Что это, если не любовь?

      — Какого хера этот избалованный папенькин сынок делает в нашем доме? У Милковичей внезапно закончились деньги или что? И что за история с вышибалой в клубе? В клубе, где я, блядь, работаю!       Голос Йена эхом разносился по квартире, отражаясь от всех доступных поверхностей. Микки, сидя в своей комнате, поморщился и приглушил и без того едва слышную музыку, чтобы насладиться шоу. Нет, он вовсе не был в восторге от негодования рыжего по поводу присутствия скромной персоны Микки Милковича в зоне его комфорта, но за неимением лучшего решил, что для начала сойдёт и так.       Микки догадывался, что он нравился Йену. Разумеется, он догадывался. Не то чтобы юный Галлагер был не слишком очевидным в этом вопросе. Однако преграда в виде кучерявого уёбка, возникшая между ними, оказалась куда серьёзнее, чем брюнет предположил изначально. Ублюдок наплёл Йену столько дерьма по поводу бесчисленных сексуальных побед Микки, что отмыться от этого теперь было нелегко, если не сказать — невозможно.       Он, блядь, почти гордился тем, каким, оказывается, был злостным ёбарем, хотя по факту сексуальный опыт Микки был, мягко говоря, ограниченным. Но Тревор, ёбаный, мать его, Тревор, почему-то решил развесить на очаровательных ушках Галлагера лапшу о том, что Микки буквально не слезал с чужих членов, либо не вынимал свой собственный из чьих угодно анальных отверстий. Ещё никогда в жизни Микки так сильно не хотелось намотать на кулак чужие яйца. С той лишь досадной оговоркой, что у тощего мудака их даже не было в помине. С самого детства он терпимо относился ко всяким квирам, поскольку, так или иначе, сам являлся одним из них, но в данном случае вполне готов был сделать исключение.       — С чего, блядь, ты вообще решил, что Милкович такой избалованный? — негодующе спросил Лип, и Микки догадался, что вопрос носил риторический характер. К чему он не был готов совершенно, это к тому, что глазастый говнюк продолжит развивать тему семьи Микки с таким усердием. — Знаешь, братишка, Микки может быть кем угодно. Допускаю, что даже тем, кем его в твоих глазах успел так виртуозно нарисовать твой ёбнутый дружок неизвестного пола…       — То, что Тревор транс, ещё не даёт тебе…       Йен попытался встать на защиту друга, но его тут же безжалостно перебили.       — Блядь, захлопнись, ясно! — рявкнул Лип так громко, что Микки подумал, уж не для его ли ушей разыгрывается вся эта душещипательная драма. — Просто закрой свой вечно пиздящий рот на секунду и послушай хоть раз, что я тебе скажу.       На мгновение в квартире установилась тишина. Микки предположил, что Лип выжидал, наблюдая за реакцией младшего брата, в то время как рыжий старался не захлебнуться собственной слюной, которая вот-вот готова была брызнуть из этого очаровательного рта.       Чёрт возьми, было удивительно, но Микки одолевали сразу два таких противоречивых чувства. Почти нестерпимо хотелось немедленно выйти из своего убежища и заставить сраного Липа, который по какой-то причине вдруг возомнил себя ебучим Бэтменом, заткнуться и прикусить своё длинное помело. Но в то же время, было странным образом приятно осознавать, что старший Галлагер в этом случае принял его сторону, а не позицию тупого задохлика, который почему-то считал, что мог вот так запросто забраться в голову Йена, раз уж ему не светило ничего, что располагалось у рыжего в его штанах.       — Хорошо, я тебя слушаю, — нехотя согласился Йен, и до слуха Микки донёсся скрип старого дивана, какого-то хрена стоящего в их новой гостиной.       Эта странная квартира всё сильнее казалась Микки одним сплошным сборищем противоположностей. Теперь уже включая конкретно его и рыжего, как ни прискорбно было это признавать.       — Прекрасно, — фыркнул Лип и, судя по возобновившемуся скрипу, присел рядом с младшим братом.       — Не думаю, что услышу от тебя что-то новое, но ты можешь говорить. Только потому, что ты мой старший брат.       — О. Вот спасибо, — на этот раз Лип рассмеялся, что заставило Микки улыбнуться. Рыжий действительно был чертовски мил в своей снисходительности. Удивительно, что такая невыносимая язва, как Филипп Галлагер, не воспользовалась случаем, чтобы его с этим подъебнуть. — Ты видел синяк на лице Милковича пару месяцев назад? — продолжил тем временем Лип, и вот теперь Микки уже серьёзно напрягся. — Так вот, почти со стопроцентной гарантией могу сказать, что Микки получил его от своего ебанутого папаши. Терри Милкович — грёбаный тиран и гомофоб. Похоже, только ты один об этом не знаешь. Хотя я не удивлён. После того ведра говна, которое влил тебе в уши этот чокнутый фрик, действительно странно, как ты вообще можешь хоть в чём-то рассуждать здраво. У любого другого на твоём месте мозг бы давно уже вытек через грёбаные ноздри по закону, блядь, Архимеда.       — Прекрати стебаться над Тревором, — прорычал Йен, на этот раз уже угрожающе.       Лип в ответ недобро рассмеялся.       Блядь. Микки не мог больше слышать всего этого. Вскочив с кровати, но схватил свои джинсы и натянул их. Не заморачиваясь на носках, обул кроссовки на босу ногу, схватил толстовку и вышел из комнаты, открыв дверь так резко, что та с неприятным хрустом врезалась в ограничитель. Плевать ему было на ущерб, который его действия могли нанести этой квартире. Благодаря работе на тётю Рэнди у Микки имелся счёт в банке, которого вполне должно было хватить на то, чтобы покрыть расходы.       Прямо сейчас ему поскорее нужно убраться из этого дома. Подальше от Липа, который, похоже, так и напрашивался на пиздюли от Микки, зная заведомо, что Милковичи терпеть не могли, когда кто-то лез в их дерьмо и ворошил прилюдно грязное бельё. Подальше от рыжего, благодаря которому зияющая дыра в груди брюнета вопреки всем его надеждам с каждой минутой общения с Йеном становилась только больше.       И нет, он вовсе не собирался так позорно отступить. Просто Микки ещё не успел перевезти все свои вещи из дома тёти Рэнди, в котором жил, заняв комнату Сэнди, пока та училась в Калифорнийском. В конце концов, ему нужна была его любимая пижама. Тот факт, что Микки никогда не спал в ней, а лишь изредка надевал, когда в комнате было слишком холодно для того, чтобы дрыхнуть голышом, как он всегда любил, никого, кроме самого Микки, не касался.       — Ты куда? — спросили оба Галлагера в один голос, когда Микки уже стоял у двери и возился в мудрёным, как ему казалось в тот момент, замком.       Найду кого-нибудь, кто сможет выебать из меня жизнь вместе со всей хуйнёй, которой здесь наслушался, а потом накурюсь до полусмерти, нанюхаюсь кокса и захлебнусь собственной блевотиной, лёжа под вашей дверью.       — Переночую сегодня у тёти, — было тем, что ответил Микки вслух. — Всё равно в таком шуме невозможно, блядь, уснуть.       Хлопнув дверью так, что со стен в коридоре чуть не поотлетали деревянные панели, Микки пулей рванул вниз по ступенькам.       — Эй, Мик! Не тупи, чувак, возвращайся, — окликнули его сверху, когда он был уже у выхода, готовый выбраться наконец из этой халупы, где ему внезапно стало слишком душно.       И если Микки было немного больно от того, что голос, позвавший его, принадлежал не тому из двух братьев, на которого он надеялся, то это было только проблемой Микки и ничьей больше. ___________________________________________________________________       Конечно же, ни с кем Микки не трахнулся, как бы ни была соблазнительна идея.       Про кокс он забыл ещё в свои восемнадцать, после того, как на его глазах один из давних приятелей Терри — крутой политик, член конгресса — загнулся от передоза. Мужику не помогла его влиятельность, и деньги тоже. Он просто истёк кровью на полу их гостиной, пока та сочилась из его носа, рта и, как Микки тогда показалось, даже из глаз.       Терри, благодаря его связям и, конечно же, деньгам, удалось выкрутиться из ситуации, но тот случай намертво отпечатался в сознании Микки, как пример тому, насколько коварными могут быть любые наркотики, не считая старой доброй травки, которую, к слову, брюнет уже несколько лет подряд покупал у одного единственного проверенного временем барыги.       На беду, как казалось тогда, и на счастье, как выяснилось немного позже, когда Микки было девятнадцать, папаша застукал его с членом, по самые яйца увязшим в заднице личного водителя Микки. Терри выбил дерьмо из них обоих, после чего вышвырнул водителя за дверь и приказал покинуть штат в течение двух дней, «если ему был дорог его ничтожный пидерастический зад». После чего внимание тирана отца вновь вернулось к горемычному отпрыску. Он продолжил избивать Микки и делал это в течение ещё часа или двух, пока руки наконец не устали и кулаки не были стёсаны в кровь о зубы Микки, парочка из которых осталась валяться после всей этой экзекуции на испачканном кровью ковре его комнаты.       Микки не стал заявлять на отца, не обратился в полицию, понимая, что это, скорее всего, не принесло бы ему ничего, кроме кучи допросов и ёбаных очных ставок, во время которых ему снова пришлось бы лицезреть уебанскую физиономию его папаши. Он не покинул Чикаго, чтобы поселиться с мамой и Мэнди, живущими в то время (и по сей день) в солнечной Калифорнии. Не обратился за помощью к Игги и Колину, которые также давно жили отдельно в пригороде Нью-Йорка, развивая успешный бизнес по сбору и переработке мусора.       Униженный, но не сломленный, Микки пришёл к тёте Рэнди, зная, что та всегда его любила и готова была поддержать, несмотря на возможные (очевидные) ненависть и гнев Терри. Рэнди Милкович была не так жидка на расправу, как хотелось бы ублюдку.       С тех пор Микки жил со своей тётей, помогал женщине вести скромный бизнес, взяв на себя её бухгалтерию и помогая (совсем чуть-чуть) уклоняться от грабительских налогов штата Иллинойс. Параллельно этому продолжал учёбу в колледже, за который некоторое время тётя платила сама, пока Микки не встал немного на ноги.       На самом деле у него не было ни повода, ни даже желания съезжать из дома Рэнди и селиться в этой убогой квартирке. Насколько он знал, Сэнди не собиралась возвращаться после учёбы, намереваясь остаться рядом с Мэнди и Лорой, мамой Микки. К тому же, в любом случае, в доме тёти было ещё три гостевых спальни, в любой из которых брюнет запросто мог бы поселиться.       Чёрт! Он действительно не представлял, с чего вдруг обратиться к Фионе Галлагер с заявлением, что ему нужна комната (что было чистой воды пиздежом) показалось Микки неплохой идеей. Однако, иной возможности хотя бы изредка бывать в обществе Йена, когда тот был не на работе либо не тусовался с тупицей Тревором, у Милковича не было.       Блядь. Он даже устроился вышибалой в клуб, где Йен подрабатывал танцором, и заплатил начальнику охраны, чтобы тот поставил его смены на те дни, когда работал Галлагер.       И да, последнее было совсем уж жалко, но сердцу, как известно не прикажешь. Микки вот уже больше года был влюблён в этого рыжего парня — с глазами цвета леса после дождя; с картой звёздного неба, разбросанной по всему телу мальчишки в виде бесчисленного множества веснушек; с яркой, иногда такой придурковатой улыбкой.       Тем обиднее было, что вместо того, чтобы прислушаться к мнению старшего брата, (с которым Микки неплохо ладил с тех пор, как Лип стал вместе с ним изучать основы бухгалтерии, аудита и менеджмента), Йен, блядь, предпочёл позволить кучерявому фрику засрать себе голову ложным дружелюбием и просто вопиющим враньём в отношении количества половых связей Микки.       Нет, Микки вовсе не был монахом или сексуальным задротом, но и ловелас из него был так себе. А после того, как они с рыжим однажды случайно столкнулись в раздевалке тренажёрного зала, расположенного на территории кампуса, и подавно все — потенциальные или реальные — партнёры по сексу стали казаться Микки ничем иным, как раками на безрыбье.       Боже, Микки терпеть не мог раков, креветок и прочую членистоногую херню.       Натянув на голову капюшон толстовки, Микки поджал под себя ноги и сжался в комок в бесполезной попытке хоть немножечко согреться. Если дни в середине сентября были ещё по-летнему тёплые, то ночи уже во всю сквозили осенней прохладой, сыростью и промозглостью.       Скамейка, на которой он нашёл для себя убежище на сегодняшнюю ночь, располагалась в самом дальнем и глухом углу небольшого сквера. Он не заметил, в какой момент его зубы начали выстукивать задорный ритм, словно испанские кастаньеты. Возможно, именно благодаря этому бесконечному и очень громкому романсеро Микки не сразу услышал, как кто-то подошёл к скамейке и присел рядом с ним.       Привлечённый запахом тлеющей травки, брюнет наконец повернул голову и чуть тут же не ёбнулся с края лавочки от неожиданности. Всё его тело вздрогнуло, и Микки подобрался, готовый сражаться за свой кошелёк, или жизнь, или за что бы там, блядь, ни было. Его немного успокоило то, что нарушителем спокойствия оказался всего лишь Филипп Галлагер.       — У тебя чё, блядь, яйца лишние? Какого хера ты так подкрадываешься, чувак? — процедил Микки, стиснув челюсти покрепче, чтобы Лип не смог расслышать, как позорно стучат его зубы.       Однако, глядя на кривую усмешку Галлагера, Микки почти со стопроцентной гарантией мог подозревать, что пиздецки облажался в своей ничтожной попытке.       — Ты так трясёшься, мужик, что кишки в даже моём животе скоро взболтаются как в блендере. Сомневаюсь, что в таком состоянии ты сможешь как следует прицелиться, чтобы добраться до моих яиц.       Хохотнув с долей сарказма, свойственного только ему, Лип поднёс к губам косяк и сделал глубокую затяжку, после чего передал окурок Микки, который тот сразу принял. Исполненный благодарности, он не стал намекать вслух на то, что если его прицел и был бы сбит, то только в связи с крошечными размерами чьих-то причиндалов.       — Ты припиздил сюда для того, чтобы поделиться со мной травкой или для этого были ещё какие-то причины? — полюбопытствовал Микки, в основном уже добродушно.       Он всё ещё был зол на Липа где-то глубоко в душе, но демонстрировать своё негодование сейчас у него не было ни желания, ни сил. Микки был голоден, ему хотелось принять горячий душ и забраться под тёплое одеяло, желательно в объятия одного конкретного Галлагера, увы, не того, который сидел с ним рядом.       — Йен ушёл, так что ты можешь возвращаться, — поделился Лип, не обращая внимание на то, как нахмурился Микки от услышанного.       — Куда это он ушёл? — спросил брюнет, прежде чем успел прикусить язык.       К его удивлению, Лип не стал цепляться и делать акцент на слишком явном недовольстве Микки ночным уходом Йена. Вместо этого он брезгливо поморщился и сплюнул себе под ноги, растерев по земле слюну носком кроссовки.       — Сказал, что переночует сегодня в приюте для бездомных.       — Что?! Какого хрена ему ночевать в приюте? Как, блядь, ты умудрился отпустить его? Там же каких только уёбков не встретишь. Если моё общество ему так противно, то лучше я просто вернусь обратно к…       — Господи, чувак, заглохни, ладно? — оборвал Лип, не дав Микки закончить предложение. — Да, Йен злится, но сейчас речь идёт не о тебе, ясно? Он зол на меня. Не могу сказать точно, почему именно, но… — глубоко вздохнув, Галлагер старший согнулся, уперевшись локтями в колени, и зарылся пальцами в короткие волосы на своём затылке. — Послушай, Мик, — продолжил он после нескольких секунд паузы, когда снова распрямил спину. — Я знаю, что могу быть тем ещё мудаком, но Йен — мой младший брат, и лучший друг. Возможно, единственный друг. Так что, извини, если я влез туда, куда не следовало, но этот придурок влюблён в тебя по какой-то причине. Не знаю, как там у вас всё это происходит. Может, это какие-то там феромоны или что. В общем, мне жаль и… Просто возвращайся в эту ёбаную квартиру и ложись спать, окей? Он успокоится и притащится утром как миленький. А может и ночью, если этот тощий гондон успеет настоебать ему слишком сильно, так что…       — Причём здесь кучерявый? — переспросил Микки, который даже не сомневался в том, о каком именно гондоне шла речь.       Лип поднялся на ноги и застегнул воротник своей ветровки до самого подбородка, после чего обернулся и посмотрел на Микки.       — Тревор работает в ночном приюте для подростков, ты не знал? Айда домой, мужик. Моё свидание накрылось, между прочим, благодаря вам двоим. Поэтому, как минимум, ты мне должен пиццу и пару бутылок пива.       Поднявшись со скамейки, Микки потоптался на месте, чтобы чуточку размять затёкшие конечности.       Он знал, что ревновать Йена к Тревору было глупо и, скорее всего, беспочвенно. Пускай последний и не слишком успешно утаивал своё желание трахнуться с лучшим (единственным) другом, но рыжий явно не видел в нём потенциального партнёра по сексу. Это было ясно как божий день, поскольку на объект своей страсти не смотрят со слабо скрываемой жалостью, как на несчастного убогого. Каким, собственно, и был грёбаный кучерявый.       Возможно, Микки также стоило его просто пожалеть. Эвтаназия, в конце концов, тоже является самым что ни на есть настоящим актом человеческого милосердия. ___________________________________________________________________       Как и предсказал Лип, Йен явился домой примерно через пару часов или около того. Судя по программе кабельного телевидения, Микки мог предположить, что было в районе двух часов ночи. На время он не смотрел.       Рыжий казался уставшим и измотанным, словно долго шёл пешком. Лип не решился его допрашивать, а Микки и подавно. Если хорошо подумать, он даже не знал толком конкретную причину ссоры двух братьев, да коли бы и знал, всё равно не рискнул бы прямо сейчас лезть с разговорами к Йену, который выглядел так, будто в любой момент мог снова сорваться и сбежать в ночь. Этого Микки точно допустить не мог, потому просто подвинулся на диване, когда Йен уронил рядом с ним свою потрёпанную тушку. Однако не стал двигаться слишком далеко, чтобы их бёдра продолжали соприкасаться во всех возможных точках.       — Пиво? — предложил Лип, передвигая по журнальному столику коробку с остатками уже третьей начатой ими пиццы так, чтобы Йен было удобно дотянуться.       — Да. Сейчас принесу, — проговорил рыжий, собираясь подняться, но Лип остановил его коротким жестом. В основном потому, что взгляд Микки, откинувшегося на спинку дивана, обещал Галлагеру старшему все самые страшные кары, если бы тот этого не сделал.       — Сиди, мужик, я сам, — поспешно остановил Лип и поплёлся к холодильнику.       — Что за дерьмо вы смотрите? — скривился Йен, взглянув на идущий по телевизору старый фильм «В осаде».       — Это же Сигал! Ты чего, чувак?! — бурно возразил Микки, но в последний момент заткнулся, поскольку просто на его взгляд это было более уместно.       Йен не посмотрел на него. Пока нет. Но на губах рыжего заиграла лёгкая улыбка, и это заставило сердце в груди Микки совершить немыслимый скачок, чтобы потом затрепетать где-то в районе подбородка.       — Ван-Дамм — это классика. Сигал — отстой, — брякнул Йен тоном, не терпящим возражений. Не то чтобы Микки действительно собирался препираться.