Пальцем в небо

Хуже наказания, чем быть нелюбимым ребенком не придумаешь. Цири была первенцем. Казалось бы, долгожданное дитя, которое положит начало продолжению рода. Будущая Тсахик. Старший и желанный ребенок. Но по необъяснимым причинам, она была в семье чужой. Непослушная, дикая девчонка с отвратительным характером. Такой она родилась. Такой она взрослела. Родители, смирившись с тем, что не получается с ней наладить отношения, занимались другими детьми. Им было достаточно знать, что Цири жива и не голодна. А чем она занималась целый день, убегая подальше ото всех в лес, никого не волновало. Цири долгое время не понимала, почему ее не любят. С детских лет она видела, что отец проводит все время с сыновьями, учит их, играет с ними. Мама была занята воспитанием сестер, готовила их к какому-то невероятному по меркам Цири будущему. А она была одна. Непризнанная. Джейк и Нейтири тоже не могли объяснить себе такое отношение к дочери. Но ведь у каждого родителя есть любимчики. У каждого по два ребенка, которым они посвящали все свое время. А третьего родителя, который занимался бы Цири не было. Так случается. Не каждый родившийся будет любим. Есть те, которые обречены на жизнь без этого светлого чувства. Для того, чтобы это понять, Цири понадобилось четыре дня, проведенных в плену и один разговор с заклятым врагом семьи. Удивительно, но даже он подарил ей больше внимания за одну «беседу», чем родители за почти шестнадцать лет жизни. Утро полковника нельзя было назвать добрым. Чувство вины, которое он планировал заглушить сном, только усилилось. Он погорячился. Ошибся. Да черт возьми, он не знал, что делать. Есть приказ, который нужно выполнить, как и любые другие. Но почему-то именно этот встал поперек горла. Почему-то первое же задание он стремительно проебывал. — Доброе утро, Цири, — он пришел к ней, как только окончательно проснулся, надо было проверить, не сильно ли он перестарался вчера, — тигренок, ты жива? — К сожалению, — голос ее был хриплым после сна и вечерних рыданий, заглушаемый подушкой, в которую она уткнулась. — Чтобы сохранять жизнеспособность дальше, нужно обработать раны, — он сделал несколько шагов в сторону кровати, но на секунду остановился, — я принес всякие штуки обеззараживающие. — Очаровательно, — она перевернулась на другой бок, чтобы посмотреть на полковника, но все тело предательски заныло, от чего из ее губ вырвался болезненный стон, — опять пришел добрый полицейский. — Скорее добрый доктор, — ему не хотелось сейчас ее пугать, если уж до конца быть честным, полковник был сам напуган до безумия. Он вчера избил ребенка, да так, что ей было трудно даже говорить, — давай помогу, — он протянул к ней руки, но в эту же секунду кисти обожгла резкая боль. — Не смей меня трогать, урод, — она выставила руки вперед, показывая, что может впиться ногтями еще больнее, — оставь свои склянки на столе и проваливай. Столько ненависти в глазах он никогда за свои две жизни не видел. Ему на секунду показалось, что коснись ее, и у тебя останется ожог, который превратится в шрам на всю жизнь. Куоритча всегда восхищала сила в людях, на какой бы стороне они не были, но, чтобы такое смог сделать ребенок. Ему стало стыдно за свою слабость. — Чтобы ты сделала из них розочку и перерезала мне горло? — он попытался едко усмехнуться, но, по правде говоря, он немного боялся Цири. Ее мать убила его в прошлой жизни, почему в новой этого не сможет сделать дочь? — Ты весьма проницателен, — девушка попыталась встать, но новая вспышка боли по всему телу вернула ее на прежнее место, — я не нуждаюсь в твоей помощи, демон, лучше сдохнуть, чем принять ее от тебя. — Великолепная тирада, но как жаль, что твое мнение не учитывается, — он положил сумку с медикаментами на стол и сел на колено напротив кровати, — давай, Цири, не упрямься, во времена войны я многому научился. — Подохнуть у тебя получилось лучше всего, — она отползла в угол кровати, закрываясь куском ткани, который ей дали в роли одеяла. — Так, ладно, видела ваша Эйва, я сделал все что смог, — он резко вздернул девушку вверх, поднимая на руки. Простыня отлетела, и теперь он мог лицезреть плоды своих трудов. По ощущениям живого места на девушке не осталось. — Не трогай меня, — она попыталась вывернуться, но было слишком больно, — ну отпусти меня, демон, тварь, убери руки, — она отчаянно кричала, так как тело отказывалось причинять самому себе боль, — ну пожалуйста, — ее голос дрогнул, а голова упала на плечо рекома. Куоритч на секунду застыл, так и не осмеливаясь продолжить путь к столу. В камере стало слишком тихо. Тело девушки начало мелко подрагивать, а задушенные всхлипы скрывались где-то в шее у полковника. — Цири, — его голос в момент сел, — тебе так больно? — Да. Тихое, почти неслышимое утверждение заставило ноги Куоритча содрогнуться. Он аккуратно вернулся с девушкой на кровать, подставив под ее спину подушку. Взяв со стола спирт, мазь и пару бинтов он подошел к Цири и сел напротив нее. — Я просто обработаю ранки, немного поболит и пройдет, — неосознанно он пытался успокоить девушку, — тигренок… — Отстань от меня, — она тихо прошептала, — нет смысла меня лечить, никто за мной не придет. Можешь убить, вы правда взяли не того ребенка. Девушка подтянула ноги к себе и уткнулась в колени. Ей было стыдно за свою слабость. Что делать дальше полковник решительно не понимал. В голове была полная пустота, он не знал, как ему поступить. Что ему сказать? Как себя вести? Как повел бы себя первый Куоритч? А как бы повел второй? — Это уже наша проблема, — он попытался это сказать твердо, — а пока ты все еще ценный пленный, подыхать тебе или нет, решать только мне. А теперь прекращай свои истерики и дай мне обработать раны. — Да подавись, — ее тело расслабилось, и полковник наконец-то смог что-то сделать. Работы было много, вчера вечером он переборщил. Он оценивал каждый тихий вскрик девушки, чтобы удостовериться, что он ей ничего не сломал. Рана от ботинка на ребре была самой большой. Выливая на нее добрую порцию спирта, он неосознанно дул на рану, метая быстрые взгляды на лицо Цири. Как и все, что на нее взвалилось за последнюю неделю, она вытерпела обработку стойко. — Оловянный солдатик, — он озвучил первую же мысль, которая пришла ему в голову. — Что это значит? — ее голос был лишен прежней язвительности, ей действительно было интересно. — О шедеврах мировой культуры Салли тебе не рассказывал значит, — он улыбнулся, — сказка есть такая. Стойкий Оловянный Солдатик, ты мне его напомнила. — А что такое сказка? — Ого, как все запущено, — полковник перемотал запястье девушки бинтом, отчего она поморщилась, — взрослые темы ты все знаешь, а как сказка, сразу что это такое. — Не хочешь не говори, — и вновь она закрылась, — ты закончил? — Да, тебе надо поспать, — Куоритч отошел к столу раскладывая медикаменты по местам. — Замечательно, — она хмыкнула, — мне ждать твоего визита сегодня или у меня выходной? — Выходной, Цири, — он звякнул молнией сумки, — но не расслабляйся, как все заживет, начнем по новой, — он безбожно врал, — поэтому давай, восстанавливайся. — Пошел к черту, — дверь закрылась. Вечером на ее подносе с едой лежало печенье с шоколадом и какая-то книжка. Цири взяла ее в руки. На обложке стоял странный человечек, одетый в огромную шляпу, а в руках держал нечто, напоминающее копье. Вверху золотыми буквами было выведено название.

«Сказки, рассказанные детям»

Ханс Кристиан Андерсен.

Она улыбнулась и открыла книжку, попутно хватая с подноса печенье. Наблюдая за ней в монитор, Куоритч выдохнул. Не зря он весь день выдалбывал мозг подчиненным, чтобы они где-нибудь нашли эти чертовы сказки. А потом гонял по всему фургону в поисках краски для принтера. И в полевых условиях склеивал страницы, думая, что забыл, когда в последний раз держал в руках бумагу. И все раздражение рукой сняло, когда Цири Салли улыбнулась.