стало трудно, и её ладонь на солнечном сплетении наверняка чувствовала разгоняющееся биение его сердца.       — На том, что ты — никудышный возлюбленный, — промурлыкала девушка, потянувшись к поясу на его талии и прикоснувшись своим лбом к его.        Иван запустил руки в её платье и произнёс рокочущим голосом:       — Значит, сейчас будем это опровергать.        Победитель в их неприличном споре определился легче ожидаемого.       На рассвете следующего дня Брагинский возвращался в свою комнату на ватных ногах, едва ли не по стеночке, опасаясь, что они вот-вот прогнуться в неположенную им сторону. Растрёпанный, помятый и похожий на комок брошенного надолго тряпья он радовался, что ему навстречу не вышло ни одной живой души: впрочем надетая наспех одежда скрывала новые синяки и царапины, получать которые было одно удовольствие. Мышцы изнывали от боли и перенапряжения так, будто он от заката до восхода тренировался с Ганбаатаром, а не проводил время со вполне любимой и желанной девушкой. Желудок заурчал жалобно и протяжно, наверное, уже в десятый раз, губы и язык распухли не столько от недостатка воды, сколько от продолжительных поцелуев.  Если бы каждая его ссора с Шехрине заканчивалась подобным образом, он был готов ругаться с ней хоть каждый день — столь страстную девушку было грех не изводить.       В своей комнате Иван привык созерцать исключительно личный зверинец: Змею и Полоза, неизменно забившимся в противоположные углы, а также пухлого белого голубя, гнездо из обрезков ткани которого он смастерил прямо на прикроватном столике. Сворованный пугливый птенчик давно превратился в ручную окрепшую птицу, что жила на его счету припеваючи, всячески обласканная и залюбленная хозяином. Поэтому увидеть Тархана, вольготно качающегося на стуле за его письменным столом и жующего булочки с мясными котлетами, Иван, мягко говоря, не ожидал.       — О, смотрите, кто выполз! — Ухмыльнулся Тархан, в глазах у него плясали черти. — Ну как оно?       Брагинский сдавленно рассмеялся.       — Я стою на ногах? Стою. А кое-кто даже с постели подняться не смог.       Тархан громко расхохотался и едва не подавился кусками еды во рту.       — Пожалеть её?       Иван неопределённо повёл плечами и хмыкнул.       — Служанок.       Булки пришлись очень кстати: одной вполне хватило для того, чтобы заглушить рокочущий в животе голод — он повалился на свою кровать, жадно и с упоением прожёвывая божественное на вкус мясо. Затем сбросил сапоги и распластался в постели, утонув в мягкой перине, но вдруг резко оторвал голову от подушки и спросил:       — Так, а ты здесь что делаешь?       — Читаю, а что? — Не моргнув и глазом ответил Тархан и потряс книгой в руке.       — Ладно, — согласился Брагинский и вновь уткнулся щекой в подушку.              Уже вечером они вдвоём сидели на кухонной лавке, нежась в покое сумерек, и пока Иван со зверским аппетитом поглощал глубокую миску риса с говядиной, грибами и бамбуком, Тархан рядом всхлипывал от распирающего его смеха. Он ещё пока не сказал ни слова, но украдкой хохотал от того, что творилось в его голове — Брагинский часто созерцал подобную картину. Все мысли Тархана, должно быть, носили уничижительный и иронический характер на грани оскорблений, и всё же, они веселили его настолько, что он двух слов связать не мог. И какая Ивану разница, что он там снова напридумывал, когда сам Брагинский сидел хорошенько вымытый, в свежей одежде, поедающий вкуснейшее блюдо? Впрочем с голодухи постная каша безумно…       — Ладно, признавайся, — наконец выдавил Тархан сиплым голосом, — сколько вышло?       Иван хитро усмехнулся, ожидавший более бесстыдных вопросов, и сказал с набитым ртом:              — Во всём, что длится дольше трёх раундов, поможет только Бог.       Тархан ржал так сильно, согнувшись на лавке, что по его лицу потекли слёзы и сопли, мышцы на животе заныли от напряжения, и всё же он процедил:       — Помог, получается?        Брагинский пожал плечами.       — Помог, получается.       Тут Тархан рассмеялся в голос пуще прежнего, повалившись набок и привлекая внимание суетившихся неподалёку поваров и служанок: гоготал он от души, словно Иван рассказывал ему невероятно смешную и поучительную историю. Но Тархан поперхнулся слюной и поспешно закрыл рот ладонью, когда в поле его зрения вплыла Шехрине в плотном перламутровом платье с закрытой шеей: девушка хоть и шла своей обычной походной, губы её были крепко сжаты. Она быстро оценила обстановку, закатила глаза и смахнула со стола парочку булочек на пару, ещё горячих и мягких, вместе с порцией дымящегося мяса. Садиться Шехрине не стала, но облокотилась о перила террасы прямо напротив парней, поэтому Иван спросил с глумливой улыбкой и нескрываемой иронией:       — Присядешь?       — Воздержусь, — холодно и злобно выплюнула Шехрине. — А ты может встанешь? — Спросила тут же язвительно.       — Воздержусь, — ответил Брагинский гораздо более ласковым тоном, нежели она.       Его мягкость сгладила её острые разящие слова: в следующий миг она расслабила насупленное лицо и предпочла поесть в спокойствии. А всё спокойное и мирное Тархану было чуждо.       — Кстати, не знаю, в курсе ли вы, — он состроил скептическое и вместе с тем насмешливое лицо, — да что я спрашиваю, конечно нет! — но дед уж который день носа из главных покоев не кажет! Так что, Ванёк, — он похлопал по плечу друга так, словно забивал гвозди молотком, — тебе отдельная благодарность, поэтому Змею выпускай чаще!       — Странный он, — Шехрине вздёрнула подбородок, — вот это умение Змеи менять лица мне очень понравилось.       Иван вперил в девушку долгий пытливый взгляд, в котором читалось стойкое: «Не может быть». Она выразительно приподняла брови, как бы в подтверждение его догадки, и медленно наклонила голову вбок. Тархан, довольный разожжённым огнём, вновь стал задыхаться от хохота.       — Ты в таком отчаянии, что уже на животных позарилась? — Ровным голосом поинтересовался Иван, не ожидая худшего, поскольку оно уже произошло. — Ты в курсе, что через неё ты переспала с дедом?       — А ты через меня — с Эрдэнэ? — Передразнила Шехрине похожим голосом.       Оба картинно скривились и зафукали, а Тархан рядом опустился на колени с визгом и похрюкиванием, цепляясь за лавку. Он размазывал слёзы по красному лицу, задыхаясь, жаловался на больной живот и не мог поднять глаз ни на одного из них. Шехрине и Иван спокойно доели добытую еду, дождались, пока Тархан успокоится, чтобы, очевидно, сразить его новыми гранями ехидства.       — Так, — Брагинский деловито вытянул ноги и закинул щиколотку на щиколотку, — о чём мы там спорили?       — Бордель! — Торжественно и громко объявил вскочивший Тархан, от чего повара неподалёку подавились. — Спорили на бордель!       Потянулись дни, наполненные бесстыдством для одних, зрелищами — для вторых, и Ганбаатара принуждением затягивали то на одну сторону, то на другую. Лето дышало увесистой влажностью, тёплыми дождями и налитой изумрудным цветом зеленью, что способствовало прогулкам и разговорам до самого утра. Где-то в дальнем углу сознания Ивана, покрытым паутиной, копошился замученный червяк недоверия, изредка подававший едкий голосок и напоминавший, что Брагинский десятикратно повинен в свободном образе жизни, который тот ведёт. Червяк копошился и напоминал, что Иван забыл о своём доме, забыл о своём народе и сёстрах, что совести у него нет — дышать полной грудью и каждый день проживать так, как хочется, да ещё и якшаться с сыновьями врагов. Брагинский, находясь во вполне здравом уме, окидывал это чувство вины скептическим взглядом: оно было иррациональным, не несло смысла и призвано было не то разжигать в нём недовольство, не то просто действовать на нервы. Убей он Бат-Эрдэнэ по-тихому — это не принесло бы ощутимой пользы и не поколебало власть, а устраивать резню среди людей — выбор и того хуже. Иван не желал крови на руках больше той, что уже есть, поэтому быстро расправлялся с внутренними упрёками и спешил воссоединяться с компанией: одиночество способствовало негативному ощущению, а тепло людей рядом смывало его подчистую. Ближе к осени случилось радостное событие: за обедом объявили о прибытии важных гостей из Византии, среди которых Иван молниеносно отыскал широкоплечего, высокого мужчину с вихрящимися кудрями и загорелой позолоченной кожей; парнишка сверлил ему затылок несколько томительных минут, прежде чем Константин отыскал его взглядом на крышах парадной части дворца и коротко махнул рукой. Они счастливо встретились после необходимых официальных церемоний в одном из павильонов на свежем воздухе, и у Тархана, наблюдавшего эту картину, зубы свело от её слащавости.        От того, вероятно, что у самого не было ни одного заботливого и искреннего учителя.       Шумное поведение воспитанника, громко и восторженно пытавшегося вывалить на него сразу несколько лет наиболее интересных историй, привлекало внимание Константина, но согревало сердце: он, стало быть, хорошо ест и пьёт, одет и обут, и ничем не обижен. И всё-таки должно было напомнить ему о важных вещах.       — Не забывай, ты в гостях, — певучим голосом говорил Константин, удерживая Ивана мёртвой хваткой одной рукой, — а в гостях надлежит вести себя прилично и благовоспитанно.        Тархан закатил глаза, чувствуя, как внутри разгорается огонь негодования в отношении этого наивного и глупого мужчины. Но Иван не дал ему и рта раскрыть:       — Какие гости, — он отвечал с ворчанием, пытаясь вывернуться из крепких объятий учителя, — в гости приходят по приглашению, а меня притащили в эту дыру силком! Так что нет никакой причины вести себя пристойно в этой богадельне! Не хочу и не буду!       Наконец он вырвался и встал ближе к Тархану, дабы Константин снова не взял его в свои тиски. Не то чтобы мужчина собирался это делать: он усмехнулся с весёлой улыбкой, сложил руки на груди и опёрся о перила.       — Вот же противный мальчишка, — заключил Константин, — к тому же — жуткий хулиган и бездельник.       Это не было похоже на ругань вообще: столько доброты и милосердия к проявлению очевидно неодобряемых им черт было удивительно.       — Ого, — скучающим и провоцирующим голосом протянул Тархан, подпирая голову рукой, — я думал, ты сейчас раскричишься и начнёшь мораль читать.       Ивана не удивила наглость друга, что не постеснялся беспардонно обращаться к его уважаемому учителю на ты. Напротив, стоило бить тревогу, прояви Тархан хотя бы каплю учтивости, ожидаемую при первой встрече.       — Думаешь, я хоть одно здешнее правило поставлю выше интересов моего сына?       Мужчина улыбался безобидно, добродушно… Но было в этой улыбке что-то настораживающее, что-то сродни декоративного ножа в красивом чехле, сталь которого неожиданным образом оказывается смертельно заточенной.       — Это многое объясняет, — отмахнулся Тархан как от Константина, так и от гулявших в голове странных мыслей. — Я думал, он просто дурачок, а теперь вижу, что это просто семейное.       — Эй, я вообще-то тут стою, — фыркнул Брагинский.       Тархан хмыкнул, схватил его за шею и, прижав к себе, стал лохматить кулаком волосы, приговаривая:       — А ты и рад уши пригреть, да?!       Сердце Константина радовалось от того, что на стороне Ивана был столь разборчивый и придирчивый друг, похожий на осторожного воробушка. Мальчишки верещали в два громких голоса, упирались каждый в своей позиции: Брагинский — в попытке освободиться, Тархан — в стремлении удержать его. Константин отшатнулся в сторону с улыбкой, дабы не попасть под горячую руку, и, облокотившись о перила, стал молча наблюдать. Волосы составляли отдельную статью ненависти в жизни Ивана: сколько мучений он, стиснув зубы, пережил и продолжал переживать, пока намывал, полоскал, расчёсывал и распутывал свою во всех смыслах шикарную шевелюру, и так по кругу денно и нощно — трудно было передать словами. Орудовать мечом было не так сложно, как самым простецким гребнем, поэтому действиям гогочущего друга он был не рад от слова вообще. Мысль о колтунах мотивировала его сильнее удушающего локтя на шее. Наконец он, извернувшись, схватил Тархана за одежду на спине и резким рывком повалил на пол вперёд, только ноги свистнули в воздухе. И пока тот хохотал над вспыльчивостью Ивана, Брагинский, тяжело дыша, слегка пригладил растрёпанные пряди.       — И куда делся тот молчаливый парень? — Мечтательно спросил Константин, глядя на него с мягкостью и принятием.       — Умер в пустыне, — впопыхах бросил Иван, поправляя одежду. — Разочарован?       — Нисколько! Просто это… так интересно. Я рад, что с тобой всё хорошо, — Константин приблизился к воспитаннику и потрепал его по макушке легонько, с крохой азартной усмешки, прекрасно зная, что ему это не по нраву.       С приездом Константина Брагинскому даже дышать стало легче: он был абсолютно уверен в том, что ничего неприличного, подозрительного или оскорбительного ни Яо, ни Бат-Эрдэнэ не выкинут, а потому во дворце можно было задерживаться немного дольше запланированного. Иван в няньке не нуждался, тем более, что у Константина имелись свои проблемы, решение которых требовало его полного внимания и сосредоточения. Он стал чаще ошиваться в лабиринтах коридоров и пропадать на полянках вылизанных до безупречности садов, подтягивая за собой друзей и, к общему неудовольствию, встречая Данжууара и Нарангерела каждый раз в сопровождении разных людей соответствующей наружности. Обе стороны разумеется показательно фукали, морщились и шептались, прикрывшись объёмными рукавами одежд. Однако заговоривший с врагом первый определённо проиграет, так как покажет себя не выдержавшим давления слабаком — это негласное правило было известно им всем. И, как оказалось, более Ивана, Ганбаатара и Шехрине тех двоих не мог на дух выносить Тархан.       Как-то раз вчетвером играли в настольные игры в поросшей сорняком беседке, никого не трогали и, разумеется, видеть никого не хотели. Тархан издали завидел братьев, нахмурился так, что его лицо почернело, и Брагинский ощутил резкую перемену в нём в ту же секунду. Тархан стал как никогда серьёзным — это всегда плохо заканчивалось — и, сжав Ивана рукой за шею тисками, повернул его голову за подбородок по направлению созерцаемой парочки; затем не ослабляя хватки, заговорил о Данжууре невозмутимым ледяным голосом у его уха:       — Посмотри внимательно на это тупое не обременённое думами лицо. Ну, оно допустим не всегда такое, умишко определённый в этой голове имеется. Однако любого можно свести с ума, главное подгадать хороший момент и оказаться рядом. Дальше — начать утверждать, что ему было ужасно плохо, даже если ничего такого в его жизни не происходило. И спустя время, он поверит в то, что ему действительно было невыносимо плохо. Он будет удивляться, как пережил эту несправедливость, этот гнёт. Все мы в принципе склонны верить в то, что нам выгодно, а не в то, что происходило в действительности. Если наша цель полагает, что, примеряя на себя личину жертвы, страдальца, обиженного, оскорблённого и далее и далее, она получит выгоду, то она так и будет поступать.       Он вдруг просиял, Ганбаатар упорно делал вид, что не замечает этого опасного блеска.       — Сам я, конечно, — пел Тархан с убийственной улыбкой душителя, — такое провернуть уже не смогу: точка отсчёта у нас в сегодняшнем дне, а отношения между нами сами знаешь какие. Но это не беда. Не все же вокруг люди вымерли, верно?       Брагинский сдавленно кивнул, вспомнив похожих на кучку бандитов сопровождающих Данжуура.       — Запоминай: не пройдёт с этого дня двух месяцев, как он возненавидит Эрдэнэ так сильно, как ты никогда не сможешь. Он просто ещё не знает, как сильно его ненавидит. И ещё будет нам поддакивать. Мне поддакивать.       Вдруг Тархан снова разительно переменился и зашипел, едва ли не давясь ядовитыми словами:       — Чтобы обеим сукам жизнь мёдом тут не была.       В подобные моменты он пугал не на шутку: его гениальный испещрённый думами ум в самом деле работал по каким-то неясным Ивану законам, обычными его измышления никогда не были. У Брагинского мурашки побежали по затылку, и эту едва заметную перемену Тархан учуял, как голодный лесной зверь чует запах крови своей раненой добычи.       — Не надо говорить, что вот у тебя-то точно такого не будет, что твои сёстры и братья не такие, — рука Тархана сомкнулась на шее Брагинского сильнее, от чего последний вцепился в неё крепче. — Чем ты отличаешься? Все мы такие. Знаешь, что один из наших братьев сделал с нашими сёстрами?       Усмехнулся он сардонически, в уголках глаз скопились слёзы тоски.       — Эрдэнэ его, конечно убил…       — Тархан, не надо, — сквозь зубы процедил Ганбаатар, смотря на брата с ранящим беспокойством.       — Надо, — сердито огрызнулся Тархан, — пусть слушает в оба уха и мотает на ус.       Предупреждение Ганбаатара не возымело эффекта, и спасти Брагинского никто не мог. А Шехрине была с ним согласна.       — Так вот, — Тархан отпустил было Ивана, но тут же грубо схватил его за грудки и притянул ближе упирающегося парня, — твои «братья» предадут тебя и пустят по кругу, как последнюю портовую шлюху, без зазрения совести по таким глупым причинам, которые ты ни в здравом уме, ни в безумии предположить не сможешь, а твои «сёстры» собственноручно подадут тебя яд и будут смотреть, как ты захлёбываешься кровью, ровно потому же. Серьёзно считаешь, что ты у нас особенный? Что такие истории — не про тебя? — Надменно закончил он.       Наконец пальцы Тархана ослабели, в глазах промелькнули замешательство и горечь, будто бы он задумался о том, что говорит, и стал жалеть об этом.       — Если хочешь жить, тебе бы лучше уяснить это.       Яростно оттолкнув Брагинского в сторону, Тархан быстрым шагом промаршировал к ближайшей двери и, раскрыв её настежь, скрылся в тёмном коридоре. Если бы не Ганбаатар, Иван собрал бы весь гравий под ногами оголёнными ладонями: он едва не повалился вниз, запнувшись о свою же ногу, пребывая в полном оцепенении. Окончательно найдя опору в своих двоих и уставившись на землю, Брагинский понял, что слова Тархана всё ещё раздаются в ушах громоподобным эхом, бушуют в голове грозовой бурей. Это было очень больно и обидно — то, как Тархан с ним разговаривал, — однако Иван промолчал, сколько бы не хотел узнать у Ганбаатара причину резких перепадов настроения друга. Покосившись на Ганбаатара сразу уяснил по выражению его лица, что он также не горел желанием объясняться. После показательно выступления Тархан не высовывал носа из своей комнаты несколько дней, а Брагинский бродил по дворцу в удручённом состоянии, словно бы в эмоциональном взрыве друга была его вина. Рядом ошивался Ганбаатар, и молчать вместе с ним было весьма комфортно — тишина между ними имела успокаивающий эффект для обоих. Они подкармливали злых кусачих уток на берегу искусственного садового озера, когда оба услышали издевательское:       — Что, подсосок оставил тебя? Скучаешь?        Настроение у Ивана было паршивое, но когда на глаза попался Данжуур с самодовольной и высокомерной ухмылкой, почувствовал, что оно вовсе опустилось на дно вонючего болота. Насупившись, он обратился к Данжууру, стоявшему на мосту, с предупреждением:       — Слушай, иди своей дорогой. Тебе заняться нечем?       — А то что? — Передразнил Данжуур писклявым голосом. — Убьёшь меня? Да у тебя кишка тонка!       Глаза Ивана опасно сузились, на глаза легла мрачная тень.       — Уверен? — Сердито поинтересовался Брагинский.        Гневная досада забурлила внутри него лишь от созерцания напыщенного выражения лица Данжуура. Что бы не сказал Брагинский — так или иначе будет повёрнуто против него…       — Уверен! — Гаркнул с широкой улыбкой Данжуур.       — Тогда не уворачивайся!       Иван не намерен был отступать от витавшего в воздухе оскорбления и, таким образом, навлекать на себя ещё больший бессмысленный трёп, от которого кружилась голова, со стороны Данжуура. Брагинский рывком обнажил меч левой рукой, в правой у него сверкнул в солнечных лучах нож, и, не выжидая больше ни мгновения, бросился к Данжууру.        Их разделяло каких-то тридцать шагов, и это расстояние Иван сокращал стремительно.       Улыбка Данжуура, кривозубая и уродливая, таяла ещё быстрее.        Десять шагов.       Он заставлял себя стоять на месте недюжинным усилием воли, хотя всё естество молило его отступить и бежать как можно дальше: от человека, глаза которого горели яростным фиолетовым пламенем, непозволительной роскошью было ожидать милости. И всё-таки Данжуур отпрыгнул в сторону прежде, чем Иван, подскочив на мостовом ограждении, со свистом разрубил скамью, точна та была сладким и мягким десертом. Затем Брагинский неудачно — будь у Данжуура больше мозгов, он бы воспользовался отсутствием равновесия в его искривлённой стойке — сделал выпад ножом на развороте; лезвие прошлось у лица монгола на расстоянии ладони, и будь в руке у него кинжал, он достиг бы цели. Но Данжуур не планировал сдаваться, он припустил, что было мочи сквозь аккуратно стриженные кусты и цветники, к одному из зданий дворцового комплекса, а Иван последовал за ним стремительным шагом, не желая тратить драгоценные силы на бег. Данжуур всё бежал и бежал загоняемым гончей диким зверем, воровато оглядываясь назад, и каждый раз убеждаясь в неминуемости решимости того, кого презирал даже сильнее обслуги. Брагинский же твёрдо знал одно: задержись он хоть на мгновение, изо рта младшего монгольского хана польются помои, потому никакие методы убеждения, кроме приставленного к горлу меча, не сработают. Тем более меч на боку Данжуура глухо и провоцирующе хлопал его по бедру, и это противоречие ещё больше выводило Брагинского из себя.       — Почему ты убегаешь? Неужели ты меня боишься? — Прокричал Иван голосом, явно исходившим из его горла, но которого он не узнавал. — Разве я не жалкий слабак?       Данжуур остановился у двери, развернулся и как-то нервно и заискивающе рассмеялся. Глаза его метались в поисках помощников или тяжёлых предметов, но ни тех, ни других он не находил: слуги в панике разбежались, а в пустых павильонах нечем было поживиться. Он отвлёкся, казалось, всего лишь на парочку жалких мгновений (так ли это было?), и вот Иван Брагинский вырос перед ним бледной устрашающей тенью.  Он замахнулся и кулак правой руки прошил дверь насквозь.       К чести Ивана, дверь эта была хлипкой, старой и использовалась одними лишь слугами, но для устрашения Данжуура её было достаточно. Кожа и костяшки пульсировали болью, несколько щепок наверняка забрались поглубже, тем не менее Брагинский упрямо следил за реакцией неприятеля. О, его демонстрация возымела именно тот эффект, что был ему нужен: Данжуур попятился вбок с расширенными по-европейски глазами, судорожно хватая ртом воздух, и бросился к окну первого этажа, перевалился через подоконник и побежал дальше. Страх, видимо, не позволял зародиться простой мысли о том, что Иван мог бы зарезать его ещё в тот момент, когда он отшатнулся от пронзившего древесину удара. Брагинский же вытащил руку, стиснув зубы покрепче, и направился за своей не самой умной добычей вглубь дворца.       Он просил Данжуура не убегать, спрашивал, почему тот так напуган и где хочет спрятаться — каждая фраза заканчивалась тем, что все попытки выяснить причину были неудачными. Так они и уши по коридорам и террасам; преследователь и жертва, в одночасье поменявшиеся местами, пока Данжуур не ввалился в тихие покои места, куда Иван ещё ни разу не забредал. Высокие двери он открыл пинком и тут же едва не задохнулся от тяжёлого удушливого воздуха комнаты, наглухо зашторенной и заполненной белым дымом курительных смесей. Большого труда Брагинскому стоило не закашляться, поскольку после погони лёгкие требовали больше кислорода, а сердце в груди заходилось бешеным ритмом.       — Вылезай из-под этой юбки, — потребовал Брагинский с угрозой, обращаясь к Данжууру, упавшему на колени у ног Бат-Эрдэнэ хана.       Столь жалкая картина пробудила в нём шёпот милосердия, упрашивающего развернуться и уйти прочь, оставить Данжуура, как есть — он уже опозорен достаточно. Но всё-таки Иван перевёл взгляд на Бат-Эрдэнэ и, насколько мог бегло посудить, хан пребывал в невменяемом состоянии: его заспанные красные глаза выражали полную прострацию и не фокусировались на вошедшем, и сам он едва ли понимал, кто перед ним стоит.       — Мне нужен только этот, — предупредил Брагинский, не зная, что может выкинуть хан.       Вальяжно растёкшийся по шёлковым подушкам и одеялам Бат-Эрдэнэ в ответ медленно моргнул. Больная улыбка вдруг расплылась по его лицу от уха до уха.       — Давай я убью его, а ты останешься, хорошо? — Игриво поинтересовался Бат-Эрдэнэ заплетающимся языком.       Данжуур не верил своим ушам: его друзья оказались правы…       — Руку убери! — Взревел Брагинский так громко, что Бат-Эрдэнэ и Данжуур вздрогнули одновременно.       Воспользовавшись замешательством обоих, Иван схватил Данжуура за ворот платья и приподнял его рывком так, словно тот ничего не весил. Вес запуганного парня, конечно же, был ощутимым, и рука Брагинского вот-вот готова была пойти ходуном, однако клокотавшая в венах злость на поразительную глупость Данжуура, за которую тот и расплачивался, придавала силы.       — Следующий раз, когда ты откроешь рот в мою сторону, будет последним, — с этими словами Иван швырнул Данжуура в сторону, словно тот был набитым опилками мешком.       После этого он резко развернулся и пошёл прочь, зажав меч под локтем. Из правой руки, не защищённой перчаткой, нужно было вытащить или с тем же успехом выковырять остатки впившихся щепок, обработать спиртом и перевязать — ничего страшного не произошло. Всего лишь прожигающая насквозь боль дышала вместе с ним и отдавалась каждым шагом неприятной волной. Это было выносимо.       Сердце всё равно не унималось и громко билось о рёбра, эхо его стучало в ушах. Воздуха не хватало, как бы глубоко и медленно он не пытался дышать, чтобы успокоиться. Проходя по террасе, неотличимой от десятка точно таких же своих сестёр, Брагинский присел на краю, опустив ноги на зелёную лужайку. Окружающее пространство перед глазами у него чуть поплыло. День был явно неудачным. Или же неудачной была вся прошедшая неделя — катастрофизацией он никогда не занимался, но последовательность невезения наводила на определённые размышления. Чрезмерное проявление отрицательных эмоций высосало из него большую часть жизненных сил. Окажись позади него кровать, он упал на неё в полнейшем беспамятстве, не думая ни о чём. И всё-таки боль слегка приводила Ивана в чувства, заставляя оставаться на ногах. Ободранные костяшки, горевшие от соприкосновения с воздухом, не были такой уж большой проблемой, как нарисовавшийся на некотором отдалении от него с павлиньей помпезностью Яо.       — И долго ты ещё будешь ошиваться здесь и громить мой дворец? — Он прикрыл злобствующее лицо веером. — Когда уберёшься восвояси со своим ханом?       Глаза Ивана противно защипало, он едва ли не задохнулся от проявленной к нему именно этой несправедливости. Но всё же он только протяжно выдохнул. Господь точно наказывал его за все совершённые грехи разом совершенно безжалостно, но Брагинский не желал сгибаться под тяжестью наказания. Терпение — мать добродетели. Сдержанность — страж нравственности. Он потёр переносицу и повернулся к Яо с выражением вымученного отчаяния и агонизирующего отторжения.       — Клянусь я всего миг назад всё ещё думал, что ты умный. Приношу свои извинения. Я ошибался, — голос Брагинского дрожал и срывался от злости, рука его, заведённая за бок, сжимала голое лезвие ножа и полыхала от боли.        Она, эта верная стражница самообладания Ивана, сохраняла его здравый рассудок и держала в сознании, поэтому дальше он заговорил более уверенно, сглотнув застрявший в горле ком:       — Не мог бы ты и дальше делиться своей великолепной вековой мудростью, чтобы я чётко понимал твои интеллектуальные способности и больше их не переоценивал?        Иван отвернулся и сгорбился над изувеченной им же правой рукой, стянул перчатку с другой и принялся выдёргивать те щепки, что поддавались его неуверенным дрожащим пальцам. Яо что-то бубнил и бубнил, как и положено старому ворчливому деду, однако Брагинский не слышал ни звука: в голове и ушах у него грохотал необъяснимый гул, а перед мысленным взором стояли не обременённые разумом лица Данжуура и Бат-Эрдэнэ. Оба вызывали у него рвотный позыв, от которого лоб покрылся холодной испариной. Он бы так и потонул в вязких песках своих спутанных мыслей, если бы в реальность его не вернула рука Константина, мягко опустившаяся на плечо. Слегка рассредоточенный взор Ивана проследовал от полы бежевой туники мужчины, к красному расшитому поясу, закреплённой на плече карминовой тяжёлой мантии и, наконец, оставался на лице. Смазанном и нечётком.        — Что случилось? Почему ты так расстроен? — Обеспокоено спросил Константин.       Брагинский снова уставился на свои ледяные ладони, кое-как сжимавшиеся под командованием разума. Позади Константина выглядывал Ганбаатар, который, вероятно, и привёл его, и не произносил ни слова, хотя выражение лица носило смесь негодования и раздражения. Когда они успели спеться?       — Ничего не случилось, — сдавленно ответил Иван. Константин допытываться не стал.       — Я заберу его, — обратился он к Яо с дружелюбной улыбкой, — наши дела обсудим позже.       Даже когда Брагинский остался один на один со своим наставником, он молчал так, будто воды в рот набрал. Константин не добился ничего своими расспросами.              И на седьмой день недели, полной неудач и расстройства, из дома пришло письмо, которое подкосило Ивана значительно. Из-за него парень обездвижено валялся в постели — не то чтобы она была свежей — в той же одежде, в которой давеча ходил по улице, и застывшим немигающим взглядом упёрся в перевязанную руку перед носом. Вот-вот царство сновидений должно было утянуть его в свои беспросветные глубины и припечатать, наконец, переживания прошедших дней где-нибудь на незаметной окраине сознания. Блаженный сон… Обязан был это сделать после выпитого снотворного. К тому же приглушённая барабанная дробь дождя за окном была сродни колыбельной. Во всяком случае веки Брагинского в самом деле тяжелели, наливаясь свинцом, как вдруг дверь распахнулась с грохотом: на пороге его мрачной конуры появился пышущий энергией Тархан. Такой расслабленный и отдохнувший, без тени прежней злобы, будто бы ничего не случилось.       — Чего разлёгся, Ванёк? — Бодро прогавкал он, процокав каблуками сапог к его постели.       Брагинский не шелохнулся, прикрыл глаза и неразборчиво проворчал:       — Что тебе от меня нужно?        Тархан закатил глаза и сказал с неуместным скептицизмом:       — Всё, хватит дуться, вставай! У нас куча дел!       — Оставь меня, — пролепетал Иван на границе дремоты, — всё равно отвар скоро подействует и я никуда не смогу пойти.       Тархан дёрнулся от возмущения и воскликнул:       — Что? Какой отвар?       Но некому было ответить ему: дыхание Брагинского стало спокойным и едва различимым, утопая в шуме дождя. Трахан чертыхнулся и провернулся вокруг себя, жадно озираясь в поисках того, чего он даже не знал. На письменном столе Ивана валялся мятый аптекарский конвертик, раскрытое письмо и стоял опустошённый стакан. Тархан бесцеремонно схватил листы бумаги и вчитался голодно в ровные строки, и с каждым прочитанным словом напряжённое выражение на его лице таяло подобно льду на солнце. Он посмотрел на Брагинского, сжавшегося на кровати, отложил бумаги с большей осторожностью, нежели брал их и, наконец, поубавил свой пыл.       Значит, Эрна и священник Лучано умерли от чахотки.       Тархан встал у постели Брагинского, раздумывая, что же ему делать. Сам он никогда не был влюблён, что ли? Как тут не посочувствовать. Оставить Ивана не мог, но и не пойти к месту назначенной встречи также не имел возможности…       — Нет уж, — сказал Тархан решительно, — я сказал, что ты пойдёшь со мной. Значит ты пойдёшь со мной.       Целеустремлённость Тархана, чаще применённая далеко не в самое полезное русло, не знала препятствий, если какая-то нездоровая идея забиралась ему в голову. Она помогла ему найти плащ и нацепить его на Ивана, она подсказала ему, что безвольное тело лучше всего водрузить себе на спину, хотя изгаляться для этого пришлось по-страшному. Тархан даже привязал Брагинского к себе поясом, лишь бы тот не шмякнулся назад и не свернул шею; затем он перехватил друга под коленями, убедился, что телесная масса распределена по спине равномерно. На ту сторону груди, к которой свисала светловолосая голова, ему практически сразу посыпались льняные пряди: уж с ними он не мог совладать. Тархан ещё раз задал себе вопрос, а разумно ли это?       Нежелание быть в одиночестве всегда перевешивало любую добродетель.       — Ванёк, ты спишь?               Снова ответа не было, одно едва слышное сопение. Тархан встал, собрался с духом и вместе со своим не самым лёгким грузом направился к боковым воротам дворца — месту, где гарантировано не было лишних глаз. Было странно ощущать прохладу от чужого тела, а не тепло; перед глазами же маячила перевязанная рука. Пару раз нос зачесался как назло, и дверные проёмы заменяли ему пальцы, и, как оказалось, их пористость отлично устраняла зуд. Кто увидел бы, что он творит, покатился бы со смеху. С занятыми обеими руками он был беззащитен и оттого ещё более комичен, так как неизвестная цель не оправдывала средства, коими он к ней пробирался.       Дождь лил из хмурого неба цвета грязного песка как из ведра, повсюду образовались глубокие мутные лужи. Тархан перекатился с носков на пятки и снова на носки, раздражённо выдохнул и уже собрался было нырнуть в завесу холодной воды без зонта, как его остановил низкий гортанный голос:       — Далеко собрался?       Ганбаатар всём своим видом — насупившийся и натянутый, аки струна, — выражал неудовольствие, одетый во всё чёрное, будто вернулся с похорон. Похорон чувства юмора.       — Нет, — огрызнулся Тархан.       Ганбаатар перевёл взгляд на Ивана, затем снова на брата. Брагинский, не отдающий отчёта тому, что с ним делают, явно волновал его поболее Тархана.       — А его зачем тащишь? — Спросил Ганбаатар монотонно, но выглядел так, словно напружиненная змея перед броском.       — А он тоже согласился со мной пойти, — огрызнулся Тархан.       Ганбаатар не намерен был отпускать его.       — Я тебе не верю. Оставь его, — затараторил Ганбаатар. — Давай я с тобой пойду, куда захочешь.       — Не хочу я с тобой идти! — Капризно прикрикнул Тархан. — Чего прицепился? Тебя вообще не спрашивали!       — Значит пойдём все вместе, — резко отрезал Ганбаатар, затем гаркнул в сторону: — Шехрине!       С двумя сразу Тархану не совладать.       Они заставили его отдать Ивана Ганбаатару, ради спокойствия последнего, оба отчихвостили его на чём свет стоит, и он гордо выдержал осуждение Шехрине. Лицо Брагинского было белее мела, узоры венок на тонких веках виднелись слишком уж отчётливо — то был не слишком хороший знак, однако вернуться в его комнату Шехрине и Ганбаатар не могли. Они прекрасно знали, что иначе Тархан закатил бы такой скандал, что сбежался бы весь дворец, а потом снова исчез, оставив их разбираться с последствиями. Не оставалось иного выхода, кроме как пойти с ним, куда бы он не направлялся.       И все вместе они пошли с Тарханом во главе молча, в тишине столь вязкой и оглушительной, что закладывало уши.       Тархан, разумеется, соврал: Ганбаатар не ожидал иного, но после двухчасовой ходьбы окончательно в этом убедился, и всё же не стал устраивать допрос. Мышцы на руках изнывали от усталости, волосы Брагинского липли к лицу не меньше своих, и всё же это было не главной проблемой. Обманчиво тёплый дождь не прекращался, от чего Ганбаатар в относительно короткое время вымок до нитки, земля под ногами превратилась в скользкое месиво, от чего он дополнительно напрягался, стараясь не упасть. Он силился спросить причину, по которой Брагинский спал, как убитый, однако закусил губу, прислушавшись к интуиции.       — Какой бес несёт тебя в такую погоду так далеко? — Спрашивала Шехрине, подбирая вымокшие в грязи и отяжелевшие юбки, то, что крутилось на его языке.       Её хорошенькое фиалковое платье, украшенное изумрудным поясом, очевидно было испорчено — его не спас накинутый на плечи плащ, —, от того она зудела над ухом Тархана сильнее запланированного. Однако Тархан не отвечал ей, но и Шехрине, и Ганбаатар видели, как вздулись вены на его шее от злости и раздражения. На землю преждевременно опустились прохладные сумерки, когда Тархан скомандовал тоном, не терпящим возражений:       — Ждите здесь. Я скоро вернусь.       Не то чтобы Шехрине или Ганбаатар горели желанием идти с ним туда, куда его нёс неизвестный порыв. Они остановились у края очевидно заброшенной деревушки, жуткой в своей пустоте и полуразрушенных домах, из которой хотелось уйти сразу же, как она показалась на горизонте. Шехрине устало опустилась на веранду одной из построек, сгорбилась и потянулась: она не жаловалась из гордости, но её ноги гудели и требовали длительного отдыха. Даже зачаток мысли о том, что нужно будет возвращаться обратно тем же ухабистым и ненадёжным путём на своих двоих, вгоняла в уныние. Ганбаатар тоже не упустил возможности размять кости, предварительно устроив Брагинского на коленях девушки. Он разогнулся и встряхнул руками не без удовольствия, убрал назад липкие мокрые волосы, что раздражали его непомерно всю дорогу, а затем плюхнулся рядом Шехрине, свесив голову.       — Он такой бледный и, — прошептала Шехрине, которая некоторое время рассматривала безжизненное лицо Брагинского, и положила ладонь на лоб Ивана, — горячий.       Она и Ганбаатар вздохнули в унисон.       — Что ему здесь нужно? — Продолжила девушка, обратившись к Ганбаатару.              — Я не знаю, — произнёс он страдальчески, — ты же понимаешь, что он мне не доверяет и ничего не рассказывает.       Его ухо по-звериному дёрнулось к звуку хлюпающих позади прежде, чем он услышал их — это возвращался Тархан с каким-то странным свёртком у ворота. Ганбаатар прорычал сквозь зубы, смотря перед собой:       — Добром не кончится.       Добром и в самом деле не закончилось. После дня, проведённого без собственного согласия под дождём в насквозь промокшей одежде, Иван окончательно сломался, будто деревянная кукла пошла по давно возникшему надрыву, и закономерно слёг с простудой, новость о которой достигла ушей Константина быстрее молнии. Вообще сборище в комнате Ивана, резко оказавшейся очень маленькой для пятерых, в настрое выдалось разношёрстное, от того острая нервозность ощущалась кожей всех присутствующих. Константин сидел на стуле у постели больного, Шехрине, Ганбаатар и Тархан скучковались у стены за его спиной, и мужчина решил разрезать тишину между ними, спросив вкрадчиво и никого не обвиняя:       — И как это произошло?        — Это вот этот вот, — Шехрине кивнула на Тархана, надеясь, что Константин поймёт намёк, — я говорила ему, что он пожалеет, но нет, — пожала плечами, — он же из нас четвертых самый умный.        Тархан злобно зыркнул в сторону Шехрине, однако Константин лишь тяжело вздохнул, всмотревшись в полупрозрачное лицо воспитанника. Уловив странное настроение, он полушёпотом попросил всех удалиться, и поэтому удивлённо наблюдал за Ганбаатаром, выскребшим из самого тёмного угла комнаты комок змей. Он сжал их, шипящих и извивающихся, с яростью в глазах и вышел последним.       Дышать в душной полутёмной комнате стало легче, давление, которое ощущал Константин, рассеялось. Однако полупрозрачный цвет лица воспитанника, огонь лихорадки на щеках и сухой кашель, которым он то и дело давился, напоминали мужчине о нерадостной причине его присутствия подле него. Ночи в болезни всегда были нелёгкими, тянулись медленно и неприятно щекотали нервы, пусть даже какая-то простуда не смогла бы свести целое воплощение в могилу. И всё же Константин сидел с поникшей головой, вперив взгляд в сложенные в замок руки, и беззвучно молился.  Вдруг Иван протяжно выдохнул.        — Я хочу домой, — простонал Брагинский, едва продрав залитые потом глаза.       К вискам всё-таки потекли слёзы.       — Я знаю. Ты поедешь домой, — полушёпотом сказал Константин, помогая Ивану сесть в кровати.       Травяной отвар был горьким на вкус, язык от него повязало, однако Брагинский не сопротивлялся лечению и не капризничал попусту.       — Видимо в гробу, — Иван подавился приступом кашля после выпитого и бухнулся обратно в постель неподъёмным телом.       — Ну, не преувеличивай, — сказал Константин благодушно и укрыл его одеялом. — В назначенное Богом время ты станешь вольным пойти туда, куда пожелаешь, ни на кого не оборачиваясь.       Слова Константина не возымели эффекта, и Брагинский ещё несколько дней провалялся в постели в мрачном и подавленном состоянии, усугубляя подобным настроем болезнь. Он будто плавился льдинкой в кузнечной жаровне, потеряв связность ощущений тела и их интерпретацию разумом, спал круглыми сутками и кое-как ел. В конечном итоге итоге его руки и ноги стали изнывать без движения, кровать пропахла потом, а с волос стал стекать жир. Иван поднялся собственными силами механически, точно то делал не он, поначалу походил на помешанного фанатика: его взгляд ни на чём не концентрировался, однако он намылся докрасна, расчесался как следует и, прокравшись на кухню беззвучной тенью, хорошо поел. Лицо хранило остатки повышенной температуры, и потому сонливость одолевала его куда упорнее ожидаемого, но улечься пластом снова было для него смерти подобно. Потому он затем вылизал всю свою комнату сверху донизу, проветрил её, сменил простыни и перебрал некоторые вещи — в общем, следы болезненного пессимизма были стёрты из его жилища напрочь, точно их и не было вовсе.        Так отдалить их во времени, перетереть в труху и размыть стало проще.       С грузом на душе Иван заключил, что он был слаб, и что есть лишь одно проверенное годами одинокого брождения средство для лечения его уязвимости. Грустно ли, радостно ли — сумасшедшим нужно было быть. С гневом совладать так тяжело: он иссушает подобно высокому летнему солнцу в пустыне, выпивая жизнь, а карту безумия мало что могло переиграть. Да, сумасшедшим быть проще, нежели воспринимать слова и действия близко к сердцу, а потом сжиматься в углу и задаваться вопросами без ответов. Чужая душа в самом деле — потёмки. Из-за Тархана и всепоглощающего ощущения защищённости, которое Иван испытывал рядом с Ганбаатаром и Шехрине, он совершенно забыл о маске лёгкого безумия, уже испробованной в Европе. И то были мягкие неверные и тревожные шаги, дававшиеся сквозь сжатые зубы и внутреннее сопротивление. А если потребуется, стоило быть готовым стать самым сумасшедшим среди сумасшедших.       Это так сложно. Или несложно вообще.       Оправившись от болезни окончательно, Брагинский не придумал ничего лучше, кроме как сбежать из дворца как можно дальше на некоторое время, чтобы освежиться и перевести дух. Чтобы запах лекарств, въевшийся в его нос, перестал мерещиться повсюду, коль скоро об одежде и постели он ловко позаботился. Чтобы просто перестать задыхаться от мыслей, которые наваливались на него гранитными плитами. Думать трезво в четырёх стенах, что сжимали его со всех сторон, было невыносимо трудно. Он собирался у себя в комнате под взглядом наставника, исполненного состраданием к его перипетиям. Константин не мешал и стоял у окна молча. Странно и тяжко было не сочувствовать ученику, не пытаться его утешить, и вместе с тем понимать очевидную истину: маленький мальчик давно повзрослел и теперь ищет смыслы не в родительских советах, а в себе самом.       Брагинский хотел попрощаться кивком головы, но был вынужден задержаться: Константин удержал его жестом и сунул забытый нож ему в сапог; выпрямился и, положив ладони на плечи воспитанника, посмотрел на него с безграничным участием и чуткостью — всё-таки не сдержался.       — Не унывай, — сказал он с тихой напутственной твёрдостью, — не унывай, оступившись один раз, и тут же вставай. И оступившись сотню раз, сто один раз вставай.       Тусклые аметистовые глаза на короткое мгновение замерцали живым пониманием.       Обняв Константина напоследок с отчаянием потерянного ребёнка, Брагинский незаметно покинул дворец тропой прислуги.       Иван не хотел никого видеть и прятался там, где уже давно перестал быть обычным гостем, которого пытались ободрать до последней нитки — в публичном доме. Бордель этот был не самым знаменитым, не самым праздным или роскошным, но всё-таки пользовался широким спросом, поэтому его знания, полученные в ученичестве у Аль-Ифрана, были оценены по достоинству. Спасение красоты лица одной из дорогих и талантливых куртизанок было отплачено возможностью свободно болтаться во внутреннем дворе без дела и без траты денег, и Брагинский пользовался им без зазрения совести. Престарелая хозяйка, женщина ужасно дотошная в расчётах и бойкая, была верна данному слову, и как бы не стремилась заработать на парне дополнительную каплю золота, лишь многозначительно на него посматривала своими маленькими соболиными глазками. Пока привидением ходил по коридорам, он естественным образом привлекал к себе внимание всех, кто его встречал, слушал льющуюся рекой музыку, смех разных тонов, увеселительные разговоры, пытаясь в них раствориться и перестать быть собой. Вновь оказавшись на улице, на дворовой части публичного дома, Иван выдохнул в сумерках с облегчением, будто с плеч свалился тяжкий груз.       Он стал дразнить карпов в пруду, умудряясь гладить их, будто котят: холодные склизские рыбы бесстрашно исследовали его пальцы в поисках еды, которой у него не было, парочку даже получилось поднять над водой. Он их отпускал и выслеживал новых, всё ещё наивных и готовых покуситься на иллюзию корма в его руках. Размышлять, думать и огорчаться не хотелось, голова его была пуста от печалей — и пустота эта была блаженством. Незримые оковы, как он и рассчитывал, остались ровно там, где он их бросил — во дворце Яо. В наполненном зеленью саду он полагал, что будет достаточно слиться с его насыщенным вышколенным цветом — верхняя тёмно-зелёная рубаха и нижняя чёрная в снисходившей ночи вправду делали его практически незаметным за высокими кустарниками, — и всё-таки ищущие не имели возможности не найти его внимания.       — Господин, — пропищала девочка, невысокая запыхавшаяся десятилетка, за его спиной, — Вас ожидают. Прошу, пройдите за мной.       Иван обернулся и посмотрел на девчушку с сомнением, придерживая капюшон на глазах. И всё же ругаться, спорить и тем самым доставлять девчушке проблем не желал, потому последовал за ней покорно, да и ноги, честно говоря, затекли. Они петляли по лабиринтам коридоров, кое-где слышались стоны и шлепки, хохот, проливающийся зазря алкоголь. На четвёртом этаже девочка остановилась у дальней комнаты, отворила дверь и стала удаляться в поклоне. Брагинский следил за ней взглядом, упорно игнорируя полившееся на него приглушённое свечение.       Наконец он обратил взгляд на ту, что стояла внутри.       В середине комнаты, будто подарок на день рождения, стояла она — Шехрине. Она обернулась к нему, махнув гладко уложенными тёмными прядями, от чего колокольчики в её шпильках зазвенели, а теплота во взгляде девушки была встречена настороженно. Жёлтое платье с расшитыми розовыми цветами, малахитового цвета пояс — само воплощение поздней весны, не иначе.  Она всегда была красива, но когда они оставались вдвоём — особенно.       — Боже мой, ты тоже тут! — Иван рассмеялся с натугой невесело. — Неужто Ерден продал тебя сюда? Или бордель так понравился, что теперь тебя отсюда не вытащишь?       Брагиснкий захлопнул за собой дверь и проплыл мимо девушки, увернувшись от касания с ней даже кусочком одежды, тяжело уселся на низкий диванчик у окна и вытянул ноги вперёд. Надежды на то, что столь нарядная и пленительно пахнувшая девушка оставит его, разозлившись на оскорбление, не было.       — Придурок, — Шехрине закатила глаза. — Я здесь давно девочкам макияж делаю…       — Понятно, — ответил Иван, не особенно заинтересованный в причине её пребывания, не отрываясь от созерцания мирно гудевшей вечерней улицы.        Она не церемонилась с ним; казалось, была чуть раздражена, когда поспешно встала у его коленей, помахав пышной юбкой платья прямо у его носа, а затем опустилась прямо на бёдра парня, но ясный взор её оставался спокойным. Иван, наконец, удостоил её ответным взглядом, слегка утомлённым и сосредоточенным, чуть отодвинувшись назад.       — В последние дни тебя так сложно найти во дворце.       Она медленно поднесла ладони к его лицу, словно боялась отпугнуть маленького зверька, плавно откинула капюшон парня назад, пристально глядя в его потемневшие лиловые глаза.       — Злишься? — Спросила она.       — Нет, — безразлично ответил Брагинский.       — Тогда расстроен.       — Тоже нет.       — Не ври, — Шехрине изящно прижала длинные рукава платья к груди одной рукой, продолжая держать другую на его щеке, — всю ночь рыдал, да?       — Нет же! — Иван всё-таки вспыхнул и повысил голос. — Ой, всё! Думай, что хочешь, — возмущенно фыркнул он.        — Правильный ответ, — девушка кивнула удовлетворённо и опустила руку ниже, на шею, а затем на его грудь.       «Правильный ответ?» — эхом прокатилось в голове Брагинского, который наблюдал за её плавными движениями, чувствуя, как начинают гореть уши и щёки.       — Какой смысл переживать о мнении окружающих, которые всё равно не видят тебя?       Он не понимал значения её действий: теперь она ластилась по-кошачьи с одурманивающей улыбкой и прижималась к нему всё теснее. Однако Иван не желал сдаваться и ложиться на лопатки, как она того хотела — он и так слишком часто поддавался её играм.       — Ты в чужой жизни — лишь сон, который любой строит из своей прихоти, — наконец она чуть-чуть отодвинулась и облокотилась на подоконник. — Хочется кому-то думать, что ты слабый — хоть в лепёшку расшибись, иначе не будет, — она задумчиво посмотрела вдаль с хитрой улыбкой, — поэтому мне не понять твоих переживаний.        Казалось, её мысль была окончена, но Иван и рта раскрыть не успел, как она перебила его со снисходительной усмешкой:       — И не надо оскорбляться от того, что там Тархан наговорил. Когда ты отворачиваешься, у него такая страшная рожа, что ею впору детей пугать.       — Когда ты отворачиваешься, у меня выражение лица не лучше, — сердито сказал Иван.       — Какое? — Девушка насмешливо прыснула. — Выражение выброшенной на берег дохлой рыбы?       — Выброшенной на чужой берег! — Важно возразил Брагинский.       — Какая разница? — Отмахнулась Шехрине, которая находила милым его шмыгание после болезни и разговоры в нос. — Сути это не меняет, на тебя без слёз не взглянешь!        Брагинский учуял очередную провокацию и мудро промолчал, раздражённо выдохнув, чуть успокоился и спросил:       — Значит, я тоже тебя настоящую не знаю?       — Не льсти себе, — хмыкнула Шехрине, — конечно же не знаешь. Ты видишь только то, что я хочу показать, да и то сквозь ширму своих фантазий.       Она придвинулась ещё ближе; так близко, наконец, что Иван ощущал её дыхание на лице и шее, её сладковатый и ненавязчивый запах из смеси мёда и гибискуса.       — Ты такой милый и предсказуемый, — прошептала Шехрине искусительницей, опустив ладонь на его пах, — из-за этого мне так нравится над тобой издеваться.       — Ещё бы, — Брагинский отвёл взгляд в сторону с наиграно кислой ухмылкой. — Как же иначе я должен реагировать, когда на мне ёрзает девушка, которая мне нравится? Просвети.       Она улыбнулась и звонко рассмеялась, и тут-то её лицо озарилось солнечным светом, хотя за окном была глубокая ночь, и сопровождало их свечение фонарей улицы празднеств. По какой-то странной и неизвестной причине поселившаяся в груди Ивана тяжесть растаяла, а губы его расползлись в блаженной улыбке. Но она перестала смеяться так же резко, как и начала, вдруг снова стала серьёзной и задумчивой.       — Почему я должна постоянно словами объяснять тебе то, что ты и без меня прекрасно понимаешь? — Шехрине впилась в него пытливыми глазами. — Всё играешь дурачка, да?       — Да, — покорно согласился Иван, не отрывая взгляда от забегаловки внизу, где продавец во весь голос предлагал прохожим прикупить жареного мяса, — и мне это нравится.       Девушка ещё долго разглядывала его лицо, возвышенно бледное и вылепленное из снега, тонкие розоватые губы с трещинками от покусываний, длинные полупрозрачные ресницы и колдовские пурпурные глаза — белая ворона, куда бы не направился, и иного описания для него не существовало. Но взор за него цеплялся неизбежно. Как он был притягателен…       Всю ночь они провели неотрывно вместе, утром разошлись каждый своей дорогой на слабых ногах, и после жизнь Ивана потекла в более привычном темпе. В лексиконе Тархана отсутствовали слова извинений, что, впрочем, не помешало Брагинскому спустить ему с рук последнюю грызню, потому по щелчку пальцев они вернулись к тем отношениям, которые были между ними последние десятилетия. Иван признавал правоту Тархана с натяжкой, наступая себе на горло, да и то не говоря вслух, иначе самомнение друга перестало бы пролезать в двери. Впрочем Брагинский не помнил времени, когда было иначе, однако поток размышлений над словами Тархана прервал одним тёплым днём Ганбаатар.       Иван буквально никого не трогал, шёл своей дорогой намеренно наименее людными коридорами и террасами, избегая встречи с любыми жителями дворца. Краем глаза он заметил движение, отследил его и понял, что это Ганбаатар направляется к нему слишком уж решительным шагом, и в влом взгляде у него была определённая цель. Брагинский замер как есть, с недоеденной подслащённой булочкой, и всё же его интуиция подсказывала, что блаженство безделия кончилось.       — Ганбатар?       Тот перемахнул через ограждение с птичьей лёгкостью.       — Отлично, я как раз тебя искал, — пробубнил себе под нос Ганбаатар, направившись к Ивану. — Давно мы с тобой не оставались вдвоём.       — Что за жуть, — утробным голосом сказал Брагинский с кривой улыбкой, сжавшись в плечах.       Ганбаатар положил ладонь на его спину и стал толкать его вперёд, и не то чтобы последний сильно возражал. Выбора не было, а объясняться Ганбаатар не собирался. Шли они недолго, ровно до того момента, пока не оказались на достаточно открытой для тренировок площадке.       — Доставай меч, — Ганбаатар отошёл в сторону, круто развернулся и уселся на камень, — И на мой счёт делай выпады.       — Сколько раз? — Настороженно поинтересовался Иван, вынимая меч из ножен.       Натянутая улыбка Ганбаатара не сулила ничего хорошего.       — Столько, сколько я буду считать.        Он не был прямолинейным в выражении чувств, но старался занять Брагинского делом зная, что физический труд пойдёт ему на пользу. Ганбаатар выглядел уставшим и, присмотревшись внимательнее, Брагинский понял, что тот ещё и побит: на запястьях проглядывали синяки, а на лице блуждали тонкие царапины. Долгие расспросы не понадобились, потому как Ганбаатар практически сразу всё выложил о том, что некоторое время он тренируется у недавно обретённого наставника, и тот, мягко говоря, пользовался весьма суровыми методами обучения. Иван, никогда не слышавший о том, чтобы Ганбаатар брал у кого-то уроки ведения боя (он, сколько помнил Брагинский, сам их преподавал), конечно же, вызвался познакомиться с этим человеком.        В мечтах Иван вообразил мудрого старца-наставника, искусного мастера меча, что всегда появлялся в китайских легендах и наставлял главного героя быть сильным и решительным. Однако с самого начала что-то пошло не так: во-первых, подъём на гору по лестнице, у которой не видно было конца, явно вёл в пучину адского пламени. По крайней мере, после пятисотой ступеньки Иван прекратил считать, чересчур отвлечённый ноющей болью в ногах, горящими лёгкими, отдышкой и одолевавшей слабостью. Он жаловался и ругался вслух, Ганбаатар стискивал зубы и шёл строго вперёд, явно немного более привыкший к этой экзекуции. В конце пути их ждала крохотная гладкая площадка — всего-то пятнадцать шагов в ширину, — ветхий дом из тёмного дерева, смахивающий на сарай, и человек, сидящий в позе лотоса в тишине на веранде.       Внешне старик в самом деле предстал таким, каким Иван его воображал: его борода и волосы, собранные в хвост на затылке, были белее и прозрачнее снега, лицо похоже на сморщенный финик, покрытый старческими пятнами, а глаза… В щёлочках глаз не читалось абсолютно ничего. Ночь эмоций. Спина у старикашки была прямая, точно отшлифованная доска, а в обманчиво щуплом теле скрывалась не сила — мощь. В одежде его не было ни одного отреза шёлка: простая красная рубаха, пояс да штаны того же цвета — яркое пятно на фоне серо-зелёных гор. Говорил он выкриками, и, казалось, был раздражён миром в целом, а не Ганбаатаром и Иваном в частности.       — Богатство — зло! Наживное — зло! Привязанность — зло! — Плевался старик бешено гнусавым голосом. — Всё тянут человека на дно и связывают ему руки, запутывают в своих сетях! Тьфу!       Какое горе повстречалось ему в жизни? Брагинский возразил по незнанию и постиг истину: ранее испытанные наказания и унижения от Улуса Джучи были лёгкими поглаживаниями чуть расстроенной девушки. Хлыст Бат-Эрдэнэ хана превратился в укус комара; пронзающий ужас, что Иван некогда испытывал в его присутствии, не шёл в сравнение со страхом, который разбухал в его животе перед непредсказуемым стариком. Старикашка стоял мерно, заведя руки за спину, и просто смотрел. А затем резко и стремительно, точно стрела, бил по самым уязвимым точкам так, что у Брагинского вышибало дух. Несогласным у матёрого старика не место, но рот Ивана никак не закрывался, и хотя во дворец он бывало едва приползал — зачастую не без помощи Ганбаатара, — оставался при своём мнении. Даже когда он валялся на лопатках в пыли, грязи и крови, не в силах встать самостоятельно, от своего не отступал ни на шаг.       Ганбаатар же был хорошо научен его наукой; Ганбаатар всегда отвечал ровно два слова: «Вы правы».       — Где ты его откопал? — Прохрипел однажды Иван, когда они с Ганбаатаром вернулись во дворец за полночь и наскребли на кухне остатки ужина.       Он смотрел на свои дрожащие руки, на ободранные костяшки и покрытые мозолями ладони. Во рту всё ещё чувствовался привкус крови от разбитой губы.       — Случайно встретил на рынке, — сквозь зубы пробубнил Ганбаатар, медленно и аккуратно потягиваясь. — Если бы ты видел, как он выбирал мечи, понял бы меня сразу.       Трудно было представить, что занятый исключительным самолюбованием старикан не скандалил на ровном месте, к тому же до мечей дело ещё не дошло: он метелил Ивана и Ганбаатара голыми руками на совесть, пусть даже последнему доставалось чуть меньше. Пьедестал, на который Брагинский возвёл его навыки, стал пошатываться, когда оба они оказывались на лопатках. Агрессивный стиль боя, используемый стариком, не предполагал защиты, а, как и ожидалось, одно только наступление, основанное на скорости и ловкости и призванное не позволять противнику думать. И как бы Брагинский не старался постичь его уровень, всё равно оставался никчёмным, о чём старик не забывал напоминать каждый час. Он каждый божий день жужжал о том, что Иван и Ганбаатар не способны подняться по жалкой лесенке, а замахнулись быть мастерами ближнего боя: оба парня сносили унижения молча в силу привычки и старались выложиться на полную.       Отец Ивана был ласков, Константин — снисходителен, а Ганбаатар — терпелив, но старикашка — совершенно невыносим.       — Что не гнётся, парень, — говорил мужчина, гадливо ухмыляясь и наглаживая бородку, — то — ломается.       — Что не ломается, — Брагинский с трудом дышал, стоя на четвереньках, сплёвывал кровь на землю и смотрел на старика исподлобья, — то — не ломается.       Из-за удара ногой в висок у Ивана посыпались звёзды из глаз и на какое-то время пропал слух, и лишь спустя несколько мгновений он обнаружил себя лежащим на земле.        Он даже привык пахнуть потом и песком, отжимать мокрую рубашку после тренировки неверными дрожащими руками, представляя, что каждая такая взбучка выбивает из него слабость и нерешительность. Под крики о том, что молодёжь нынче умеет только волосы отращивать да возлежать на подушках, Брагинский чувствовал небывалую мотивацию доказать собственным упорством ошибочность суждения старика. Недели шли, а путь на гору становился легче, и во многом благодаря тому, что Иван вновь и вновь видел недовольное сморщенное лицо мужчины, без утайки надеявшегося, что парни сдадутся и перестанут навещать его. Деревянные доски превращались в щепки и раскалывались даже тогда, когда Брагинский не прикладывал значительных усилий; их сменили прямоугольники из камня — и тех быстро постигала участь быть разбитыми. Иван запретил себе говорить и думать о том, как он устал, как у него нет энергии махать мечом от рассвета и до заката с коротким перерывом на обед, как болят и опускаются от перенапряжения его руки и странно прогибаются ноги. Пока он бодро таскал мешки с рисом по подъёму бесконечной лестницы, в голове у него вертелись давно забытые слова:       «Я смогу. Я дойду. Осталось немного. Осталось совсем чуть-чуть. Это просто. Проще, чем казалось.»       И это работало.       Однажды несколько дней подряд старик отсутствовал и велел не показываться на горе Ивану и Ганбаатару. Думая с ухмылкой о том, что брюзжащий дед просто сбежал от них, Брагинский рассматривал уцелевший обломок меча, который, конечно же, был сломан грозными разящими ударами старикашки. Нужно было наскрести сколько-нибудь денег и напроситься в кузницу, чтобы выковать новый меч, а обращаться к Константину из-за такой мелочи не имелось никакого желания. Брагинский сидел в закрытом саду, куда пробрался без всякого разрешения лишь потому, что кроны деревьев отбрасывали тёмную тень на разросшиеся и одичавшие цветы — в них он и затерялся, — думая (не слишком упорно) о том, как ему лучше поступить. Если продать парочку ножей и безделушек, честно выигранных на улице удовольствий, чаще худощавый кошелёк отяжелеет надолго…       — Вот ты где! — Гаркнул Тархан так, что Брагинский подпрыгнул. — У нас проблемы! — Он стал бойко убирать заросли на своём пути с главной дорожки, дабы пробраться к Ивану.       Брагинский скептически закатил глаза: у Тархана проблемы, которые ему нужно будет разгрести. Они хоть и сладили после последнего неприятного разговора, но Брагиснкий всё ещё чувствовал себя не в своей тарелке рядом с ним, и это чувство будто бы имело привкус предательства. Иван твердил себе, что грубость Тархана не имеет значения, и всё же беспричинная злость друга, отпечатавшаяся в воспоминаниях, жалила не хуже ядовитой змеи, сколько бы он не сдавливал её шею.       — Надо разобраться кое с чем, — витиевато начал Тархан издалека, и вдруг собрался с духом и выпалил скороговоркой: — В общем, Шехрине пропала, она не появлялась во дворце уже несколько дней, и это не просто так, её украли из-за меня. Ворам не сочувствуем, так им и надо, но…       Брагинский, задавив едва вспыхнувший гнев недоумения — он действительно давно не видел девушку, — оборвал его:       — Но и сидеть сложа руки нельзя?       — Именно! — С облегчением сказал Тархан, благодарно отметив, что друг не кинулся на него с разборками. — Это не просто дурачки, которые захотели поживиться. У главного урода в этом бизнесе столько народу — подумать страшно.       Иван подумал со злостью, а Тархан озвучил во всей красоте эмоций:       — Как я их блять ненавижу, этих блядских совратителей и работорговцев! В своё оправдание скажу, что я не знал, с кем связался до последнего! — Воскликнул Тархан возмущённо. — Пока их главарь мне в пух и прах не проиграл в настолки и не стал предлагать заплатить людьми, я и не подумал, с кем связался на свою голову!       Иван поднялся с кряхтением, отряхнулся от травы, и вместе с Тарханом сразу же направился к жилым постройкам дворца.       — Ладно, давай сразу к делу, — сказал Брагинский сосредоточенно, — какой план?       Задумка Тархана была проста и понятна, как сложение два на два: вломиться в особняк врага по возможности незаметно, отыскать Шехрине и желательно устроить что-то похожее на случайный пожар — дабы недругу неповадно стало снова с ним связываться и его «бизнес» пошёл ко дну. С голыми руками ни один из парней идти не желал, потому они разделились, договорившись встретиться и западного выхода. Брагинский бежал, как ошпаренный: ему нужен меч, где взять меч? К кому пойти? У кого спросить? Ни одна пришедшая на ум мысль не была сносной. Оставался лишь один выход, и Иван бросил в свою комнату галопом, несясь по коридорам северным ветром.       Единственный меч, которому Иван доверял и который оказался под рукой — Аль-Рашид, что лежал в шкафу, укутанный в дорогую алую ткань и завязанный фиолетовой верёвкой. С тех пор, как Александр перековал лезвие, обернул рукоять новой кожей и собственной же рукой восстановил мелкие украшающие надписи, Брагинский не пользовался им — боялся сломать. На этот меч и его ножны было приятно смотреть, разглядывать мелкие детали, так кропотливо воссозданные руками истинного мастера, видеть в управляемых снах тихую тень Аль-Рашида — да, но биться этой сталью? Та, зеркально отполированная, сверкнула в дневном свете и отразила облака на небе из окна. Иван рассёк мечом воздух: не совсем по руке, но ничего катастрофического, приноровиться можно. Легонько постучал пальцем по стали, и она отвечала ему тоненьким звоном, будто писком маленькой птички. Наконец поднёс меч плоской стороной ко лбу и попросил полушёпотом:       — Не подведи.       Саиф отправился в ножны, а ножны должны были закрепиться на поясе тяжёлым грузом. Он переоделся в тёмную одежду, которую ему наименее всего было жалко, завязал волосы на затылке и обернул вокруг шеи лёгкий серый шарф — с ним теплее шататься по ночам. Брагинский проверил крепления своих ножей и бросил последний сомневающийся взгляд на собственный выбор. Иван не любил различать мечи, не считал это умение чем-то особенным, сколько бы не выковал их своими руками: он не проводил различия, хоть и знал его досконально, между условным гладиусом и ксифосом — назначение так или иначе у них одно. Впрочем, времени клевать себя опасениями не было.       С Тарханом Иван встретился, как и было обещано, но всё-таки ему было не по себе, ведь вокруг не было ни души. Будто бы специально. Тархан вальяжной походкой и длинным изумрудным ханьфу показывал, что никуда не торопиться, и вообще идёт он на небольшую прогулку.       — Мы пойдём одни? — Полюбопытствовал Иван.       — А нужен кто-то ещё? — Ухмыльнулся Тархан с лёгкой обидой в голосе. — Тем более, нам поможет один мой знакомый, у него приме-ерно, — протянул он лукаво, — похожие проблемы.        Стоило только Ивану развернуться на пятках, как лбом он вперился в Ганбаатара и о неожиданности взвизгнул, подпрыгнув. Быть разоблачённым в первые же мгновения существования намеченного плана не улыбалось Тархану, но он прекрасно понимал, что без объяснений уйти ему с Брагинским не удастся. Иногда Ганбаатар материализовался буквального из воздуха, и это не на шутку раздражало.       — Что вы задумали? — Спросил Ганбаатар прямо, и пока это был вопрос без эмоций, Тархан решил выложить основные моменты своей «личной проблемы».       Ганбаатар окинул взглядом Ивана, проверяя, всё ли с ним пока в порядке, затем — брата, уже более уничижительным и подозрительным, а потом объявил то, чего Тархан ждал изначально: он идёт с ними. Ганбаатар прикидывал примерный масштаб наломанных двор и справедливо рассудил, что тройня всяко лучше двоих. А несколько позже они встретились с обозначенным другом Тархана, и вот их стало четверо. Компанией парни столпились в ближайшей тесной подворотне, укрытые тенью и грудой поломанных бочек, и перезнакомились между собой. Парня звали Чжи Кай, и он не был похож на игромана, бесчестного или бессовестного человека, каким Иван вообразил его изначально в силу своей бурной фантазии. Овальное лицо, чётко выступающие скулы, миндалевидные чёрные глаза с хитрым прищуром — он, высокий, складный, как по гармоничной картинке, достиг брачного возраста и, вероятно, не имел отбоя от потенциальных невест. Чёрные волосы были собраны в невысокий хвост, кожа отливала здоровым цветом. Он был одет в белое ханьфу с синим воротником и вышитыми облаками (не слишком ли примерно?), и ткань была далеко не из дешёвых, выдавая в нём сына богатой семьи. Но было в его облике что-то сомнительное и скользкое, что делало его жуткой пронырой. Когда Чжи Кай и Иван представились друг другу, Брагинский заметил, как удивление стёрло с лица китайца насмешливое выражение, и всё-таки тому хватило самообладания не задавать лишних вопросов.       На удачу ли, Чжи Кай знал главаря в лицо, место его проживания и примерно представлял планировку дома.       — Старик Ли Бэй, — выдохнул он, приложив ладонь ко лбу и зачесав слегка растрёпанные волосы назад, — шантажирует меня моей невестой. Она девушка непростая, и всё-таки он полагает, что с меня и её родителей можно содрать приличную сумму. Допустим, так и есть, но поддаваться ему мне не хочется.       — Ну, конечно, — Тархан закатил глаза, — вопрос в деньгах, как же иначе. Как можно выпустить из рук столь прибыльный бизнес, как работорговля?       — Бедняки продаются в рабство, богатым же родственникам предоставляется право выкупа, — задумчиво пробубнил Иван, складывая в голове всё то, что узнал от Тархана.       Наконец выступил молчаливый Ганбаатар с привычной сухой истиной:       — Предлагаю сделать всё максимально тихо. Нас мало, всех жертв вытащить не получится, а воевать против целого поместья не с руки.       — Так и мы не крестьяне кривозубые, — упрямо возразил Тархан и повёл плечами, — и вообще не обычные люди, — выразительно подчеркнул он. — Не вижу проблемы, хоть бы и напролом идти.       В стремлении вставить пару палок в колёса брату, он готов был отказаться от ранее говорившего в нём здравого смысла, но Чжи Кай определился со стороной:       — Ганбаатар прав, нельзя действовать неосторожно. Тем более, старик, думаю, понимает, что я могу прийти в любой момент, и, вероятно, буду не один. Лучше всего разделиться, обследовать дом и найти девчонок. Мою невесту, кстати, зовут Ин Юэ.       — Если найдёшь её первым, попробуй позвать Шехрине, — добавил Брагинский, пока Тархан кривился от осознания, что остался в меньшинстве.       — Договорились, — кивнул Чжи Кай.       Петляющими улочками компания брела след в след, избегая людских глаз. Парни тихо подшучивали друг на другом, и прежде Ганбаатара и Тархана Чжи Кая интересовал Иван.       — А ты на удивление хорошо говоришь по-китайски, — аккуратно обратился Чжи Кай к Брагинскому, тщательно выбирая выражения.       — На удивление, — съязвил Иван с ухмылкой из-за спины Тархана.       — Ты просто так долго молчал, — Чжи Кай бросился в оправдания, но они только ухудшали его положение, — вот и подумал, может быть не всё понятно…       — Подумал он, — хохотнул Тархан и боднул его кулаком в плечо.       — А я больше руками работаю, так что долгая болтовня не для меня, — отмахнулся Иван.       В разговор снова влез Тархан:       — А я — языком.       — А-а, — многозначительно протянул Чжи Кай и прыснул от смеха, прикрыв рот ладонью.        Брагинский плотнее сжал губы, хотя гадкую улыбку полностью подавить не получилось.       — Ага! Только не говорите, что сейчас подумали о чём-то пристойном! — Объявил Тархан, разводя руки в стороны.       День ещё не клонился ко ночи, когда они нашли искомый дом, что выглядел по-кладбищенски тихо. Рассредоточившись, парни обошли его на безопасном расстоянии, не вызывая подозрений, однако главные ворота и калитка для слуг были наглухо закрыты, за ними будто бы никто не жил. Богатый особняк с высокими крышами и бордовыми стенами ничем не отличался от десятка похожих на него, потому было принято решение немного подождать. Однако «немного» затянулось до того времени, когда на небо выкатилась надкусанная луна, одаривая землю своим спокойным голубоватым сиянием, и больше Иван ждать не мог. Ему казалось, они зря оттягивают неизбежную драку, но держал язык за зубами, стараясь быть благоразумным.        Старался, он честно старался. И всё же стоило идти по выбранной дороге уверенней, не сворачивая, не короткими перебежками в поисках лучшего пути.       — Так, а долго мы тут будем сидеть? — Наконец нетерпеливо спросил Иван и резко поднялся. — Ждём что ли кого? Сейчас я наведу тут шороху.       Он поднялся из кустов и решительно и бесстрашно направился прямиком к главным воротам, чувствуя, как ладони под перчатками покрылись скользким холодным потом.       — Стой! — Сквозь зубы окликнул его Ганбаатар, не успев схватить за руку.       — Ой, да ладно, — отмахнулся Иван натянуто демонстративно, — нелюди, что ли, тут обитают?        Стучаться в ворота долго не пришлось: привратник отсутствовал, и раскрылись они тут же, как Брагинский ударил по ним увесистым пинком единожды. Внутренний двор также ничем не отличался от сотен похожих — вымощенная дорожка к главным дверям, зелёные лужайки по бокам. Тишина во дворе под лунным сиянием стояла недвижимая и вязкая, не слышно было даже сверчков, но грохочущее в груди сердце отдавало парню в уши.       — Эй, есть кто дома? — Заголосил Иван, сжимая нож за спиной. — Выходите! Выходите или я сейчас всё, что не приколочено, вынесу!       Сердце отбивало галопом, смелый крик не смог полностью заглушить его. Брагинский быстро пересёк двор, не желая оставаться на открытом пространстве слишком долго, и вошёл в парадную дверь. Коридор ожидаемо разбегался влево и вправо, дальше — ветвился тёмным деревом, и Иван пошёл просто наугад, перебирая в уме приблизительную планировку домов, где доселе бывал. Первые «хозяева» встретили его за вторым поворотом налево градом стрел, что, впрочем, Брагинского не остановило: в одного он успел метнуть нож, от второго — уклониться за поворотом, а третий был отвлечён падающим телом первого. Тени на стенах подсказали ему, что двое оставшихся потянулись за стрелами, однако этого короткого времени хватило, чтобы он разобрался и с ними. Подаренные шеям трёх охотников за его головой клинки он быстро подобрал и спрятал в рукав, вернув их на законное место. В голову ударила очередная до смешного безумная мысль.       Вдруг получится.       — Шехрине-е! — Закричал Иван во всю силу лёгких. — Выходи, хватит мучить людей!       Ответа закономерно не последовало, но шорохи, непонятная возня, резкие выкрики и топот ног по этажам пронёсся знатный, и Иван рефлекторно прижался к одной из стен, чуть пригнулся и стал идти на цыпочках. Если бы он был похитителем, куда бы он затолкал безоружных (разве Шехрине безоружна?) девушек и толпу избитых людей? Ну точно в подвал. Дело было, как он убеждал себя, за малым — всего лишь найти нужный вход... В чертовски огромном поместье, в которое он попал впервые в жизни, не имея представления даже о том, в какую часть дома забрёл.       Он крался вдоль стен, как крыса, он даже был ею в чужом-то доме, прекрасно осознавая, что в расставленную ловушку прыгнул сам. Брагинский решил, что ходить с мечом, но не держать на изготовке по меньшей было глупо, и тут же рывком вынул его из ножен: тонкая колокольчиковая трель металла пронзила затхлую неподвижную тишину и полутьму. Звук не был похож на тот, что издавал его собственный меч и несчётное количество мечей, ранее свистящих, разящих и разбивающихся на его глазах. Это потому что в нём жил джин? Или потому что Александр использовал неизвестный ему, Ивану, сплав? Брагинский стукнул пальцами пару раз по металлу — нежный и хрупкий звук повторился. Однако вдруг кто-то схватил его, тотально отвлёкшегося, сжал ладонью рот, и прежде, чем он успел вонзить меч аккурат у своих рёбер слева, раздалось шипение.       — Тш-ш, — шикнул Ганбаатар ему на ухо, — это я.       Они просочились в ближайшую комнату, тёмную и заглушившую беготню извне, мягко прикрыв дверь. Иван прошептал радостно: — Ганбатар!       Лунный свет едва проникал в помещение из-за зашторенного окна и слабо рассеивал темноту, и всё же этого было достаточно: Брагинский не то чтобы горел желанием узнать, какой оттенок огорчения нарисован на лице Ганбаатара. Вместо это спросил торопливо:       — Где Тархан?       — Пошёл в подвал вместе с Чжи Каем, — отчитался Ганбаатар. — Скорее всего, все похищенные люди в подвальных этажах, осталось только найти вход.       Хорошо, что они подумали об одном и том же. И плохо, что они не рассмотрели ни одного другого варианта. Вдруг Ивана стал подъедать червь сомнения: а правильно ли они поступили? Не идёт ли всё предсказуемо?       — Чем ты думал? — Прозвучал вопрос Ганбаатара сквозь зубы.       — Сам посуди, — тут же стал нетерпеливо защищаться Иван, — сколько бы мы там просидели? До завтрашнего утра? Если нам шеи намылят, какая разница, когда это произойдёт?       Ганбаатар задумчиво замолчал, признавая его частичную правоту, и так вместе они двинулись дальше. В каком-то смысле было забавно играть с ним на пару в прятки, мастерски ускользая от рыщущих по особняку ищеек, кривляться и жестами передавать напарнику веселье. Однако искра детского задора зажглась только в Иване, тогда как Ганбаатар не переставал быть бдительным и внимательным ни на миг. Он не мог позволить себе такую роскошь, как небрежность там, где его голова потенциально может быть отрублена в мгновение ока.       Наконец, они снова разделились, но лишь после клятвенного — и как обычно шаткого — обещания Ивана быть предельно осторожным. Так Ганбаатар направился в подвал, Брагинский неслышно упорхнул по лестнице для слуг на этаж выше. По-детски невинно подумал, что поймать его никто не сможет, но одного не рассчитал — как Чжи Кай свалится ему на голову, пробив собою тонкую деревянную стенку. И пока Иван барахтался под массой его тела, пытаясь и подняться и привести его в чувства, их уже окружили со всех сторон и приставили острия мечей к груди. Человек десять, не меньше. Мельком Брагинский глянул на предполагаемого виновника недолгого полёта Чжи Кая, обнаружив амбала со злым квадратным лицом губителя свиней ростом в два раза выше. Иван давно не чувствовал себя маленьким беспомощным мальчиком, от того внутренне даже как-то рассвирепел. Но смолчал.       Чжи Кай кроме того, что был хорошенько побит, кажется, серьёзно не пострадал, и, по крайней мере, мог идти на своих двоих. Брагинскому не пришлось тащить его за собой, когда их стали подталкивать куда-то вперёд по коридору. Шайка была столь уверенна в себе, что даже не потребовала у Ивана выбросить меч: клинок Аль-Рашида смирно и кротко потупился вниз. Что ж, разбойники были правы.       Идти пришлось недолго: вскоре Иван и Чжи Кай оказались в просторном вычурном кабинете виновника невесёлого торжества — мужчина с заметным животом и двумя подбородками встречал их так величественно, словно был императором. Стоило один раз уловить его взгляд, чтобы понять, что у него всё под контролем, что вторженцев ждали с распростёртыми объятиями. Бат-Эрдэнэ любил сбивать с людей и воплощений именно такую спесь — он пришёлся бы очень кстати. Мужчина в тёмно-синем халате стоял во главе второй части своей бандитской свиты и незадачливых пленников, а именно Шехрине и Тархана с кислыми выражениями лиц, и третьей точно была Ин Юэ — возлюбленная Чжи Кая. Он сразу оживился, найдя её глазами, выпрямился и стал твёрдым, как камень, произнёс хоть и с хрипотой, всё же весьма решительно:       — Дядя, зачем вы всё это делаете?       — Племянник, — ядовито хмыкнул мужчина низким голосом, погладив жиденькую бородку, — уж прости, не помню, какой по счёту. Много вас, как кладовой моли, всех не упомнишь. Ты ещё слишком юн, чтобы понимать, как в этом мире ведутся дела.       — Чтобы понимать что? — Фыркнул остервенело Чжи Кай. — Ваш недостойный род деятельности? Или грязь на деньгах, которые вы зарабатываете?       Не дожидаясь, пока утроба Ли Бэя разразится ненужной тирадой о юношеском тугодумии, он продолжил:       — Зачем Вам Ин Юэ?        — Так уж неудачно получилось… Не знал, что эта девчонка твоя. Я, пожалуй, могу отпустить тебя и этих двух девок, раз уж всё сложилось лучшим образом, — произнёс Ли Бэй тоном человека, осознающим свою безграничную власть. — В обмен на этого мальчишку!       Мужчина указал пухлым пальцем на Ивана; Брагинский оглянулся по сторонам, никого на него похожего не обнаружил и, уставившись на мужчину вновь, приподнял брови. Разыгрывать искреннее удивление ему отчасти нравилось, будто впервые.       — С его внешностью за него я выручу столько, сколько получил бы за десять таких, как твоя девка!       Это было так предсказуемо, что даже тоскливо. Липкий взгляд, как вязкие сопли больного чахоточного, обволокли Брагинского с головы от ног, по спине его пробежали мурашки от омерзения. Однако он не мог позволить себе даже дёрнуть плечами, предпочитая распалить огонёк зарождающейся злости.       — Ого, а ничего не треснет от такого счастья? — Пророкотал Иван твёрдым утробным голосом, чуть склонив голову набок.       — Остёр на язык? Мне нравится. Такие и в постели всегда дерзки!       Иван картинно закатил глаза, закусил до крови нижнюю губу, не замечая, что на шее у него вздулась парочка вен. Всякая мерность, какую бы форму она не приобретала в людских устах, по сути своей была одинакова. Его терпеливое благоразумие было исчерпано, рациональное зерно похоронил гнёт внешних обстоятельств — нельзя было более разговаривать с человеком напротив человеческими словами. Нужно сделать так, чтобы этот стоявший напротив сумасшедший слёзно жалел о том, что связался с ещё более сумасшедшим парнем.       — Слушай, у тебя когда-нибудь был секс с трупами? — Спросил Иван громко.       Тархан прыснул и тут же закрыл рот ладонью. Меч у шеи велел ему меньше кривляться.       — Нет, что это за вопрос? — Ли Бэй скривился.       Иван приставил лезвие к своей шее.       — А хотелось бы? — Пропел он с улыбкой.       Посмотрев на Шехрине перед ним — та едва заметно покачала головой, — затем, покосившись на сомневающегося Чжи Кая и остолбеневшую Ин Юэ, Брагинский выдохнул. Вдохнул. Ошибка стоила бы ему жизни и наказания в смерти. Однако, раз уж он стал разменной монетой между Чжи Каем и его алчным дядей, стоило отобрать у раздутого от самомнения лавочника шанс к торгу.       — Сейчас будет возможность!       Сталь, едва касаясь шеи, заскользила по его коже тонкой тут же закровившей линией, и вдруг резко остановилась.       Иван моргнул в недоумении, оцепенение сосредоточенности спало, и по виску его скатилась росинка холодного пота.       За спиной раздавалось тяжёлое дыхание, как после быстрого бега, перед ним — Ли Бэй корчился из-за вонзившегося в плечо по самую рукоять кинжала. Тархан и Шехрине грамотно воспользовались смятением охранников-амбалов: по ножу в рукавах было у обоих, и проворачивание их в бедре обидчиков имело весьма действенный эффект. Иван же застыл, чувствуя, как горячая кровь побежала к его ключицам, смочила ткань на груди и расплывающимся пятном устремилась к поясу. А ещё чужая кровь стекала по лезвию меча к рукояти и на его ладони, и ему было банально страшно обернуться к тому, кто удерживает меч.       Казалось, Ганбаатар не чувствовал боли, в алых кипящих глазах плескалось знакомое Брагинскому напряженное отчаянное осуждение. Он всё ещё тяжело дышал, лицо раскраснелось: стремительный бег по лестницам очень долго не давал ему спуска. Наконец, Иван вывернулся из-под его руки, опустил меч и прижал ворот нижней рубахи к ране. Практического толку от этого не было, но всё-таки — стало спокойнее, пусть хоть закостеневшая льдом ладонь согреется. Ганбаатар скользнул по нему оценивающим взглядом, проходя беззвучной тенью вперёд, и без промедлений рассёк Ли Бэя на две не очень равные части, что залили кровью все поверхности вокруг. Оставшиеся подчинённые убитого застыли в ужасе, отшатывались от Ганбаатара, покрытого кровью с ног до головы, стоило только его взгляду коснуться их, и самые благоразумные падали на колени и молили о пощаде. На лице Тархана не отразилось и тени жалости или удивления, он только скомандовал выжившим негодяям убираться, если не хотят последовать за своим господином. Иван же осмотрелся по сторонам с выражением подавленности из-за учинённой резни и задался вопросом: а был ли другой вариант, не допускавший кровавой бани?        Он знал верный ответ. И не хотел его признавать.       На рассвете опустевший особняк горел как никогда ярко, и злое голодное пламеня превращало следы безнравственности и совершённых преступлений в пепел. Тархан недолго копался в кабинете Ли Бэя, но чем больше сундуков и ящиков он переворачивал вверх дном, тем мрачнее становился. В конечном счёте, найденные им бумаги послужили хорошим огнивом, и пока огонь разгорался, спасатели и спасаемые покинули злополучный особняк.       Так они и стояли недалеко от пожарища: Тархан и Ганбаатар, молча следившие за огненными языками, смертельно бледный Иван, поддерживаемый Шехрине и прижимающий тряпку от её юбки к шее, и Чжи Кай со своей невестой под руку. Ин Юэ, пусть и опиралась на трость, когда поднялась и выпрямилась, оказалась красивой молчаливой девушкой с гордым профилем и сталью в глазах. Огонь совсем не пугал её и, можно сказать, не впечатлял. Жёсткость в её взгляде могла бы быть сравнима с бескомпромиссностью Тархана: своим обидчикам она мысленно желала конца более худшего, чем они всё-таки встретили.        Наконец, Иван предсказуемо проводил свои последующие дни в постельном режиме под убаюкивающие трели дождя за окном. Ни о чём думать ему не хотелось, к тому же сонная серая погода делала его мысли вязкими, трудно удерживаемыми и бессвязными. Спал он, на радость окружающих, больше, чем бодрствовал, и лучиком стабильности в похожих днях были перевязки, коими занималась Шехрине лично. Её тёплые руки и молчаливое спокойное присутствие рядом утешали безделье Брагинского, вынужденного некоторое время провести в компании своих навязчивых мыслей. Конечно, и Тархан, и Ганбаатар навещали его, но в их планы никогда не входила развлекательная программа лично для Брагинского. Пожалуй, по этой причине Иван торопился поправиться и прийти в себя: мысль о том, что он пропускает что-нибудь важное и интересное, бодрила и излечивала не хуже лекарств.       Вскоре Брагинскому посчастливилось побывать на свадьбе Чжи Кая не без содействия Шехрине, чьей подругой по чаепитиям оказалась Ин Юэ. Шехрине никогда бы не простила ему, появись он на торжестве в одной из своих затасканных рубашках и с чёрным капюшоном на пол лица, поэтому под её придирчивым руководством он оделся так, как подобает почётному гостю, в длинным отливающий синевой и золотыми нашивками халат, широкие штаны и новые кожаные сапоги. Первые часы без капюшона, что был для Брагинского второй кожей, он провёл как иголках, терпеливо перенося шёпот, кивания головой в свою сторону и откровенные разглядывания. От растущего клубка нервов в желудке его отвлёк Чжи Кай.       — Как подумаю о том, что её лицо — первое, что я буду видеть каждый день, — мечтательно рассуждал он в ожидании, когда прибудет невеста, — это делает меня невероятно счастливым!       Иван взглянул ему в лицо, светящееся, радостное и несоизмеримо счастливое. Оглянулся затем в поисках Шехрине, размышляя, смог бы он сказать нечто похожее о ней: подобная лёгкость признания очевидного ему только снилась. Он мог увесить уши той, к которой мало привязан, лестью любого рода и смысла, но чувствовал, что с Шехрине один на один язык его просто-напросто предательски онемеет.       Сложно было разобраться в людях вокруг, но в себе — кратно тяжелее.       Не так уж сильно после выздоровления переменилась жизнь Ивана Брагинского, выжидающего нового витка помешательства Бат-Эрдэнэ, который потянул бы за собой весь свой караван туда, куда шептала ему степь. Иван сидел под дождём, прислонившись спиной к статуе дракона и свесив одну ногу с её постамента, наслаждался каждой каплей воды, что громко барабанила по нему и окружающим поверхностям. Благодаря шуму грохочущей с небес воды голова его освободилась от медленных неприятных размышлений, воздух очистился от духоты и заполнился влажным запахом сада, а дворцовые дороги и тропки заметно опустели — дождь и лужи не любил никто. Приятно было банально сбежать на улицу от странного вызова Бат-Эрдэнэ, зная, что тот в нынешнем состоянии слишком ленивый и безучастный к точному исполнению его указаний подданными: нужно было всего лишь переждать волнительный период, когда слуги более-менее старательно разыскивали Ивана. К вечеру, вероятно, они непременно сдадутся, и ничего ему не будет — последствия принятого решения заставили его дрожать лишь в далёкий первый раз, теперь же проверенный план действий работал, как исправная мельница.        Всё-таки гостей в своём некоторого рода укрытии Иван не ожидал. По этой причине, когда к нему приблизился силуэт под зонтом, он лениво, будто с одолжением, перевёл на него непроницаемый взгляд: лицо Яо было выдержанным и жёстким, а церемониал одежды — как всегда бесполезно пышным и вычурным. Столько людского труда отправлялось в помойку одной ненужной прогулкой. Толку от красоты шёлковых многослойных складок, что волочатся по земле, собирают всю липкую грязь, листья, ветки и, очевидно, мешают ходить своей неподъёмной массой? Иван не знал, чего ожидал от воплощения, живущего тысячелетия, но точно не дешёвой показухи, лишь по краям обитой драгоценностями. Или это то единственное доступное ему увлечение, не вымаранное в грязи под сапогами завоевателей? Сколько раз они сталкивались в тупой перебранке — не сосчитать, а сколько раз говорили осмысленно — хватит пальцев одной руки. Общее прошлое, отягощённое взаимными претензиями, на короткое время потеряло вес.       — Итак, ты столько раз пытался отыграться на мне, что надеюсь в этот раз будет что-то интересное, — с живым интересом и без злости вывалил Иван с таинственной улыбкой.       Он не врал. В конце концов, Яо отличался от прочих воплощений не так сильно, как ему самому хотелось бы думать.        — Отыграться? — Ван Яо хмыкнул, дёрнув уголком губ, хмурый взгляд чуть расслабился. — Это ты верно подметил.        Недолго он молчал.       — Я пытаюсь понять, — сухо заговорил он с укором, явно издалека, — на чьей ты стороне.       Брагинский терпеть не мог ходить вокруг да около, более того, он не был в настроении для пустословия.       — На своей, конечно же, — Иван пожал плечами, констатируя несомненное, — что это за вопрос?       Яо раздражённо обкусал губы, нахмурившись, но продолжил говорить натужено спокойно:       — И что ты думаешь о нём? Неужели ни разу не хотелось убить его?       Иван выдохнул протяжно, затем неторопливо вытащил из складок нижней рубахи пригретую Змею, аккуратно сжал её голову и хвост пальцами и закрутил, как… Как дети крутили скакалку. Она, словно мёртвая, не сопротивлялась. Отвлёкшись на неё, он задушил в себе вспышку раздражения: необходимость комментировать очевидное выводила из себя, особенно когда это нужно было делать перед вроде бы умным человеком. Условно — человеком: уж как глупо Яо вытаращил глаза на Змею…       Ну, он же был умным какую-то часть своей жизни в силу возраста, верно? Как Константин, да?       Успокоиться, нужно успокоиться. Нельзя позволить ему ковырять едва зажившую рану.       — Хотелось, — проскрипел Брагинский. — А потом я понял, что он сам прекрасно управиться. Зачем мешать? Да и разве ты не заметил, — глядя прямо в глаза Яо, он покрутил пальцем у виска, — что Бат-Эрдэнэ не очень-то в своём уме? Поэтому ожидание — лучшее решение. Кому, как не тебе, знать об этом?       «А как иначе? — Закричал уже про себя Иван. — Вокруг Бат-Эрдэнэ куча стражи, всадников и опытных воинов! Попрёшь ты на него один, ну кинешься и даже преуспеешь в убийстве, а итог какой? Если сразу зарежут — считай, легко отделался!»       Яо воскликнул пылко, лицо его перекосила несдержанность:       — А я не могу ждать! Как же справедливость? Разве справедливо терпеть эти!…       Пока Яо подбирал конец фразы, который не посрамил бы его честь и достоинство, Брагинский вновь сердито сжал губы и тщательно взвесил порыв закричать и обрушить на Вана груз собственного негодование. Однако то было неверным решением. Более того, невозможно объяснить ему самообладание, что Иван выстраивал годами по камешку из остатков той мирной жизни, которая у него когда-то была и которую у него отняли и втоптали в пыль вместе с гордостью и устремлениями. Иван ничего не создавал, ничего не строил, ни на что не надеялся — в руке у него был исключительно сегодняшний день и, быть может, кусочек эфемерного «завтра», но ни то, ни другое не внушало уверенности. «Уверенности» в том человеческом смысле, что позволила бы ему крепко стоять на ногах, опереться на накопленный опыт. Однако под подошвами сапог у него были сыпучие пески переменчивости Бат-Эрдэне, отчего Иван не мог ценить даже последнюю паршивую собаку под его золотым взором, не опасаясь, что он её не задушит.        Объяснить всё это Яо…       — Справедливость, говоришь, — процедил Иван, покосившись в сторону, чтобы при взгляде на благородную бледность Ван Яо окончательно не рассвирепеть. — Ну, у пленных её нет. А какой смысл сопротивляться тому, чего не в силах побороть?…       И он врал. Он сопротивлялся изо всех сил, даже когда Бат-Эрдэнэ вышибал их под чистую.       И прежде чем Яо разразился бесполезным монологом о несчастном и униженном себе, Брагинский демонстративно закатил глаза и выругался на родном языке.       — Скажу тебе то, — важно декларировал Иван с напыщенным видом, уставший от переливания воды из пустого в порожнее, — что тебе никто и никогда не скажет, проживи ты ещё хоть десять тысяч лет.       Яо поморщился, на его лице явно читалось негодование, сменив расслабленность: какой-то сопляк, вчера оторвавшийся от материнской сиськи, вздумал его уму-разуму поучать?       — Чем дольше споришь с дураком, тем больше им становишься, — Иван кивнул, глядя прямо ему в глаза. — Так вот, — он поставил руку под подбородок, — долго будешь спорить?        Яо замер, как каменное изваяние за спиной Брагинского. Вгляделся жадно и недоверчиво в мальчишку перед собой, подозрительно прищурился. Странно. Когда рядом не было Тархана, с ним можно было поговорить об удивительно разумных вещах, в аметистовых глазах горела пронизывающая сознательность. Он всё слышал, слышал, видимо, все скандалы, ругань и выяснение отношений между ним, Яо, и Бат-Эрдэнэ. Слышал, как Яо спорил с пеной у рта, отстаивая свои честь и гордость, встречая лишь холодный высокомерный смех.       Смех этот был непобедим.       — Зачем такие длинные волосы? — Вдруг выпалил Яо, понимая, что ему нужно срочно многое обдумать, и поэтому спешил вернуться в свои покои.       Иван помрачнел и ответил со всей серьёзностью, не предполагая шуток или иронии:       — Молись, чтобы никогда не узнать об этом.        Яо впервые поверил ему на слово. И всё же, Ивану юношеское самомнение не позволяло выйти из беседы на позиции отступившего, потому он спросил с колким задором:         — Не хочешь ещё раз этот меч одолжить?       Глаза Яо расширились, затем сузились; он запыхтел в негодовании, и всё-таки старался себя сдерживать. Он своими руками отобрал у Ивана сверкающий на солнце меч, привезённый Брагинским из земель песка, что щедро омывались солнцем. И, должно быть, надменность закрыла ему глаза на то, как легко белобрысый пацан с абсолютно каменным лицом расстался с ним, не попытавшись вернуть отобранное. Да, тогда Яо стоило задуматься…       — Нет, — буркнул он коротко.       — А что, в прошлый раз не понравилось? — Продолжал давить на больное Брагинский.        «В прошлый раз» не проишло и трёх дней, как меч с жившим в нём джином был возвращён Ивану доверенным слугой Яо. На вопрос, не заболел ли Яо, который вернул ему украденное, слуга уклончиво ответил, что господин лишь «плохо спал последние ночи». Иван тогда довольно провёл пальцами по ножнам, понимая, что Аль-Рашид не изменил своей природе и порезвился на славу.       С удовлетворением Брагинский наблюдал за молчаливым уходом Ван Яо восвояси и уже немногим позже — за тем, как Яо и Бат-Эрдэнэ яростно пытались зарезать друг друга на открытом пространстве дворцового двора. Этого противостояния тайно ждал не один только Брагинский, потому как отбытие из Китая их битва значила исключительно одно — возможность вернуться домой, где бы сей дом не находился. По этой причине Тархан, Иван, Шехрине и Ганбаатар сгрудились на ближайшей крыше, как стайка воробьёв, и с напускным унылым видом наблюдали на орущих друг на друга персонификаций и их сражающихся приспешников. Одна мысль была на уме у четверых:       «Наконец-то».       Им одинаково надоели повторяющиеся тяжёлые дни дороги, когда вся орда накатывала на Пекин волной, чтобы потом уйти и снова вернуться. А потом снова и снова, потому что Бат-Эрдэнэ шило в заднице не позволяло обосноваться надолго в одном месте. Ивана это порядком раздражало: вдали от родной земли он явственно чувствовал нервозность и опустошающую оторванность, потому не любил оставаться наедине с гнетущими мыслями. Конечно, так Бат-Эрдэнэ хвастался всем своим богатством, распушая хвост, точно павлин, но с каждым разом это имело всё меньше смысла: показываемое зрителям одно и тоже представление надоедает рано или поздно, скучающие взгляды не видят его ни роскоши, ни величия.       — Ставлю на то, что дед победит, — вдруг брякнул Тархан.       — Я тоже, — тут же горячо выпалила Шехрине.       Иван поддержал их тише:        — Ну, и я по понятной причине.       Ганбаатар молчал дольше и всё же сказал:       — Ставлю на брата.       Тархан подался вперёд с искривлённым в отвращении лицом, чтобы лучше видеть его, раз уж Иван и Шехрине их разделили.       — Так, а ну пошёл отсюда, — прошипел Тархан шуточно и толкнул Ганбаатара, — предатель, вы посмотрите на него!       Все захихикали, ведь Тархан не планировал злиться всерьёз. Иван продолжил наблюдать со всем придирчивым вниманием. Бат-Эрдэнэ был похож на бочку с привязанным к ней мечом, и всё же бочка эта была до краёв набита порохом, готовая вот-вот рвануть от шальной искры. Отбивался он ловко и плавно, размахивая чёрной гривой из стороны в сторону; он танцевал в гремучей смеси сражения и крика, быстрый, смертоносный и всё ещё неодолимый. Брагинский не отрывал от него взгляда, запечатлевая в памяти всё: наклоны, увороты, финты, выпады, парирования, пинки и перебрасывание оружия из руки в руку — он нутром чувствовал, что сражения с Бат-Эрдэнэ один на один ему не избежать.        Внезапно стрела свистнула между Иваном и Тарханом, они резко подались в стороны друг от друга, Шехрине недовольно пискнула.       — Эй! Это кто такой умный? — Презрительно фыркнул Тархан.       И пока все отвлеклись, провожая стрелу удивлёнными глазами, следующая попала в Ивана: ничего трагичного, в плече он её даже не почувствовал в наслоении ткани и кожаных ремней, что удерживали ножи, одна неприятность — едва не скатился с крыши. За обе ноги его придержали Ганбаатар и Шехрине.       — Вот же гадёныш, — выругался Брагинский.       Он поднялся, содрал с Шехрине её собственный лук, вытащил-таки, не поморщившись, стрелу из плеча рывком и под расчётливые слова Тархана:       — Тот у четвёртого столба слева.       Отправил её обратно лучнику, попав в колено. Поражённая стрелой цель мигом уняла очаг боли; вяло сочившаяся кровь согревала.       Снова расселись спокойно, однако Иван старательно игнорировал многозначительный взгляд Тархана на себе. Брагинскому не нужно было слышать его одурманивающие речи, чтобы знать, о чём он хочет поговорить. Наконец, он придвинулся ближе и таинственно молчал с видом восторженного ребёнка ещё несколько мгновений.       — Как думаешь, сдюжишь? — Заговорщически процедил Тархан полушёпотом у самого уха Брагинского.       — Конечно, нет, — безэмоционально отозвался Иван, — не знаю даже, что может свалить этого монстра…       Бат-Эрдэнэ не падал. Бат-Эрдэнэ не отступал. Он, кажется, веселился, прилично покоцанный, искусанный тычками, вспотевший и грязный, кромсая союзников Яо.       — Но это не значит, что я не буду бороться изо всех сил. Если умирать, то стоя.       Шехрине не впечатлил его порыв: она выдохнула так громко и приметно, чтобы трое парней обязательно устремили своё внимание к ней.       — Ты ещё не понял? — Проговорила она с какой-то странной злобой, заглянув Ивану в глаза с мрачным видом. — Стоя не умирают, стоя остаются в живых.       Больше она не сказала ни слова и упрямо уставилась на сражение, которое продлилось до заката. Живот Тархана жалобно и требовательно урчал громче, чем у остальных. Бат-Эрдэнэ не победил безоговорочно, как это ранее бывало, но и не проиграл в труху; в любом случае, его дорога лежала в родную степь, где он мог бы полностью восстановиться. Наверное, всё государство сосредоточилось исключительно на нём, по этой причине Иван же с вереницей друзей и союзников тихо направился дальше на запад, никем не остановленный и не замеченный.        Дома, как сразу заприметил Тархан, он был спокойнее, гораздо, гораздо спокойнее. Будто совершенно другой человек.       Одевался он наконец-таки не как нищий; рубаха, красная или синяя, до колена была на нём самая простая, но вместе в тем рукава её и подол были часто расшиты одинаковыми узорами с цветами и птицами под стать поясу. На шее болтался лёгкий льняной шарф, ношение которого приняло не так давно форму привычки из-за частой непогоды, плечи покрывал выходной плащ. Чужеродную одежду не ценил, пачкал её беспощадно и рвал без зазрения совести, одевался абы как, пока Шехрине не начинала орать — и он подбирал что поприличнее.       Дома Ивану дышалось легче, работалось — и того лучше; дома он был частью привычного приятно холодящего голые ступни пейзажа, в глубоких сумерках он был похож на всех и всё сразу. На родной земле он не выделялся, не был диковинкой или желанным трофеем: он был парнем с именем, как у многих других, с домом, хозяйством и скотиной — тоже как у многих других. Дома Иван так явно показывал обожание к жизни во всяческом её проявлении: он любил щедрых купцов, крикливых торговцев, шумные ярмарки и ночные прогулки большой шумной компании молодёжи. Любил похожих на пуховые подушки кур, ласковых коз и приветливых собак, любил умных коров — дома ему наконец-то ничто не мешало любить саму жизнь во всяческих её проявлениях, а не ходить на цыпочках под прожигающим взором множества надзирателей, жаждущих разгромить то малое, что он осторожно возводил.       Тархан почти что завидовал ему.       Тархан никого и ничего из перечисленного не любил. Это был тот редкий неприятный момент в его жизни, когда он особенно остро чувствовал себя чужеродным телом в мире всеобщего счастья, каплей чёрной краски на полотне умиротворяющий картины. Причудливая неспешность мирного существования на родных просторах Ивана было словно чем-то неестественным, но не для него и его народа. В этом снедающем ощущении Тархан молча — в страхе, что изо рта у него польются помои из зависти и тщеславия, — винил всё и вся: начиная от слабохарактерных родителей и заканчивая неудачно в сущей мелочи начавшееся утро, а себя — больше кого бы то ни было. Наблюдая за стоявшим на улицах летним маревом, Тархану многое стало понятно не столько об Иване, сколько о самом себе. Он не понимал такого уклада. Но и от мысли о возвращении в места, весьма условно называемыми «домом», его иногда стало потряхивать и бросать в холодный пот. Брагинский замечал его уклончивость, неразговорчивость и затихший напор, но не выспрашивал причины, ровно как это благоразумно делали Ганбаатар и Шехрине: любой вопрос к его состоянию был огнивом, от которого легко вспыхнули бы иссушенные листья его старых обид. Мысленная благодарность Тархана добралась даже да Ганбаатара: разгадай тот мысли брата, то, вероятно, поседел бы от осознания близости конца мира.       В летнюю пору в доме Ивана все окна и двери были раскрыты настежь, впуская аромат древесной зелени и сухого корма  для скотины; особенно наглые козы заходили в сени, невозмутимо жевали траву, непринуждённо созерцая внутренних обитателей, а затем разворачивались под долгим пронзительным взглядом Шехрине и уходили. Её платье стало совсем лёгким, светлым и без излишеств, даже она, не считая других обитателей, ходила босиком по дому и двору. Ганбаатар, что было ему крайне не свойственно… Слёг с серьёзной простудой, и так это было чудно: из них четырёх только для него купание в озере под ярким светом луны обернулось болезнью, хотя обыкновенно первым сдавало здоровье Ивана. Он отдыхал на втором этаже, пока Шехрине с Брагинским готовили на обед свежий хлеб и сытный мясной суп. Тархан с видом благородной аристократии не занимался ничем и просто возлежал на лавке, усыпанной подушками специально для него. С улицы доносились блеяние коз, рокот стайки кур, какие-то досужие людские разговоры — было так тихо и безмятежно, будто сам воздух стал мягкой и пышной пуховой периной. А ещё с улицы принесло Змею.       Она выросла на пороге босая в тёмно-изумрудном сарафане, воровато оглядела обстановку и мышью шмыгнула к Ивану. Змея пошептала ему что-то на ухо, прижавшись к его локтю, и лицо его сразу же покрыла тень беспокойства; он наспех вытер руки, бросил торопливое «сейчас вернусь» и пошёл быстрыми шагами к полосе леса на горизонте. Тархан вдруг подскочил и увязался за ним.       Город и поле они пересекли в два счёта, однако в лесу без тропы пришлось замедлиться и шагать с осторожностью, раздвигая тяжёлые ветви и густые кустарники. Тархан шёл чётко по следам Ивана, ухватив того за пояс, помня слова, что весь лес наблюдает за ними. Выражение «весь лес» не было преувеличением или красивой сказкой: весь лес в самом деле зорко вглядывался в них со всех сторон, прикидывая, оценивая силы и намерения гостей. К счастью, им нужен был всего лишь один пострадавший, которого выдали им на крохотной опушке под надвигающимся покровом сумерек.       Он лежал распластанный и полностью обездвиженный. В теле Аль-Рашида навскидку Иван насчитал с десяток мечей, воткнутых в руки, ноги и грудь. Один из них, ржавый и самый примечательный, торчал прямо из его горла. Картина хоть и была броской, но отнюдь не пугающей.       Почерк содеянного хорошо был знаком Брагинскому.       Аль-Рашид не шевелился, его алые глаза яростно сверкали в сумрачных тенях и обрывках тканей, в которых он прятал своё лицо, и бешено вращались из стороны в сторону в поисках того, кто с ним это сотворил, должно быть. Однако когда он заприметил Ивана, нахмуренный лоб его разгладился, и кипящий в груди гнев немного поубавил силу, и весь облик его разом принял жалостливое выражение.       — Что за чёрт? — Выругался Тархан настороженным полушёпотом, вцепившись в плечи Ивана за его спиной.       Брагинский глубоко вдохнул и протяжно выдохнул: он знал наверняка, что за ним наблюдают, потому не мог дать волю эмоциям, пусть даже пальцы мелко затряслись. Сердце тоже ушло в резкий галоп, и всё же медлить больше нельзя. Иван решительно и уверенно направился к жертве учинённой расправы, затем начал резкими движениями вырывать мечи из тела Аль-Рашида, невзирая на его поскуливание. Тархан, притаившись за ближайшим деревом, морщился то ли от того, что в красках представлял боль джина, то ли от того, что испытывал к нему омерзение. Довольно быстро Брагинский управился со своей работой и, взирая сверху вниз на откашливающегося и хрипящего мужчину, что никак не мог подняться с четверенек, спросил вполголоса:       — Зачем… ты с ним споришь?        — Как вы миритесь с оскорблениями, — Аль-Рашид говорил страстно и прерывисто, — что льются изо рта этого существа! Я не согласен! — Попытался закричать он, в горле у него забурлила кровь. — Этот несправедливо!       Иван отмахнулся и протянул руку:       — Впредь просто со всем соглашайся. И…       — Да, соглашайся, — от отцовского голоса над самым ухом у Брагинского по спине прокатилась холодная волна мурашек, — твоё существование здесь не имеет веса. Возвращайся в пустыню.       Из-за спины пахнуло сырой землёй, травой и давнишней мертвечиной, опустившиеся на плечи ладони были тяжёлыми и пугающими — будто вот-вот обовьются вокруг его шеи и сломают её.       — Послушай меня, сынок.       Иван насупился и крепче стиснул зубы, не отрывая прямого взгляда от Аль-Рашида — то ли злого, то ли застывшего от ужаса; и без того ледяные пальцы Брагинского перестали сгибаться, словно окоченели на морозе.        — Верни псину на место, уж больно громко гавкает. Надоедает, да.       Ещё бы немного — и Брагинский стушевался бы окончательно, не выдержав ледяного родительского напора.       — Отпусти… те, — промямлил Тархан с кривой подобострастной улыбкой, вцепившись в рукав иванова отца; челюсть у него ходила ходуном, — п-пожалуйста.       Должно быть, взгляд отца был испепеляющим и пронизывающим, каким он был всегда, когда обращался к кому-то меньше таракана, но чуть больше блохи. Однако Иван, воспользовавшись возможностью, вырвался, грубо оттолкнув отцовски руки, и процедил:       — Отвали.       Он надеялся, что за злостью отец не услышит его стучащих от волнения зубов, бешено колотящегося в ушах сердца и не заметит испарины на лбу. Круто развернувшись на пятках, Иван схватил обеими руками Тархана и джина и потащил их, куда глаза глядят, пусть и навскидку в верном направлении. В любом случае, желание оказаться как можно дальше от отца придавало ему сил волочить по земле ещё не оправившуюся нечесть. Кое-как джин поднялся и продолжил плестись за ним на своих двоих. Когда, наконец, зловещее чувство в области желудка ослабило свою хватку и полностью исчезло, Брагинский отпустил своих неудачливых приятелей и прислонился спиной к первой попавшейся берёзке.        — Сейчас, подождите, — он сделал глубокий вдох носом, — скоро дойдём.       Иван согнулся и упёрся ладонями в колени, в голове начал отсчёт долгих выдохов.       Тархан облокотился боком к дереву рядом и глаз от него не отрывал.       — М-да, жутковатый у тебя папаша, — протянул он, как ни в чём не бывало, будто сам не испугался до смерти, — ничего не скажешь. У меня от одного его вида затряслось то, что не должно было! — Закончил со смешком и улыбкой.       Аль-Рашид рвал тунику на себе и с кислым видом завязывал кусками ткани свои раны. Натянутая расслабленность Тархана была спасительным успокоительным: раз шутит, стало быть, дела идут не так плохо. Пару раз Иван ударил себя кулаками по ягодицам, чтобы ладони хоть немного потеплели, и заметил, что прерывистое дыхание стало замедляться.       — Его трудно понять, как и всегда, — сиплым голосом прошептал Брагинский. — Я не знаю о чём он думает. Раньше часть моих догадок попадала в цель, но теперь ни одна из них не верна. Не знаю… Это так сложно…       Ему вспомнились те теперь уже далёкие времена, когда ходить пешком под стол не было для него фигурой речи, от чего мир был огромным, готовым, порой, свалиться ему на голову в любой момент. Как же трудно было считать и понять холодный и отчужденный взгляд отца, глубоко погружённого в размышления, а потом кожей чувствовать ничуть не потеплевшее, колкое выражение на себе. Эти тяжкие думы точно касались Ивана, от того ещё более угрожающим было отцовское могильное молчание. Весело же ему было изводить ребёнка…       — Самодур, да? — Едко подметил Тархан. — Отцы всегда такие. Думаешь, мой был лучше? Да три ха-ха!       За непринуждённым разговором вернулись даже быстрее, чем планировали. На пороге джин, похожий на измотанную собаками игрушку, застыл в нерешительности.       — Заходи, — бросил ему Иван, приближаясь к столу. — Это же мой дом.       Стоило Аль-Рашиду переступить порог, Шехрине и Змея тут же потеряли к нему интерес, хотя мгновение назад рассматривали его изучающими взглядами. Змея сидела у окна, закинув ноги на лавку, однако с появлением хозяина ей пришлось потесниться и сесть, как положено — Тархан опустился рядом. Напротив них устроились Иван и джин, дверь за спиной которого сразу же захлопнулась: вечерний холод перестал быть приятным, а ветерок, даже самый слабый, готов был задуть зажжённые свечи.        Ещё одного не хватало. Сгорбленного паренька с торчащими сквозь тонкий халат лопатками всё утро радостный носился в обнимку с самой крупной и деловитой курицей. Змея говорила, что он недостаточно силён, чтобы оборачиваться человеком постоянно, от того он был страшно неуклюж и смешон. Она смотрела на него так, как зазнавшийся богач смотрит на убогого нищего, то есть надменно и без жалости. Подаяния из милосердия ему не полагалось.       — Где Полоз? — Задался вопросом Брагинский.       — До сих пор в курятнике, — лениво протянула Змея, пожёвывая горячую корку хлеба. — Уж очень нравятся ему куры, мягкие, говорит, как подушки, налюбоваться ими не может.       Суп уже не был горячим, но и полностью остывшим его назвать было нельзя — хотя это не имело значения. Перед своей плошкой Иван вдруг осознал, как сильно сжался от голода его желудок, и принялся с упоением уплетать кушанье. Джин посмотрел на него глупым взглядом, потянулся замаранной рукой за хлебом, и на его правом запястье Тархан вычитал лаконичную надпись: «истина».       — На левом — ложь? — Спросил Тархан скептически и как-то свысока.       — Нет, — джин оголил нужное запястье, — «заблуждение».       — И как это работает? — Не унимался Тархан, будто выгравированные на коже джина слова обязательно должны иметь волшебные свойства. — Это вообще работает?       Джин молча оглядел всех собравшихся огненными глазами и, в упор смотря на Брагинского, указал пальцем на свой правый глаз:       — Синий.       Иван даже головы от еды не поднял: действительно, отлитая из Луны сталь меча Аль-Рашида отражала его глаза синими. Каждый понял, что джин имел в виду, и больше не говорил об этом вслух, но только Тархана, казалось, мучил вопрос: «А на ногах у него тоже есть надписи? А где ещё?». Вглядываясь в лицо каждому, он искал такой же по-детски неразумный интересный, но, отметив крайнюю увлечённость окружающих одной только едой, сник.       Позже джин подошёл к печи и, подставив табуретку, устроился по-кошачьи и подставил смуглое лицо отливающим жаром отблескам пламени. Вдыхая их обжигающее тепло, джин расплылся в довольной улыбке.       Тянувшиеся дни в родных полях были столь спокойны и солнечны, что вдруг принесённый гонцом Бат-Эрдэнэ приказ возвращаться не удивил Ивана Брагинского. Нет, он ждал, не мучительно и с удушливой истомой, но с уверенностью в их безусловном окончании — трудности наступают в жизни всегда, и противиться им было глупо, только одолевать.       Тархан воспротивился.       — Я никуда не поеду, — резко отрезал он.       Иван, Шехрине и Ганбаатар недоуменно переглянулись. Ганбаатар хотел было возразит ему:       — Тархан…       — Я никуда не поеду! — Выкрикнул Тархан и умчался, куда глаза глядят.       Иван так и остался стоять с воняющей тухлым молоком одеждой в руках, будто потеряв связь с реальностью. Наконец оставшаяся троица очухалась от первого ошеломления и тихонько недоуменно пошепталась между собой, а затем Брагинский отделился от неё и двинулся на поиски Тархана размеренным шагом. Его не было на улицах городка, никто не видел и не слышал о нём; не было на причале у реки и у кромки леса, Змея и джин и те не видели его. Тогда Иван направился в поле, где густо колосились зрелые посевы ржи в таком количестве, что взглядом ухватить не представлялось возможно. Рыжее солнце уже прикоснулось к горизонту, когда Брагинский уселся рядом с Тарханом, лежащем на боку в в пучине окрашенного золотом море. Брагинскому было немного совестно сминать собою здоровые налитые жизненной силой колосья, а вот Тархан чувством вины не мучился: он маленьким вредителем расковыривал сорванные колоски и пробовал на вкус землистые кисловатые зерна. Ветер гудел вдалеке и в тишине между ними, и Иван ждал так, как очень хорошо и давно умел — без подгонки и нетерпения. Тархан должен был заговорить первым и объясниться.       — Ванёк.       Иван откликнулся живо:       — Да?       — Расскажи мне суть своего договора с Зимой, — сухо истребовал Тархан. — Как он работает? Я не понимаю, что ты получаешь взамен.       Иван вместо ответа выжидающе смотрел на Тархана, не произнося ни слова.       — По моему договору со Змеем, я, уподобляясь ему, сбрасываю оболочку и могу возрождаться столько, сколько пожелаю, с тем условием, что сам наложу на себя руки. Полоз — это его часть, посредник исполнения договора. Но твою выгоду я не могу понять.       Вопрос, а стоит ли рассказывать подробности, не возник.       — Ну… Это несложный договор, — Иван почесал затылок, чувствуя неловкость. — Если коротко, то это гарантия моей жизни и отрицание смерти.       Брагинский заволновался, понимая, что даже первичное объяснение вышло запутанным, заговорил быстрее, затараторил:       — Он работает в основном тогда, когда мне угрожает опасность. Смертельная, конечно же. Как ты уже понял, я плачу кровью за то, чтобы он не позволял мне умереть от серьёзных ран и чтобы он отвергал приближение смерти. В общем, чтобы у меня было больше времени прийти в себя.       Брагинский выдохнул, он словно делился стыдной историей из детства, и хотел было придать шутливость продолжению:       — Но если, чисто теоретически, мне оторвут все конечности за раз, это будет сложно. А уж если меня обезглавят, то вытягивать будет нечего. Пока нет никаких сражений я, можно сказать, плачу авансом, поэтому договор имеет больше накопительный характер, и как ты понимаешь, выгоды в моменте нет.       Получилось как-то не весело.       Брагинский впился взглядом в бесстрастное лицо Тархана, ожидая хоть какой реакции, но её не было.       — Почему ты вдруг спрашиваешь? — Пытливо спросил Иван.       Тархан не задумался, нет, он выбирал правильные слова для своей хаотической, извращённой мысли.       — Для себя интересуюсь.        — Что?        — То, — буркнул он, поднявшись в горизонтальное положение. — Знаешь, наше существование… Так мимолётно и недолговечно, — он говорил это с такой обидой, будто мироздание обделило исключительно его одного. — Сколько подобных нам умерло до того, как мы родились? Я постоянно думаю об этом. Я боюсь смерти, боюсь посмертия, до ужаса боюсь, ровно так же, как и Бат-Эрдэнэ, и ннавижу эту схожесть. Считаешь это парадоксальным, несмотря на то, что я убивал себя не единожды? Может и так. Но это я убивал себя, и для меня посмертием было пробуждение в новом теле. Но что будет, когда меня убьёт другой? Я не могу перестать думать об этом.       — Ты же…        — Да, ты угадал. Когда увидел твоего отца, пребывающего на грани между жизнью и смертью, я подумал, что это весьма неплохой способ оттянуть время. Думаю, для него оно течёт совсем по-другому.       Иван моргнул, зная: отговаривать его, кричать, настаивать на ценности жизни смысла нет. Можно было потратить часы на его убеждение в неверности избранного пути, однако Тархан нуждался в друге, а не в нравоучителе, поэтому Иван засунул своё честное мнение туда, откуда достал. Сделка с Зимой — далеко не приятный ожидаемый подарок, а щекочущая нервы ловушка. Не может быть, чтобы Тархан не думал… Да нет, он знал об этом наверняка. Брагинский тяжело выдохнул и сказал подавленно:       — Тархан… Разве тебе обязательно делать это? Зима может попросить всё, что угодно.       — Не переживай, — Тархан коротко хохотнул и шлёпнул Ивана по спине, но руку далее не убрал. — Я собираюсь разжалобить его твоей печальной моськой и выжать максимум из этой сделки. Уверен, он оглянется на тебя и не откажет мне.       После условленные Тарханом полгода — период, в который обещался ещё раз тщательно всё обдумать, — пролетели как миг. Мнение его, разумеется, не изменилось ни единым словом: он был твёрд так же, как когда впервые заговорил об этом с Иваном. Они стояли тихой морозной ночью на опушке леса под присмотром Зимы и угасающей луны, закутанные в шубы и сжимающиеся под порывами ледяного ветра.       — Иван… Ты не реви, — усмехался Тархан, — а лучше начинай отрабатывать новые движения по закатыванию глаз, ведь я собираюсь жужжать над твоим ухом до конца твоей жизни! А там уж… Куда он нас отпустит, туда и отправимся, хорошо? Раз не получилось попутешествовать по Европе, то там давай пойдём туда, куда хочется! Но ты давай, не стремись умирать. Живи столько, сколько живётся.       Слёзы текли по лицу Ивана против его воли.       — Хорошо, — выдавил он дрожащими губами и севшим голосом. И разрыдался ещё сильнее.       — Ну всё, всё, — Тархан обхватил плечи друга и крепко его обнял. — Я же никуда не денусь!       — И это страшно! — Сквозь слёзы сдавленно рассмеялся Иван.       Тархан вынул из-за пояса отлично заточенный нож одной рукой, а другой похлопал Брагинского по плечу.       — Всё, не реви, а то соплями подавишься.       Тархан, закатав рукав к локтю, вложил в ладонь Ивана нож и сжал её своей рукой.       — Давай, помоги мне немного, чтобы это не было самоубийством.       Брагинский задержал дыхание, зажмурился и рывком провёл лезвием по вдоль по руке Тархана, зная по себе, что медлить нельзя — иначе будет больно. Тут же вырвав нож из его пальцев, Тархан забросил его в снег и выпустил в воздух облачко пара.       — Не вини себя. В конце концов, это мой выбор.       Осталось только ждать, пусть даже ожидание это затягивалось из-за холода. Но чем больше становилась вязкая лужа крови у ног Тархана, тем слабее становился он сам; его склонило в сон, он пошатывался, до конца стараясь оставаться на ногах, хватаясь за плечи Ивана, и всё же в конечном итоге расслабленно распластался на перинах снега. Когда дыхание Тархано перестало быть видимым, что-то всё-таки сломалось глубоко внутри Брагинского, пусть даже рациональное суждение говорило, что это же не конец.       Хорошо, что Зима не был столь эмоционален и мягок, что ему не нужно было готовиться. Его стальные серые глаза были страшны и безучастны. Он оказался рядом с Иваном, сидящим неподвижно на коленях, неслышно, снег не скрипел под его шагами; медленно и осторожно он поднял мертвеца и собрался было в сей же час уходить прочь.       — Эй! — Окликнул его поднявшийся на ноги Иван.       Зима обернулся.       — Сделай всё как следует!        Мужчина молчаливо поклонился с Тарханом на руках, а затем удалился вглубь тёмного леса, растворившись среди заснеженных деревьев. Брагинский простоял окаменевшим идолом неизвестно сколько часов, затем резко рванул назад и побежал домой по сугробам, как сумасшедший, пока мороз жёг его щёки с замёрзшими слезами безжалостными плетьми. Он не ощущал усталости, трудности, замёрзших кончиков пальцев рук и ног, нет: он чувствовал неотвратимость свершившегося события, понимая, что теперь как раньше уже никогда не будет.       Детство, беззаботное и безответственное, ничем не обременённое, такое знакомое и близкое, кончилось; труп его занесло снегом, а дорогу к нему замела метель.       Дома Иван наспех умылся, заварил пустырник, чтобы день ожидания летел быстрее, и выпил чересчур горячий напиток за раз. Одежда и валенки валялись на полу мокрыми как попало, голова его была пуста, движения тела — заторможены. Шатаясь, он добрёл до своей кровати и плюхнулся в её подушки и одеяла, не потрудившись расстелить её должным образом. Ему хотелось поскорее уснуть и, быть может, не просыпаться несколько недель.       Желание его в некотором роде сбылось: он пробыл в беспамятстве, что высосало из него силу, до ночи следующего дня, и вот уже нужно было собираться на важную встречу. Темнота опустилась на землю, как по заказу, он снова бежал сломя голову вперёд; заблестел вдалеке приветственный костёр, показались опрокинутые брёвна неподалёку и две фигуры, восседающие на них. Если бы Иван присмотрелся к окружающим деревьям, то заметил бы и своего джина и укутанную в меха Змею, что предпочли укрыть в тени между деревьями. Меньшая фигура, покрытая тканью с макушки головы до середины груди, подскочила с опрокинутого у костра бревна немедленно, услышав приближение Ивана по его громкому запыхавшемуся дыханию.       — Тархан!       — Ванёк!        Этот голос Иван не слышал не полдня, но, наверное, вечность.