мурчащие лосики.

дети любви, мы уснём в твоих мягких лапах дети любви, нас погубит твой мятный запах

- мышонок, зима всё-таки, холодно. мне ведь нужно согреваться, ты понимаешь? - шура улыбается, широко так, приторно, слишком уж нежно, слишком по-доброму, но его кривая, мягкая и пьяная улыбка тонет в прозрачности спиртного напитка, который уже третий раз подряд наполняет стеклянную стопку. щиголев щурится, тихо рычит, когда дешёвая водка обжигает нёбо, струится по горлу, спускается ниже мягким, но режущим водопадом. водка его губит. саша это видит. он уже вдоволь насмотрелся на подобные сцены, они стали частью обыденной жизни. но леонтьев не может просто так оторвать свой взор, смотрит внимательно, не моргая, стоит смирно, едва-едва покачиваясь от усталости. он не ощущает своего тела, не ощущает жизни, в нём нет уже никакой энергии. вся она выгорела, а сейчас и подавно нет никаких сил. шура опять пьёт, и от этого саше так тошно, так страшно, муторно и погано, что аж желудочный сок подступает к горлу, неприятно его обжигая. вообще-то сашке очень голодно, он и так устал на работе, а как вернулся домой, сразу стал готовить ужин. надеялся потрапезовать вместе с шурой, очень этого хотел, ко когда тот достал водку, аппетит мигом исчез, осталась только тошнота и ком в горле. от одного вида алкоголя, саше сводило скулы и сбивалось дыхание, от одного запаха воротило, а про вкус и речи быть не может. саша ненавидит алкоголь. алкоголь, видимо, ненавидит сашу. мало того, что нещадно убивает его любимого, так ещё и превращает его в ужасного человека. леонтьев не хочет верить в то, что тот и в самом деле такой. леонтьев привык думать, что пьяный шура - это не шура вовсе. на самом деле так глупо оправдываться холодным временем года. щиголев просто ищет повод, чтобы накатить лишнюю стопку, ему, почему-то, всегда надо оправдываться. он мог бы не делать этого, всё-равно оправдания никудышные. сашке ведь тоже холодно. ужасно холодно, но его никогда не сможет согреть алкоголь, он только пугает, он внушает страх и тревогу. шура мягким голоском убеждает, что всё в порядке, глаза у него светлые, не мутнеют, видно, что контролирует себя, но разве может всё это успокоить и убедить? конечно, нет. саша прекрасно понимает, к чему всё может привести, и на что способен его любимый человек под градусом, в состоянии даже лёгкого опъянения. но он молчит. стоит и молчит, чувствует, как от каждой стопки, которую выпивает шура, у него на голове шевелятся и седеют волосы от страха, от стресса, от безграничного ужаса, что он испытывает практически постоянно. губы у сашки искусаны в кровь, он кусает их снова и снова, заставляет себя чувствовать и терпеть эту боль. над его головой несмело покачивается жёлтая лампочка без плафона, где-то сбоку шумит старый, начавший немного ржаветь снаружи от сырости холодильник, прабабушкины старинные часы на стене громко тикают и щёлкают, саша пытается отвлечься на все эти звуки, чтобы снизить уровень своей паники, чтобы не дать ей овладеть телом, но он слышит только как спиртовая жидкость разливается, он слышит тихий звон стекла, слышит собственный бешенный стук сердца. - малой, топай в зал, а, - щиголев вдруг становится серьёзнее, пока закусывает чёрствым серым хлебом. он пытается сказать это громче, но от этого только мелкие крошки летят изо рта. он так зыркает на сашу, будто пытается взглядом метнуть в него молнию. леонтьев от этого будто оттаял сразу же, вздрогнул, зашевелил губами, что-то замямлил и тихо попятился с кухни. ему и самому не нравится на всё это смотреть. запах алкоголя его тяготил, вызывал тошноту и омерзение, но он уже морально к этому привык и был готов потерпеть. "малой"... забавно. саше 24 года, а он и правда остался ребёнком, не только в глазах своего партнёра, но и в самом деле. он ведь даже не успел толком им побыть. саше пришлось надевать на себя костюм взрослого и рассудительного человека слишком рано. но на деле он так и остался маленьким, в чём-то глупым и слабым мальчишкой. росло и взрослело только его тело. душевная составляющая же была до того травмирована и забита, что все силы, которые могли бы уйти на духовный рост и взросление, уходили на поддержание души, на её жизнеобеспечение, просто чтобы она не переставала существовать, не умирала. ему пришлось остаться таким, каким он был, а его внутренний ребёнок панически боялся каждой мелочи, но, пожалуй, больше всего он боялся пьяных людей, и это неспроста. пока шура выпивает там, на кухне, саша шустро удирает и будто прячется от него, прикрывает за собой двери в зал, а свет не включает, в темноте ему спокойнее, хоть он её и боялся всегда. просто недавно он понял, что монстры, которые водятся в тёмных комнатах, не бывают настолько же страшными, какими бывают люди. как раз темноты бояться не стоило. она, будто покрывало, защищает, отгораживает от всего страшного и плохого. стоит даже просто прикрыть глаза и, вуаля, ничего нет! больше ничего не существует, только темнота-покрывало, а в ней никого и ничего, что могло бы причинять вред. саша часто кусает свои ногти, когда лежит или сидит в гордом одиночестве на старом диване, он искусывает свои губы в кровь, терзает щёки изнутри. он еле как борется с отчаянным желанием вцепиться зубами себе в руку и перегрызть вены. ему даже подумать о таком очень страшно. подобные навязчивые мысли и желания заставляют дрожать всем телом. саша очень боится боли и смерти, а когда его подсознание изъявляет желание причинить себе смертельный вред, он начинает бояться вдвое больше. руки так дрожат, что в суставах и в каждой косточке растекается фантомная боль. его конечности слишком опасаются, что им будет причинён какой-то вред, от того начинают болеть и ныть заранее, покалывать, щипать, щекотать изнутри, и всё это - тревожно. всё это сашу пугает. он сидит вот так ровно до тех пор, пока не услышит шаги с кухни. по ним он уже давно спокойно определяет настроение идущего к нему человека, и он никогда не ошибается. поэтому в этот раз не пугается зря, он только печальным взором своим скользит по целой комнате, а потом вцепляется, впивается жадно глазами в деревянную дверь. он ждёт, он слышит, он чувствует. шура медленной развальной походочкой приближается к нему. саше очень хочется, чтобы старший прямо сейчас его приласкал, пригрел, залелеял, областил всего. поделился бы хоть каплей своего тепла. прижал к своей груди, обнял так крепко, до хруста костей. леонтьеву это нужно, но он этого не получит, видимо. по крайней мере щиголев точно не сможет дать ему этого сейчас. но леонтьев всё-равно добродушно принимает эту пьяную голову на своих коленях. а куда деваться? конечно он её примет. тёмные волосы шуры пахнут не ненавистным спиртом, а простым и приятным шампунем "хвоя". когда щиголев утыкается лицом в его ноги, саша чувствует только аромат его волос, ничего более. можно даже вообразить, что тот вовсе и не пьян. хотя, в каком бы ещё состоянии он сел на колени и положил свою голову на сашины ноги? в каком бы ещё состоянии он шептал и извинялся, не называя при этом конкретных причин, почему он это делает? в каком бы ещё состоянии этот стойкий, как скала, человек, ненавидящий сопли и нытьё, намочил своими слезами ткань сашкиных штанов? в каком ещё состоянии он мог сказать самые главные три слова, так искренне, так трепетно, с такой болью и раскаянием? - сашенька, солнышко... - трезвым он никогда так не говорит. саше хотелось бы верить в то, что это шура, его шура, но это не он. вместо него говорит алкоголь. а он для саши самый злейший враг, он будто издевается вот так вот, говорит устами и голосом щиголева, заставляет верить, вводит в заблуждение и отворачивает от правды. настоящий шура так себя никогда не ведёт. но как же сильно сашке этого хотелось... а за окошком тихо-тихо падает снег. на улице темно, небо синее, какое-то слишком светлое, будто игрушечное. на днях была сильная метель, двор засыпало мягким снегом, а каждая снежинка ведь в сущности своей маленький кристал, льдинка, в которой отражается, пляшет и играет даже самый слабенький лучик света. именно поэтому на улице так необычно светло в поздний час. саша сидит спокойно, неподвижно, гладит тёмные и грубоватые на ощупь волосы, смотрит в окошко опечаленными глазами и всё думает, да понять не может, от чего ж так тягостно в это мгновение на душе у него, будто камень на ней лежит. шура всё бормочет, но слова его становятся всё тише. ластится к ногам, как животное, и всё бормочет нескончаемо о своей любви. на словах он любит, на словах сожалеет, но говорит он всё это лишь для того, чтобы совесть не мучила. саша чувствует, что, вроде как, всё хорошо, всё в порядке, но вместе с тем что-то не так. знает же, что это всего-лишь момент. он мимолётный, скоро закончится, и всё опять вернётся на круги своя. но наслаждается тем, что есть у него сейчас. есть полуспящий шура, который в кои то веки не кричит, не буянит, просто лежит и сопит, едва шевеля губами. когда он засыпает, когда выпитый алкоголь отключает его сознание и принуждает замолчать, леонтьев не двигается с места, не смеет даже шелохнуться. он оставляет свою руку в тёмных локонах волос, время от времени совсем легонько перемещает по ним подушечки своих пальцев. щиголев не проснётся, даже если прямо сейчас содрогнётся земля. но рядом с ним сашка боится даже пикнуть, боится сделать лишнее движение и потревожить тем самым. щиголев лежит, как тот самый снег. он тёплый снег, упавший на сашкины колени, и стоит ему произвести хоть одно движение руки, как идеальная поверхность испортится тут же. тело у поручика даже горячее, он уцеплися руками в сашкины ноги, чем согрел их успешно. саше очень хотелось улыбаться от этого. он и улыбался. у самого леонтьева волосы короткие, но они немного вьются игривыми волнами от природы. а ещё они частично седые. где-то волосок-второй, а где-то целые пряди. седые волосы были похожи на большие хлопья снега, запутавшегося в чёрных волнистых прядках. а ему всего 24 года, надо же... он никогда и не подозревал, что в столь юные годы станет похожим на покойную прабабушку. лицо его от стресса и усталости уже слегка осунулось, а от частых ночных беззвучных истерик и слёз под глазами начали образовываться морщинки. седину он честно и добросовестно пытался закрасить, но она всё-равно проступала, как бы он не старался. седые волоски были гораздо светлее на фоне общей массы тёмных, как смоль, волос. он наклонился к шуре так осторожно, как только смог, и едва ощутимо коснулся губами его затылка. он запомнит все его слова, пусть они и поддельные, ненастоящие, всё-равно согревают и лечат душевные раны. "я люблю тебя..." - от этих слов по пальцам пробегает холодок, но он приятный, слабый, тихий и спокойный, такой родной холодок, давно знакомый и изученный. саша улыбается как-то неестественно, просто наружу таким вот образом вырываеются его чувства. ему ведь так хорошо, когда щиголев говорит ему о своей любви, но вместе с тем ужасно плохо от приторной лжи, которой эти слова пропитаны. может быть, ему просто так кажется. но уже это чувство вырывается наружу со слезами. получается так, что он улыбается и плачет. а ещё сжимает волосы партнёра и едва слышно, прерывисто, с предыханием, шепчет ему: "и я тебя люблю. не смотря ни на что."