мурчащие лосики.

- быть мёртвым, пожалуй, прекрасно, - хрипит в гробовой тишине голос ильи. над головой зависла полная луна, её свет слабо освещает широкое кладбище, играет в сухих ветвях полумертвых деревьев, покачивающихся от холодного ветра, заставляя их отбрасывать наземь едва заметные тени, бегает тонкими бликами по чёрным мраморным надгробиям, отображается в мутных грязных лужах, оставшихся после проливного дождя, и в конце концов хочет отразиться в тёмных глазах, смотрящих на луну, но они, вопреки всем законам, ничего не отражают, ни единого фотона, будто поглощают весь свет, становясь ещё темнее, ещё чернее, ещё бездонее. они абсолютно чёрные, абсолютно пустые. обладатель этих глаз как-то надменно, неестественно усмехается, кривит израненные губы, покрывшиеся толстыми корками, пока пытается руками отряхнуть свою одежду от грязи. но та безнадёжно испачкана, полностью, она, как говорят некоторые бабушки, буквально слеплена из грязи. футболка некогда была белой, теперь она мазками коричневая и липнет к телу, обрамляя его рельефы, потому что почти вся насквозь мокрая из-за дождя. джинсы не лучше, ко всему прочему ещё и обтрепались снизу так, будто собаки напали, искусали, ободрали. настоящий гранж. - согласен, - его спутник, такой же пустоглазый, кивает вдруг, глубоко вздыхая. он охотно снял с себя кожаную куртку, такую же грязную, как и все их вещи, и зачем-то небрежным движением постелил её за мокрую землю, чтобы они оба могли на ней усесться. всё кладбище будто затопило грязью, и им это было одинаково безразлично уже, но по старой привычке, выработавшейся ещё при жизни, оставалось нелогичное желание опасаться чего-то подобного. это исключительно человеческая привычка, перешедшая к мертвецу. но, может быть, вскоре и она забудется. в конце концов они оба свыкнутся с этим фактом. на то есть достаточно времени. - с каких это пор? я думал, ты хочешь ожить, - илья хмыкает и грубо толкает собеседника локтем прямо в бок, да так, что рёбра вполне могли врезаться в плоть и показаться наружу, разорвав кожу, находящуюся под достаточно сильным натяжением. в таком случае кровь бы могла слегка испачкать его чёрную майку, но это на самом деле не существенно. - уже нет, - коротко бормочет ян и усаживается на свою куртку, приглашая к себе своего спутника. илья действительно его спутник теперь. и, пожалуй, они будут сопровождать друг друга всю ближайшую вечность, потому как могила у них одна на двоих и смерть одна на двоих. илья оборачивается вокруг себя, вглядывается в пустоту, будто чего-то остерегается, чего-то боится, хотя смысла в страхах уже нет никакого. а после, оглядев всё кладбище мутным взглядом, приземляется задницей на кожаную курточку. - блять, вот это романтика. будем на звёзды смотреть? - иронично подмечает он и устало запрокидывает голову назад, но перед глазами только огромное блюдечко луны, а звёзды скрыты от внимательных глаз пеленой чёрных туч, которые ещё не рассосались и предвещали второй ливень. оно и хорошо на самом деле. так их точно никто не увидит, в такую погоду по кладбищам таскаются только напрочь отбитые идиоты. - а что ещё делать? - ян бессильно щурится, пытаясь разглядеть в небе хоть одну звезду. отросшие волосы мокрые, грязные, липкие, к тому же торчат в разные стороны тонкие пряди и отдельные волоски. он лезут ему в глаза и мешают высматривать звёзды в непроглядной темноте. противно, но вместе с тем как-то безразлично. он бы пошёл и окунул копну своих волос хотя бы в лужу, но было до невозможности лень. ян ведёт ладонью по своему лицу, убирая с него надоедающие волосы куда-то назад, чтобы не лезли и не мешали глазам впитывать приятный лунный свет. ян чувствует, что почти смирился со своей участью, такие вечера приближали его с каждым разом к тому, чтобы принять то положение, в котором он оказался. он вынужденный жить после смерти, вставать из могилы, разрывать землю и не иметь возможности ожить. а впрочем, илья точно такой же. грустно, что из могилы приходилось всегда выкапываться только после дождя, когда грунт рыхлый, мягкий, влажный. когда он сухой, а от того плотный, илья и ян лежат на глубине полутора метров неподвижно, изредка разговаривают друг с другом и бесконечно держатся за руки, чтобы было не так страшно в абсолютной темноте. жаль, что у них нет такой роскоши, как гроб с бархатной обивкой, тогда было бы гораздо уютнее лежать в нём, могли бы изредка обниматься, прижиматься друг к другу. а то ведь сложно, тяжко потом раскапываться, сухожилия застывают без движений, и каждое действие даётся поначалу с особым трудом, с огромным усилием. - я уже не вижу никакого смысла хотеть того, чему не бывать никогда, - ильвес устало ложится на спину и, потупившись, впивается глазами в чёрное небо, где нет толком ничего интересного, но оторваться от пустоты практически невозможно. просто потому, что ничего интереснее этого неподвижного мрака нет уже и не будет, наверное. он уже не верит в то, что снова сможет посмотреть на мир глазами человека. не верит, что оживёт когда-нибудь. он ведь и не оживёт никогда по-настоящему. ян может прожолжать быть. просто быть в этом мире в своём облике, в своём теле, но без истиной жизненной силы, которая его покинула. он это знает. старается смириться. - я тоже, - илья пытается глубоко вздохнуть и раздуть под влиянием кислорода слипающиеся лёгкие, которые ему уже не приносили никакой практической пользы. автоматическое дыхание отключилось, теперь он мог лишь по собственному желанию изредка глубоко втягивать ноздрями воздух, чтобы расправить два липких надувных шарика, скрывающиеся за его рёбрами. ощущается так отдалённо и нечетко, будто это и вовсе не его лёгкие, словно у него их и нет. они оба лежат спинами на кожаной курточке, вслушиваются в треск сухих веток, в шум и завывания пронизывающего ветра, в ночные звуки сверчков, которые казались такими приятными, такими домашними, будто родные, знакомые с раннего детства. тучи постепенно расступаются, но так медленно, что появление звёзд перед глазами происходит очень плавно и едва заметно. ветер обволакивает холодные тела, пытаясь пощекотать нервные окончания, заставить поёжиться, вызвать мурашки. но ничего подобного не происходит. яну и илье абсолютно безразлично, даже не им самим, а их телам с полностью умертвлённой нервной системой. всё это стало практически неважным. свои тела и конечности они ощущают фантомно, так, будто их накачали огромными дозами обезболивающего. они вроде существуют, а вроде и нет, и сами не могут понять, как это работает. могут лишь строить свои предположения на основе уже прожитого опыта. а вообще обоим кажется, что они очень глупо умерли. подумать только, это был день их годовщины, романтичное свидание в честь этого. это ж какое событие - год верно любить друг друга, терпеть друг друга, жалеть, поддерживать, помогать. илье так хотелось отпраздновать этот день особенным образом, отметить так, чтоб точно запомнилось. он ведь и подарок подготовил, а как долго он его подбирал, сколько нервов потратил. а в итоге что? братская могила стала им подарком в эту светлую дату, а сырая земля стала домом для их дальнейшей совместной жизни. и ладно бы похоронили как положено... но нет, бросили в землю, как собак подстреленных, присыпали земелькой с явным безразличием да сбежали. и никто ведь даже не догадывается, что на окраине кладбища есть безымянная могилка для двух жертв маньяка. их тела никому не найти. разве что они сами на людях явятся. но толку теперь с этого? - ударишь меня? - ян оборачивает голову, внимательно всматриваясь в собеседника. в голове проскальзывает искра какой-то надежды, какой-то радости. он лежит, подложив руки себе под голову, но готов вскочить с места снова, если илья сейчас согласится зарядить ему хорошего пинка ногой в живот или пощёчину ладонью. сейчас, когда они мертвы и мало что могут чувствовать, они познали истиную ценность боли, которая теперь им стала недоступна. почувствовать хоть что-то - неосуществимая мечта. - зачем? - илья уже тысячу раз бил его, и все эти удары приносили боль только ему самому. ильвес просил бить безжалостно, он так и делал, но, право, было мерзко от самого себя, когда он калечил любимого человека, а потом собирал его по частям, куда что отлетало. ловкий ненавидит это, сам он уже смирился с тем, что боли больше нет и не будет. а ян безнадёжная спичка, всё теплется и тлеет в нём его светлая вера. - может быть, ударь ты с максимальной силой, боль проявится хоть немного, - ян бормочет как-то пожёванно, несчастно, обречённо. словно ничего больше ему не остаётся, кроме пустых надежд, от которых нет давно никакого толку. они просто есть, и они заставляют снова и снова выпрашивать у ильи сильных ударов, заставляют снова разрываться на части, раскалываться под гнётом этого ненастья, но не чувствовать больше ничего. возможно, гораздо благоразумнее было бы поберечь своё дряхлое туловище, оставить его в покое, не рвать плоть, не ломать кости, не терять конечности и не собирать их потом. но ян так не может. - у тебя скорее челюсть отлетит на другой край кладбища, чем ты что-то почувствуешь, - ловкий устал бесцельно мутузить труп своего возлюбленного, это дело уже порядком поднадоело, приелось, не имея никакого смысла. но ян каждый раз об этом просит своим оспшим, до того несчастным голоском, что становится больно, отнюдь не физически, а только морально. наверное душевные страдания и чувства, терзающие сердце - это единственное, что осталось у ловкого из отчётливых ощущений собственного реального существования. - ну и что? пойду, найду, первый раз что ли? давай попробуем, - ян поворачивается на бок и тянется ледяными пальцами к бледному, едва зелёному лицу, касается его, настойчиво тычет ногтем в щёку, сразу же натыкаясь на твёрдые плотно сжатые зубы. илья очень худой и кожа на его лице, как и на всём теле, всегда была тонкой. - не буду я тебя бить, ещё руку потеряю, - ловкий фыркает и отворачивается, уходит от навязчивого прикосновения, жмурясь. он чувствует какую-то усталость, она беспричинна, потому что теперь на самом деле не может существовать ни усталости, ни бодрости, он может только придумать её себе. на это ян обиженно промолчал. илья прекрасно понимает, что тому сложно смириться со своей смертью так же быстро, как он сам с со своей смирился. но не хочет давать ему никаких пустых надежд, как бы грустно не выглядел парень от этого. это ведь действительно бесполезно, мутузить подгнившие тела друг друга в надежде на то, что нервная система даст хоть какой-нибудь мизерный отклик. к тому же жилы, мышцы и связки так стынут, что ими порой становится затруднительно шевелить, вот илья и распадается, как детский конструктор, на мелкие части. то палец отвалится, то кисть, то вся рука по локоть. надо ли ему это сейчас? абсолютно не надо. - мы умерли ян. всё. на этом точка. мы уже ничего не почувствуем, давай просто... - ловкий так и не смог придумать, что они могут сделать вместо этого. возможно, только лежать на сыром грунте, уставиться на звёзды, слушая их тихий звон. а когда вдоволь насмотрятся, полезут обратно, зароются снова, чтобы лежать в земле, там, где им самое место, там, где они давно должны были сгнить и расствориться в небытие, умереть окончательно, но вместо этого обрели своё страдание, своё бессметрие. - то есть, ты уже не чувствуешь ничего ко мне? - вдруг вспыхнув от негодования, ян поднимается на локтях, хмурится в лице и цепляется внимательными глазами в спокойное, буквально кирпичное, бледное лицо ильи, которое отражает от себя лунный свет как зеркало, белеет во власти неуловимых лучей, слабых, тусклых, точно таких же, как они сами, илья и ян, во всей своей сути. - сам знаешь, я имел в виду другое, - юноша вдруг тоже поднимается, садится, снова осматривается по сторонам, но, так ничего особенного и не подметив, возвращается глазами к лицу яна и впивается в него несчастным взглядом. ян ведь прекрасно знает, как бы много они оба не потеряли, а способность любить осталась. они любят друг друга так же сильно, как и в день смерти, перед лицом смерти. пусть их сердца уже давно не бьются, а неупокоенные души всё-равно взаимно притягиваются. ян и илья связаны узами любви и узами смерти, и это, похоже, действительно навсегда. - нет, не знаю, - шипит ян, растягивая гласные, словно издевается, словно обижается так сильно, что готов сам илью ударить, чтоб у него голова к чертям слетела с плеч и покатилась по небольшому склону рельефа вниз, собирая на себе всю грязь и превращаясь в шар из этой самой грязи. ян на него злится немного за такую хладнокровность, за пассивность, за бесчувственность. - знаешь! - илья снова реагирует лёгким толчком в бок, а потом обнимает собственные колени в ожидании ответного удара. но ильвес их не наносит, не мстит, не затевает новую драку, он только недовольно хмурится и медленно прикрывает веки всего на несколько мгновений, после чего глубоко вздыхает. - тогда скажи это. или тебе это так сложно? - стало понятно, чего ян от него хочет. доказательства. ну, хотя бы на словах. он желает доказательств того, что илья по прежнему его любит, и чувствует рядом с ним те же эмоции, какие были и раньше, всё то время, что они провели вместе. он хочет узнать, хочет понять, так ли он хорош в его глазах теперь, когда они оба - воплощение всей земной мерзости, грязные, изодранные, потрёпанные и откровенно страшные трупы зелёного оттенка. конкретно он сам любит илью не смотря на это, но любит ли тот его точно так же? в этом он не может быть уверен. - ян, - строго, с укором илья шипит давно знакомое имя, но, завидев такую глубинную тоску в его мутных чёрных очах, сдаётся. а правда, что ему стоит снова сказать эти слова? он ведь может облегчить ильвесу его страдания, - я люблю тебя, - ловкий говорит это искренне, без притворства. как бы там ни было, он продолжает любить своего спутника. спутника жизни и смерти. вечного спутника, которого, кажется, уже невозможно просто так разлюбить. после этого они долго молчат, долго смотрят друг на друга, прямо в глаза, изучают их заново, ведь они совсем не такие, как при жизни. но илья хорошо помнит, какие глаза он наблюдал при жизни, какими они были волшебными. в целом зелёные, но вокруг зрачка имели карие пятнышки, а по краям самой радужки имелась серая окантовка. сейчас же они полностью чёрные, не различишь, где заканчивается зрачок. и они больше не сияют. в них нет ни единой искорки, они потухшие, застекленевшие, мутные, даже белок глаз стал каким-то серым. - как тебе идея потрахаться прямо на чьём-то надгробии? - илья абсолютно неожиданно оживляется, отмирает, улыбается, даже смеётся. на клидбище в общем и целом так тоскливо, так муторно, так грустно. а илье весело стало в одно мгновение. он вдруг сам понял, полностью осознал - он ведь до сих пор яна любит. он любит его сейчас, будет любить его завтра, и так каждый день до конца их общей вечности. и это, чёрт возьми, здорово. пока жива их любовь он не может считать себя мёртвым. так и развеялась вся его тоска и недуманная усталость. - что-что сделать? - ян ошеломлённо смотрит на него, а то правда поднимается с куртки, стряхивает с себя лишнее и решительно осматривается в моисках какого-нибудь горизонтально расположенного широкого памятника, - илья, ты в своём уме? - ильвес хлопает глазами, когда его хватают за запястье и насильно поднимают на ноги. - нет у меня ума, как и мозгов, выпали где-то, - ловкий будто загорается этой затеей. такого они точно не делали, да и у них это навряд нормально получится, распадутся оба в процессе, хоть бы собрались потом. да и тела их вряд-ли могут ощутить физическое возбуждение. но, может быть, они почувствую его хотя бы эмоционально. в конце концов это ведь способ сблизиться душевно, стоит просто попробовать, - пошли, чего ты ломаешься, как остывшее сухожилие. - илюш, это же мерзко, ей богу, - ян противится как может, - мы оба холодные, грязные и сгнившие, - он кривится немного несчастно, когда илья тянет его чуть вниз, по склона, в поисках подходящей плиты и в надежде на то, что они не потревожал своих так называемых соседей. - мне не хватает твоего, особенного холода, я хочу твоего тела, мне плевать в каком оно состоянии, - илья очень чувственно сжимает запястье, рискуя оторвать кисть от руки, они вдвоём пробираются по грязи, в которой тонут ступни, как по какому-то болоту. странно осознавать, что теперь это болото - и есть их дом. а яну страшно даже представить, как именно они будут делать это прямо сейчас. он даже представить себе не может такую картину. но он не сопротивляется, хоть и может, а просто идёт за ильей следом, поддавшись его странному порыву, на поводу у его странных идей и навязчивых желаний. им обоим уже нечего бояться на самом деле и может быть этот недосекс на надгробии будет лучшим из всего того, чем они пытались скрашивать свой досуг.