мурчащие лосики.

порог музея очередной раз встречает своих посетителей с особой любезностью и гостеприимством. идеально начищенные мраморные плиты чуть скрипят, когда по ним скользят подошвы кожаных дорогих туфель. приходить сюда каждый раз - странная привычка, выработавшаяся за долгое время. но так же странно было бы отказываться от этого необычного удовольствия, состоящего в посещении старого здания в стиле рококо, скрывающего за своими толстыми стенами музей гипсовых фигур. леонтьев приходит сюда очень часто, но он сам не знает счёту своим многочисленным визитам. кажется, парень зависим от этого места, ибо успевает даже за короткий отрезок времени знатно истосковаться и известись. в самом деле, его посещения стали такими частыми, что работница музея, милая юная девушка, которая всегда приветливо улыбалась гостям, выучила его стать и лицо и стала всё сильнее удивляться, когда видела его снова и снова в этих стенах. жаль, что в этом месте не выдают билетов, леонтьев бы собрал из них огромную коллекцию. но он ведь ученик академии, он имеет право находиться здесь в любое время, пока музей открыт, и столько, сколько пожелает. его впускают без вопросов просто потому, что видят на юноше строгую форму, которую выдают только в академии, именно по этой причине никто и не берёт с него денег. и он тому даже рад, поскольку приходить сюда так же часто без этой условной вседозволенности было бы крайне затратно. вся грациозность этого места сразу же бросается в глаза, как только саша робко открывает массивные деревянные двери. он окидывает уже привычным и немного тоскливым взглядом всё то, что уже множество раз видел у входа. взгляд цепляется за плавные линии, что вьются от арок и окон до самого потолка, а там обромляют собой пёстрые изображения. массивные белые колонны с похожими узорами, что являются опорой для такого огромного и помпезного здания, возвышаются и, кажется, уходят прямо в небеса. золотистые орнаменты, что подчёркивают здесь все самые главные линии, искрятся в свете заката, который едва пробивается через окна, а две громадные люстры прямо под потолком едва заметно, но очень грозно покачиваются. всё это стало давным давно знакомым, изучилось, запомнилось, приелось, стало обыденным. сюда саша ходит как к себе домой. чаще всего в полном одиночестве, как раз на закате, перед закрытием. иногда юноша учавствует и в общих экскурсиях, когда его группа не совсем полным составом решает приобщаться к искусству и искать в нём для себя какие-то новые ответы на всё те же старые и затёртые вопросы. а сегодня леонтьев посещает это место вместе со своим другом, пожалуй, впервые. раньше тот даже не интересовался особо, куда ходит саша, чем интересуется, где прожигает своё время и зачем захаживает в местный музей с такой нездоровой частотой. балунов всегда считал, что достаточно будет всего один раз посетить какое-то место, незачем дважды входить в одни и те же двери. а тут вдруг увязался следом, когда они оба покидали здание поместья, тобишь академию. балунов от чего-то очень сильно заинтересовался всем этим, будто вопросы в его светлой голове копились месяцами, а тут вдруг нашли выход в свет, от того он очень долго расспрашивал сашу по дороге, крепко сжимая в руке кожаный ремень своей сумки, переброшенной через шею. саша делал почти точно так же, нервно сжимал узкий ремешок, неся при этом сумку очень скромно, как девушка, на одном плече. брюнет кусал губы, что-то бормотал об искусстве, бессвязно мурлыкая междометием, только бы не молчать, и нелепо поправлял свои очки. а сейчас, когда юноши стоят на пороге здания, оба вдруг учтиво и уважительно притихли, почувствовав себя такими крохотными в сравнении с огромным и широким помещением, увешаным зеркалами, которые визуально прибавляли ему масштабов. на самом деле, наверное, очень грубо ставить собрание этих скульптур в таком месте, где уже сам интерьер является музейным экспонатом. здесь они кажутся совсем немного неуместными, будто лишние. как белые неприметные тени среди помпезных, пёстрых и сверкающих стен. не так уж и удачно вписываются. хотя, саше очень сложно представить, куда ещё можно поместить всё скульптурное наследие академии, наверное, этим шедеврам везде, во всякой среде будет слишком тесно, до того они прекрасны, что не вмещается всё их величие в каком-либо здании. а здесь, среди пастельных тонов, среди тонкого блеска золотистых обрамлений и слоновой кости, они смотрятся ещё и не так уж плохо. саша ступает вперёд, оглушая самого себя стуком каблуков собственных туфель, что разносится в тишине, отражается от холодных стен и возвращается к нему обратно, став в полёте гораздо громче, чем был изначально. обувь школьной формы, кажется, лишь здесь обретает возможность издавать полноценные звуки. в академии полы деревянные и скрыты под плотными коврами, потому хождение по ним мягкое и не имеет никакого звукового сопровождения, кроме, пожалуй, тихого скрипа досок. а здесь каждый шаг, каждое движение создаёт громкий стук и плавное звенящее эхо. балунов семенит следом. у брюнета шаг слишком широкий за счёт роста, потому когда он идёт быстро, его другу приходится фактически за ним бежать. на ходу они оба, уже по привычке, завязывают волосы в тугие, но при том совсем махонькие хвосты, завидев строгий взгляд марии, работницы музея. она всегда настойчиво просила собирать любой длинный волос, и никогда не объясняла, для чего. видно, такие правила, и спорить с ними нет никакого интереса. надо - значит надо. к тому же так им обоим действительно удобнее ходить, это очень практичная причёска, которую оба парня носят и в повседневной жизни. так что, когда мария спешит терпеливо напомнить им правила, студенты уже показывают ей свои резинки для волос и скромно улыбаются, на что девушка отвечает своей улыбкой и кивает. юноши проходят вглубь здания, уверенно шагая по огромным блестящим плитам и ловко минуя маленький порожек из пары невысоких ступенек, находящийся под небольшой аркой. всё. дальше их ждут только статуи, статуи и снова статуи. разных размеров, в разных позах, с разными лицами, из разного по цвету гипса. где-то они совсем серые, где-то имеют тёплый оттенок, где-то белоснежные, где-то холодные, где-то молочные, где-то розоватые. все эти оттенки по сути не бросаются в глаза, их можно заметить лишь когда долго и непрерывно, стараясь не моргать, вглядываешься во всю эту огромную массу. а в сущности все они очень похожи. и все в общей сложности создают нечто прекрасное, от чего у саши перехватывает дух. снова. - что теперь? - робко спрашивает балунов и совсем тихо, даже немного стыдливо шмыгает носом, от чего становится похожим на школьника, который ещё ничего не соображает и не видит смысла в прогулках по музеям. он спешно обводит своими темными зелёными глазами огромный зал, который кажется бесконечным в своём многообразии, и очень потешно поднимает брови вверх, будто видит всё это впервые. - делай, что хочешь, - саша неловко пожимает плечами. ведь это не он пригласил своего однокурсника с собой, не тащил его в это место, он с радостью бы пошёл один. поэтому саша оставляет за ним право самостоятельно выбирать план действий. леонтьев ему не указчик и планировать чужой досуг точно не хочет, потому как у него уже есть свой собственный. блондин в ответ на это только растерянно поднимает глаза вверх, упирается взглядом в потолок и пытается не потеряться в разнообразных орнаментах, выполненных в тех же тонах, что и вся предыдущая зала. взгляд не знает, за что бы зацепиться, поскольку хочется смотреть на всё и сразу. в таком одиночестве балунов здесь ещё никогда не бывал, а общие посещения всегда были какими-то иными. почему-то тогда ему было интересно другое - общаться со знакомыми девушками, флиртовать, заигрывать, привлекать женское внимание, заставлять всех смотреть на него, вытворяя разнообразные шалости или рассказывая шутки. дам ему всегда легко было впечатлить, не прилагая для этого особых усилий. все глаза с пушистыми ресничками всё-равно смотрели на него, и не важно, что он говорит и что делает. балунов, как вампир, питался их вниманием, только вот сейчас, когда кроме него и саши больше никого здесь нет, ему стало вдруг не по себе, будто он впервые оказался за пределами своей зоны комфорта. вокруг лишь светлые скульптуры, и ни одна добровольно не повернёт к нему голову. он может лишь сам встать перед каждой из них, чтобы получить внимание гипсового взгляда. это очень необычное чувство для юноши, который не привык подстраиваться под других. и ему кажется, что, войдя в эту залу, он вдруг что-то для себя понял. ему открылось что-то новое, какая-то правда, и это действительно здорово. он уже рад, что пришёл сюда, хотя и сам пока не понял, зачем. точно так же, как он до сих пор не понял, с какой целью сюда ходит леонтьев. - саш, а ты куда? - блондин смог оторвать своё внимание от широкого потолка только когда услышал громкий, шустрый и отдаляющийся от него стук каблуков. мраморные плиты не позволили леонтьеву скрыться незамеченным. балунов уж было хотел поправить длинный кожаный ремень своей сумки и направиться следом, потому как оставаться одному в окружении статуй ему совсем не хотелось, но не успел сделать и трёх шагов. - не иди за мной. пожалуйста, - саша останавливается и оборачивается так резко, что подошвы его обуви громко скрипят, прокрутившись на месте и скользнув по идеально чистому полу. балунов тут же остановился, услышав такую просьбу, тяжело выдохнул, понимающе кивнул и, подняв руки в жесте поражения и сдачи позиций, уступчиво сделал шаг назад, мол "хорошо, преследовать не буду". саша благодарно кивнул ему и обернулся снова, на секунду замерев и окинув взглядом свой тернистый путь. в отличии от балунова, брюнет пришёл сюда с чёткой и конкретной целью, которой ничего не должно мешать. в этом музее есть вещи, которые привлекают его с невозможной силой, есть вещи, заставляющие чувствовать душевное спокойствие именно в этом месте, как в родном доме. если бы музей не закрывался на ночь, саша бы не покидал его и до утра. ему кажется, что он всегда, сколько себя помнит, испытывал острую нужду и безудержное хотение оказываться здесь из раза в раз, видеть всё то же самое, что он уже выучил, наслаждаться всем этим. любить это. всем сердцем и душой заново влюбляться в то, что люди обычно так не любят. никому не дано понять его жажду и тягу, именно поэтому леонтьев и не хочет, чтобы его друг шёл за ним, следил, смотрел. он оставляет его там, позади себя, пусть самостоятельно приобщается к искусству хотя бы в каком-то обычном, стандартном, самом привычном и простом смысле. пусть. ему это будет полезно. у саши же миссии и задачи немного иного толка. его фигура успешно теряется в сотне белых фигур, и даже если бы его другу вздумалось следить за ним, он бы всё-равно неизбежно потерял леонтьева из виду. саша идёт так быстро и стремительно, будто не по музею вовсе. по нему понятно, он направляется к конкретному месту, которое знает, и с конкретной целью, которую для себя уже уяснил очень давно. идёт, будто пробираясь сквозь огромный гипсовый лес, он как герой какой-то сказки, смело шагающий на встречу своей судьбе, в поиске самого себя, своей сути, своего смысла. он серыми глазами лениво обводит всё это безграничное множество скульптур. блуждая в них, он просто не может не смотреть на белые лица, но взгляд на них не задерживается дольше, чем на одно короткое мгновение. все эти разнообразные шедевры хоть и стали для него очень важными, а всё-ж, как саша сам для себя понял, не стоили уже такого количества его драгоценного внимания. вот, перед ним предстаёт главный шедевр, главное, по его мнению, достояние всего музея, которое затмевает все прочие. именно эта стать самая белёсая из всех. перед глазами саши сияет во всей своей красе античный юноша на постаменте из чёрного мрамора, такой величественный и вместе с тем обаятельный, будто самый главный греческий бог. понятно, что эта статуя не имеет никакого отношения к тому времени, это лишь подделка, подражание тому самому стилю. но это никак не влияет на сашино мнение. он прекрасно знает, что все экспонаты здесь новые, все они сделаны не так давно по заказу, специально для академии. все эти шедевры созданы лишь для того, чтобы молодое поколение имело возможность прикоснуться к чему-то величавому, даже в какой-то степени божественному. саша знает, что их отливали в формах, знает, что никакой творец не вкладывал в них душу. но почему-то они ему действительно нравятся. а особенно сильно нравится он, юноша, у которого нет имени. именно эту совсем небольшую статую, перед которой саша стоит сейчас, часто использовали ученики как прототип для рисования. леонтьев и сам пробовал выводить похожие очертания чернилами в записной книжке, но у него никогда ничего не получалось. все говорили, что эта статуя лучше всего подходит для самой обычной срисовки, у всех получалось его изображать. а у саши дрожат со страшной силой руки, когда он смотрит на него. саша просто не может держать пальцами перо. всё, что он может, это любоваться, всматриваться, млеть и дрожать всеми членами от неописуемой красоты, которую он видит перед собой. зрачки леонтьева всегда расширяются, когда он цепляется взглядом за стать этого юноши. саша в него неизбежно влюблён, и любит гораздо больше, чем все остальные фигуры в этом зале. этот античный юноша выполнен в человеческий рост, но за счет своего небольшого пьедестала, он немного возвышается над сашей, чему тот даже рад. по этой фигуре будто и правда струится белая тонкая ткань, спадая вниз до самых ног. как удачно он вылит, настолько прекрасен во всех смыслах, что саша не может от него оторваться. он всё смотрит, изучает глазами, будто поедает это ваяние, и не может этим зрелищем наглядеться, не может полностью удовлетвориться, ему будто всегда мало. щёки леонтьева пылают, глаза слезятся от смущения, а дыхание прерывается. парню становится труднее устоять на ногах, кажется, что он вот-вот безвольно упадёт и точно больно ударится головой о пол, потеряв сознание. такое уж у него чувствование. хоть гипс и белый, а леонтьев всё-равно представляет себе, что эти умело литые волосы на самом деле тёмные и очень мягкие, что в них можно впустить пальцы, что их можно потрепать или пригладить. а кожа у этой богемы должна быть отнюдь не светлая, а очень загорелая, будто бронзовая. хочется взять краски и покрыть ими целиком всю статую, чтобы она соответствовала фантазиям леонтьева. он уверен, что это не его выдумка. всё так и есть, иначе и быть не может, он не ошибается. безымянный юноша стоит, подражая аполлону, такой же идеальный, такой же величественный и красивый, он смотрит куда-то в даль, взгляд его не задевает сашу, проходит над ним. и леонтьеву в самом деле это очень обидно, он сжимает плотно губы в тонкую полоску и на секунду оборачивается вокруг себя, чтобы быть уверенным, что за его спиной не стоит кто-нибудь из живых настоящих людей, а уже после, убедившись в отсутствии лишних глаз, несмело шагает на пьедестал, стараясь не шуметь лишний раз. каблук всё-равно неизбежно скрипнул, но это было уже не так важно. - здравствуй, cheri, - когда леонтьев чувствует себя до невозможности влюблённым и окрылённым, его язык сам так ложится, чтобы говорить на французском или хотя бы подмешивать в свою речь слова из этого языка. не зря же он углублённо изучает его в академии. в жизни у него почти нет возможности демонстрировать свои навыки, круг общения очень узок и мало кто увлечён французским точно так же. а скульптура его точно поймёт. ему ведь совсем не важно, на каком языке саша будет говорить, здесь важно другое - чувства. те чувства, которые заставляют студента так изголяться, напрягаться, менять привычное произношение на то, которое ему прививали преподаватели. сейчас он счастлив и его разум во власти странного, но такого приятного восхищения, которое нельзя назвать никак иначе, кроме как чистой и искренней любовью. леонтьев его обнимает, стараясь не повредить хрупкий материал, так невесомо, нежно и заботливо, как он никогда в жизни не обнимал людей. такого жеста достоин только он, безымянный бог, к которому саша прикасается с дрожью, ибо это такая честь для него, он чувствует себя особенным. саша внимательно изучает его черты лица в полной тишине, слыша только стук собственного сердца, ощущая только жар в теле. эти простые и плавные линии создают все вместе нечно прекрасное, нечто идеальное. этот большой нос, немного вытянутый подбородок, пухлые губы, и красивые, но полностью лишённые чувств глаза. всё это так эстетично, леонтьев безвольно прислоняется к гипсовому телу и, трепеща, ведёт по нему вспотевшими ладонями. - tu es si beau, - саша смотрит ему в глаза, упорно ищет в них что-то, пытаясь разглядеть отблески света или собственное отражение. он точно знает, что глаза у этого юноши должны быть болотного цвета и немного рябить на солнце, превращаясь из карих в зелёные, а из зеленых обратно в карие. а ещё, если бы он мог улыбнуться, то на щеках его проступили бы ямочки и забавные складочки. леонтьев знает, что эта улыбка самая красивая из всех, хоть он и не видел её ни разу в жизни. в помещении достаточно тепло, именно поэтому фигура наощупь не такая уж и холодная, гипс - это всё-таки не металл, не камень, не стекло. саше мерещится, будто он обнимает и в нежности своей липнет к живому человеку. леонтьев до того аккуратно передвигает твои ладони по его бокам и торсу, перемещая их выше, к острым плечам, ведь он не просто боится испортить экспонат, за что может получить строжайший выговор, он боится нанести вред своей волшебной и обворожительной любви. стоит отметить, что безымянное ваяние худовато для античной статуи, да и плечи у него гораздо уже, чем у самого саши, потому парень может спокойно обвивать его руками. в этом он находит какое-то успокоение и счастье, он находит себя в таком положении, и ему очень хочется тоже превратиться в статую, чтобы на вечно застыть в таком положении и обнимать его, обнимать, пока они оба не станут белой пылью. - ты идеален... я так хочу услышать твой голос, поговори со мной. s'il te plaît, mon amour, - леонтьев жалобно жмурится и всё смотрит в эти глаза, ждёт, когда же белые веки наконец сомкнутся хоть на мгновение, когда же он наконец очнётся, оживёт. саша мучится этим чувством уже очень долгое время и неизменно просит его об одном. саше просто необходимо услышать этот голос. он даже не может себе представить, как на самом деле мог бы говорить этот юноша. его фантазия рисует всё остальное в мельчайших подробностях, любые телодвижения, любые позы, саша отчётливо всё это видит и уверен в том, что он прав. но какой бы голос он не примерял к этому образу - все они звучат глупо, несуразно, недостойно. леонтьев знает, что не сможет изобрести в своей голове такой голос, которого ещё не слышал. а его голоса он услышать не может. такой примерный ученик в академии и, вот-те раз, сошёл с ума и плотно помешался на скромной белоснежной скульптуре из музея. он понимает это, осознаёт, что происходящее с ним не совсем правильно, не должно быть в груди такой бури от вида неживого юноши, нельзя им грезить, нельзя о нем мечтать, нельзя обнимать его так, как человека, нельзя говорить с ним так, как с человеком. но он всё это делает. а раз делает, значит так надо. леонтьеву это нужно, он чувствует в этом очень острую необходимость, буквально жить без него не может и не хочет. но даже рядом с ним сердце примерного ученика всё-равно сгорает в адском пламени безжалостного и жестокого мучения. его любовь - его же страдание. и никак ему не уняться, не успокоиться. эти чувства не утихают уже очень долго. со временем это не идёт на спад, наоборот, его влечение становится только сильнее с каждым разом. если раньше саша просто задерживался, проходя мимо него, или же оставался посидеть и полюбоваться несколько минут, едва пунцовея от смущения, то сейчас он плотно впечатывается в эту скульптуру, пытаясь получить от неё ответного тепла и любви, жалобно просит её ожить, просит поговорить с ним. вот-вот, ещё немного и саша заплачет самыми горькими на свете слезами. сложно найти кого-то более беспричинно несчастного во всём свете. подумать только, он ведь душу готов отдать этой скульптуре. сам же знает, как всё это странно и страшно звучало бы для других, но он идёт наповоду у своих порывов, он идёт за ними, слушается, делает так, как подсказывает ему сердце. леонтьев, наверное, впервые целует кого-то. он и с живыми не целовался, что уж говорить об экспонатах в музее. саша ещё ни разу не позволял себе подобного, даже мысль такого рода вгоняла его в краску, он действительно робел перед ликом своего святого, своей иконы, своей богемы. но сейчас, когда отчаянье полностью его захлестнуло, спустя столько времени, что он провёл здесь, в этой зале, парню показалось, что он заслуживает вознаграждение в виде поцелуя. к тому же, он спросил разрешения. тоже по-французски. пробубнил что-то похожее на: "puis-je t'embrasser?" - схватился руками за белые твёрдые щёки и глянул серьёзно в пустые глаза. ответа саша не дождался, но всё-равно поцеловал. или скорее просто осторожно прижался губами к гипсовым губам в отчаянном жесте, мысленно сокрушаясь ещё сильнее, ведь эти губы ему не могут ответить взаимностью в поцелуе. саше кажется, что он превращается в такую же хрупкую статую с того самого момента, как крепко в него влюбился. его медленно ломает изнутри, он разбивается на мелкие кусочки и сам себя не может собрать во что-то целостное. его молодое сердце тлеет, чахнет и быстро стареет под гнётом этого тяжёлого и страшного чувства, как безграничная тоска. как бы сильно леонтьеву не хотелось всё изменить, а он даже придумать не может, при каких условиях от этого страдания можно избавиться. в конце концов ему было бы очень жаль даже разлюбить это великолепное белесое ваяние, оно стало для него чем-то очень и очень ценным. более ценным, чем его собственная жизнь. и даже это страдание, эта мука в самом деле воспринимается им, как истинное благословение. он стал ближе к чему-то высокому. он возлюбил то, что все прочие любить не умеют. он возвысился, стал чище, стал светлее, пусть и начал медленно сходить с ума. леонтьеву совсем не страшно полностью потерять рассудок. это того стоит. - если бы ты ожил и полюбил меня в ответ... знаешь, я был бы очень счастлив. oui. je serais très content, - по щекам у саши бегут слёзы, когда он, чуть склоняя голову, жмётся к лицу юноши, оглаживает его скулы, большими пальцами касается его губ, и целует, целует обречённо и смиренно, потому как хорошо осознаёт, что его мольбы здесь бесполезны. сколько ещё он вот так стоял, он не помнит. что ещё делал, что говорил, сколько слёз порыдал над лицом скульптуры, сколько девственных поцелуев на нём оставил - всё это будто в тумане. очнулся только, когда балунов окликнул его с другого конца зала, только когда вздрогнул всем телом и чуть не упал с постамента от испуга, неожиданно услышав голос друга. очнулся и, спешно вытирая белыми рукавами широкой рубашки заплаканные глаза и щёки от мокрых дорожек слёз, невесомо спрыгнул с мраморного постамента и нервно пошагал прочь, не успев попрощаться со своей безымянной любовью. а юноша остался на своём привычном месте, остался впитывать своими щеками чужие слёзы, которые вовсе не специально на них пролились. гипс ещё какое-то время оставался местами тёплым от прикосновений человеческих рук, но вскоре остыл и снова приобрёл комнатную температуру. а саша не мог остыть и успокоиться, его пыл, жар его щёк, его страсть и безумное влечение будто изпепеляли его невинную душу. бежал он к своему другу разгорячённый, как уголь, выскочивший нечаянно из костра, и сбито дышал. - ты где был? - балунов смотрит очень заинтересованно, чуть жмурясь, и внимательно разглядывает красные глаза и щёки, подозревая, что саша плакал. по поводу этого он спрашивать не станет. есть у них в академии, сугубо среди мужского коллектива, одно негласное правило, которое соблюдается почти что свято: никогда не спрашивать о слезах. девушки всегда чуть что бегут утешать друг друга и расспрашивать о причинах слёз, им действительно очень нужно и важно, чтобы кто-то настойчиво спрашивал несколько раз, что же случилось. парням же слёзы не совсем подходят. конечно, все понимают, что это просто эмоции и плакать нормально, никто за это не осуждает, но никто и не заостряет на подобном внимание, считая, что человек сам поделится своей проблемой по необходимости. саша молчит в ответ, у него нет желания объясняться, да и голос его от плача, наверное, осипший. он только громко шмыгает носом, пытаясь прийти в себя, трёт рукавами щёки и нетерпеливо стучит каблуком по скользкой плите. блондин сдержанно выдыхает, снова поправляя сумку, которая весила достаточно много, потому ремень натирал плечо и шею, приходилось постоянно его перемещать. они собираются уйти, медленными шагами подбираясь к арке. саша пытается за эти несколько широких шагов привести себя в чувства, а балунов только внимательно смотрит на него, молчаливого, но при этом нервного, взвинченного, встревоженного. саша совсем другим от него ушёл, нежели сейчас вернулся. - у тебя губы белые, - от этих слов сашу тут же как водой окатило, и он принялся стирать белые следы гипса. видимо, слёзы стекали по его губам и растворяли покрытие статуи, совсем немного, но его друг это заметил. леонтьеву стало от этого не по себе и он совсем поник, погружаясь в свои обречённые и тоскливые мысли о собственном положении. он жалок даже в своих собственных глазах. и ему страшно представлять, каким он может быть в глазах балунова. тот в свою очередь больше ничего не говорит. и саша не может быть уверен, понял ли парень хоть что-то. они уходят. кажется, навсегда. во всяком случае вряд ли они сюда придут ещё раз вдвоём. на прощание саша снова мягко и грустно улыбается марии, которая провожает их до двери. он знает, что придёт сюда снова и увидит эту девушку точно такой же, скорее всего она не изменится, как и в целом весь этот музей. как и чувства леонтьева не изменятся. он будет чувствовать это до тех пор, пока остаётся живым, это что-то неисправимое в нём, он крепко привязан к чудесной, волшебной, очаровывающей своей красотой статуе. ему нравится его любить, пусть это и немного болезненно. есть в этом какое-то особенное наслаждение. саша уходит и ему будто бы становится чуть легче. он знает, он всё может пережить, сквозь всё может пройти ради встречи с ним снова. саша готов добираться до этих массивных дверей даже в предсмертном состоянии, ползком. его мало тревожит всё прочее, только бы в этом месте ничего не изменилось. очень хочется поскорее прийти снова и просто ещё раз поцеловать его. больше ничего. и он придёт, обязательно. но саша, к огромному сожалению, наверное, никогда не узнает о том, что гипсовая статуя тоже к нему что-то чувствует. они разного толка создания. и если сашино страдание состоит в том, что он любит нечто неживое, и не может получить взаимности, то глубокое сердечное страдание гипсового юноши лежит в том, что он никак не может заставить себя пошевелиться и поцеловать мягкие человеческие губы ответно, хотя так искренне этого хочет.