мурчащие лосики.

они сидели на самом склоне небольшого холма, прижимаясь друг к другу так близко, будто им обоим ужасно холодно. и спроси у них кто-нибудь, от чего они так припечатываются, точно бы оправдались холодным и пронизывающим северным ветром. но никто не спросит. их никто не потревожит, это абсолютно точно, в их укромном месте, в этом уютном уголке леса, они будто скрыты ото всех. больше ничего не существует, только эти двое. пока закат медленно тлеет прямо на глазах, саша внимательно следит за этим и прижимается мокрым носом к светлой волчьей шерсти, вдыхает её запах и прижимает уши к голове. ему сейчас хорошо. так хорошо, как не было уже давно, кажется, целую вечность. и он действительно боялся, что подобного уже не испытает. - не пропадай больше так никогда, пожалуйста. тебя так долго не было... я чуть с ума не сошёл, думал, что тебя уже убили, - саша жмурится. да, сейчас всё хорошо, они снова на их любимом склоне холма, сидят вплотную друг к другу. шура вернулся, он рядом, но его нехватка ощущалась так остро на протяжении всех длинных одиноких ночей, что сейчас его присутствие даже немного болезненно отзывается в лисьем сердце. внутри что-то сжимается до приятного покалывания, тело просится и норовит прижаться поближе, сильнее уткнуться в серый мех и сидеть в этом положении так долго, насколько это вообще возможно. - почему ты волнуешься о моей шкуре больше, чем о своей? - шура шепчет ласково, он слабо понимает, как о нём вообще можно волноваться, не видит в этом смысла, но всегда напоминает самому себе о том, что по отношению к саше чувствует то же трепетное душевное волнение, оно у них действительно взаимное. если бы тот исчез, шура бы извёлся, перевернул весь лес вверх тармашками, и сердце его точно треснуло, если бы с любимым сашей что-нибудь случилось. потому волку вдруг становится стыдно за своё внезапное и такое длительное исчезновение. ведь он заставил лиса здорово поволноваться. - потому что я очень сильно люблю тебя, - саша жмурит глаза, обдавая тёплым дыханием шею, сопит тихонько и нежно ластится к чужой костлявой тушке, покрытой таким мягким мехом. какой же шура всё-таки глупый. точнее просто недогадливый. всё ему нужно объяснять. - я люблю тебя больше, - становится наконец хорошо. несколько одиноких ночей не прошли даром, и долгое, терпеливое и волнительное ожидание вполне окупилось, вот он, совсем рядом, любимый и ласковый зверь, уставший геройствовать по чём зря. он может уходить раз за разом, но после всех гонений, уставший бежать вперёд по лесу, изнурённый и ослабевший, на дрожащих лапах он вернётся, уйдёт от любой погони и по знакомым тропинкам доберётся назад, он всегда вернётся к саше, который отпустил его от себя и покорно ждал в своей норе в полном одиночестве. шура всегда возвращался, но саша каждый раз волновался и переживал за него, как в первый. шура укладывает свою голову поверх чужой, ведёт носом по макушке и грустно смотрит на красные лучи солнца уходящего дня. он очень устал, но рядом с сашей он насыщается силами, особенно когда вдыхает его запах. ему стыдно, что ушёл снова, и ушёл надолго, просто исчез неожиданно. он едва не стёр в кровь свои лапы за те долгие дни скитаний по широкому лесу. чего он ищет в этом мире? он и сам не знает. он уверен, что уже всё нашёл. у него есть саша, хитрый лис, с которым так замечательно вместе смотреть яркие закаты, а ещё лучше спать в его небольшой норе, прижимаясь друг к другу и согревая таким образом. больше ничего и не нужно, кроме как ночью слушать его милое сопение. но от чего-то лапы всё-равно вечно просят далёких путешествий. когда-нибудь он вдоволь набегается и вернётся навсегда, больше не увильнёт по утру, не скроется за деревьями снова, пока лучи солнца только-только начинают расстелаться над широкими просторами. когда-нибудь ему надоест бежать вперёд. а до тех пор саша будет покорно его ждать. когда этот день догорит и яркое пламя на небесах вдруг превратится в глубокую синеву, они снова спрячутся от всего леса в маленькой норке, где саша заботливо соорудил большую подстилку из листьев, мягкой травы, куриных перьев, тополиного пуха и мха. он сделал самое уютное ложе, старался для шуры, чтобы тому, уставшему и измотанному, было чуть проще набраться сил. когда они лягут, прижавшись вплотную, напоминая при этом неправильный рыже-чёрный инь-янь, саша будет долго вилять хвостом от восторга и долго не сможет уснуть, едва сдерживая свой радостный лисий писк. каждый раз ему стабо верится, что шура и правда настоящий, он есть, он существует, лежит с ним рядом, такой же тёплый, как и раньше, и никуда не исчезает. большей радости саша никогда не испытывал, кроме как спать вместе с ним в небольшой, уютной узенькой норке. он предвкушает, как следующие несколько ночей они будут засыпать и просыпаться вместе, пока волк одним ранним утром не покинет его нору на новый срок. до этого момента вполне можно побыть радостным и набраться счастья с запасом, чтобы потом сворачиваться комочком в одиночестве и терпеливо ждать своего зверя. пока он рядом, саше не страшно. и когда его нет тоже. ведь саша хорошо знает, серый волк, с которым у него образовались такие крепкие любовные узы, никогда не даст в обиду, он с другого конца их обширного огромного леса прибежит, чтобы защитить, примчится шальной пулей злого охотника, возможно даже быстрее её станет. потому саша за свою шкуру совсем не тревожится. однако, когда шура рядом, спит подле него и забавно дёргает серыми ушами во сне, на душе гораздо спокойнее. быть спокойным за свою половинку - самое большое счастье.

***

знаешь, на самом деле мне всегда было больно. было так больно, что я и забыл, каково это, когда всё в порядке. это ужасное, но привычное чувство шло за мной по пятам, оно меня преследовало, куда бы я не держал свой путь. боль кусала меня за задние лапы, замедляя движения, она не давала скрыться и сбежать от смерти. мне хотелось визжать, мне хотелось плакать, но мама учила меня быть сильным. поэтому я молча терпел любое ощущение. уже когда я родился мне было очень больно. мне казалось, что я не протяну и дня, что мой совсем юный и хрупкий организм не справится, не выстоит в борьбе с болью, и я вот-вот погибну, так и не успев увидеть солнечный свет. но мать терпеливо и заботливо снова и снова мыла меня своим мокрым языком. она почему-то верила, что я останусь в живых и, как ни странно, на её вере я смог выкарабкаться, в отличии от моих бедных сестёр и братьев. как бы много нас не было, а выжить в итоге смог только я, и мне не понятно до сих пор, почему именно я. сколько себя помню, мои лапы болели от постоянного бега, и я не мог спокойно спать в своей норе, особенно когда матери не стало. одному мне стало страшнее и вечно мерещилось, что с минуты на минуту нагрянет смерть, придёт гибель, настигнет меня моя страшная участь. скрываться от охотников было тяжело, а зимой было холодно и почти невозможно добыть какого-либо пропитания. мне никогда и никто не помогал, я оставался самым одиноким в этом лесу, что кишил абсолютно разными животными, но ни одно из них не смогло стать мне близким. справляться в одиночку стало привычным, но боль меня не отпускала, она не позволяла вести борьбу за существование. я боялся умереть на любом моменте, боялся не успеть избавиться от боли, боялся не почувствовать никакого счастья от жизни, даже мимолётного. больше всего я ненавидел смерть, она дышала мне в спину и ждала, когда я оступлюсь, ехидно тянула улыбку и так настырно, издевательски шептала прямо на ухо, от чего порой приходилось жмуриться и прижимать лапами уши к голове, только бы этого не слышать. но, знаешь, что странно? когда ты появился в моей жизни, боль исчезла. совсем. её больше не существует для меня, а если и осталось от неё хоть какое-то остаточное ощущение, то оно имеет такое маленькое значение, что у меня нет никакого желания обращать на это внимание. ты - единственный зверь, который смог избавить меня от страданий. мне больше не страшно, не холодно, не одиноко, не грустно, не тревожно, не больно. у меня больше ничего не болит, правда. это приятно поражает меня всё сильнее с каждым днём. даже когда тебя нет рядом, моё тело не испытывает таких ужасных мук и страданий. ты меня защитил. ты меня сберёг. ты меня спас. знаешь, мне так хорошо, когда ты лежишь со мной рядом. в моей нашей норе так тепло и уютно, здесь всегда пахнет тобой, а твоя линяющая серая шерсть стала частью нашего ложе. рядом с тобой я снова превращаюсь из побитого и потрёпанного жизнью старого лиса в маленького и хрупкого лисёнка, мне хочется уткнуться в твою шерсть, как в шерсть мамы, прижаться к тебе так близко и уснуть вот так, оберегаемым и защищённым тобой, таким большим зверем. ты серый волк и ты гораздо крупнее меня, ты сильней, ты опасней в конце концов, но с тобой мне не страшно, напротив, с тобой так спокойно и хорошо. с тобой лучше всех. в этом лесу нет никого, кто мог бы меня согреть так же, как и ты, кто мог бы заставить меня вилять хвостом и пищать от счастья, кто смог бы заставить меня полюбить даже суровую зиму. раньше в это время года я прятался поглубже в нору, закрывал хвостом морду, скулил без остановки и мог пролежать вот так вот, в тёмном уголке, целую вечность, дрожа от холода. а с тобой мы даже выходили гулять в снегопад и я, словно ребёнок, прыгал в сугробы, хотя совсем не помню, чтобы вёл себя так в детстве. у меня и не было детства, кажется, оно началось только с твоим появлением в моей жизни. и я безумно благодарен тебе за то, что ты позволил мне побыть лисёнком. я это очень ценю. спасибо большое за то, что мне больше не больно. лишь благодаря тебе я понял, что значит жить.