мурчащие лосики.

леонтьев никогда бы не подумал, что станет скучать по своей родной школе уже на собственном выпускном, а точнее перед ним, буквально за несколько дней. он уже давно выбрал вместе с родителями костюм на это торжество, давно договорился с друзьями, кто и как должен принести алкоголь, какой конкретно и в каких количествах. саша давно уже понял, что этот год - последний, когда он может считать себя беззаботным школьником. этот год - последний, когда он может ещё проваливаться в уныние из-за таких мелочей, как уроки, строгие учителя, сложные задания и страшные, пугающие экзамены. ещё зимой подобные мысли посещали его юношескую голову, и они казались светлыми, приятными, граничили даже с мечтой. не передать словами, как саша устал от всего этого и как же сильно ему хотелось поскорее покончить со своими страданиями. парню действительно казалось, что это его главная цель. но чем ближе дело подходило к маю, тем сильнее тоска кусала его за душу. сначала она была незаметной, незначительной, совсем едва покалывала где-то там, на самой тёмной глубине сознания. но с ходом быстротечного времени приобретала всё более яркие краски, всё чаще и сильнее давала о себе знать, выбивая парня из мира и вгоняя его сознание в тупик. он выпадал на долгие минуты, когда понимал, что каждый проживаемый им день и каждая секунда жизни - всё это части его последней школьной весны. больше таких дней не будет. он неизбежно изменится, его жизнь изменится в скором времени. он обречён, у него нет опции оставить всё как есть. уже в апреле саше стало очень стыдно за то, как сильно он хотел покинуть школу поскорее. а в начале мая саша ходил на ватных ногах и трясся в тревожных мыслях. он уже не мог нормально учиться, ему хотелось просто растягивать и смаковать все оставшиеся дни. благо, он хорошо учился весь год и ему не требовалось прилагать много усилий, чтобы писать разного рода проверочные, тесты и контрольные. леонтьев с ними справлялся на ура, а каждую перемену после всех этих итоговых заданий он старался больше разговаривать со своими одноклассниками, больше, чем это возможно на самом деле, пытаясь ловить каждую секунду призрачного наслаждения, которого он раньше в упор не замечал. он поддерживал абсолютно любой кипиш и всё чаще становится его инициатором. но при этом леонтьев категорически перестал прогуливать любые уроки. он ходил даже на седьмой урок физ-ры, носил с собой форму и сменку, только бы подольше этим всем насладиться, подольше побыть в школе, подольше повариться в этом котле. всем окружающим казалось, что у такого ботаника в смешных очках и с идиотскими патлами до плеч не может быть такой энергии и мотивации. но весь май он был, пожалуй, самым активным, самым видным и ярким учеником из всего одиннадцатого класса. за неделю до выпускного у парня случилась нехилая истерика, когда мама попросила его ещё раз примерить костюм. он послушно его надел, покрутился перед ней, цокая языком, чтобы женщина могла получше рассмотреть каждый шов. а потом просто замер перед зеркалом в своей комнате, когда остался в полном одиночестве. он вдруг увидел в отражении совсем взрослого человека, который уже точно никогда не станет опять мелким школьником. он увидел в себе выпускника и резко заметил все те изменения, что в нём произошли за долгие годы своеобразного "заточения", хотя до этого одиннадцать лет подряд он, меняясь, не видел в себе ничего нового и особенного. гуляя по тем местам, где они с одноклассниками чаще всего проводили время, под магазином, в парке на лавочке, на детской площадке, саша чувствовал, как медленно разбивается его сердце, по которму катком проезжает нещадное время. минуты летят одна за другой и каждая приближает его к роковому дню. скоро все они сдадут экзамены, получат свои документы и разъедутся в разные стороны. кто-то уедет в ближайший город, кто-то в соседнюю область, кто-то на другой конец страны, а кто-то станет искать счастья за её пределами. а их школа, которая все эти годы терпеливо их растила, останется здесь стоять. стены этой школы терпели всё: тихий и несмелый первый мат, грозные замахи кулаков, драки и катания по полу с яростными криками, одинокие горькие слёзы под лестницей, громкий смех в столовой, первые сигареты в учительской курилке и в уличном туалете. школа терпела их и любила, как родных детей. но птенчики выросли и, верно, пора им улетать из тёплого и уютного гнезда. да, саша понимал, что мир вне школы будет злее, он станет жестоким, алчным и беспощадным. но раньше ему не было страшно, казалось, парень с этим справится. настоящий страх появился лишь тогда, когда он посмотрел на себя в зеркало и увидел там взрослого мужчину, от которого этот мир станет требовать взрослых поступков. а ведь сам он ещё совсем не вырос, кажется, он всё тот же маленький мальчик с большим рюкзаком, огромным пышным букетом и недовольной миной, каким он и пришёл в первый класс. он до сих пор не знает, как жить эту жизнь. всё, чему он научился, это быть счастливым и беззаботным. школа его не ломала. однако теперь стало по-настоящему страшно, ведь совсем скоро его сломает и вывернет наизнанку жестокий взрослый мир. последнюю неделю саша ходил как в трансе, ничего не видел, ничего не слышал, поник ещё сильнее, чем обычно, его неожиданно появившийся запал, на котором он держался почти весь май, закончился, осталось только горькое и прескорбное молчание и ноющая боль в сердце. он даже не понял, как оказался на выпускном. не понял, как купил огромный букет роз, видимо желая понастольгировать, не понял, как купил алкоголь в давно знакомом ларьке, где продавщице было наплевать на возраст. он лишь видел, будто бы сквозь пелену мутной водной глади то, как перед началом мероприятия стоял в курилке с друзьями и курил с ними последний раз последнюю сигарету. сердце болело, щемило и саднило, леонтьев даже не слышал вопросов и насмешек, которые одноклассники обращали в сторону его красного букета. он с ним ходил как самый настоящий идиот, привлекая к себе лишнее внимание. но было до того тоскливо, что стали безразличны абсолютно любые смешки. они и раньше не докучали саше, он привык жить и терпеть, слушая разного рода неприятности. а в такой момент он их и вовсе не слышал, будто их не существует. костюм сидит на нём отлично, так говорила мама раз за разом на протяжении всего времени, даже отец похвалил его одежду перед тем, как саша вышел из дома. леонтьеву в нём комфортно, он не чувствует себя черезчур нарядным и официальным, особенно среди других, почти таких же, в очень похожих костюмах. но саша всё-равно морально ощущает себя будто не на своём месте, не в своей тарелке. не должен он сейчас быть среди выпускников, у него точно есть ещё год в запасе. здесь саше не место, среди всех этих повзрослевших детей, готовых уходить. он не готов, он ещё не вырос, не хочет он покидать свою школу, должен остаться. должен прийти сюда снова первого сентября, должен возвращаться из года в год, всё должно оставаться таким, каким было раньше. он бы всё отдал, чтобы на веки вечные оставаться ребёнком, оставаться учеником этой школы, остановиться и больше не следовать далее по своему жизненному пути. саша ещё не вырос, он чувствует, что совсем не готов к тому, что его ждёт впереди. и среди всех мелких причин остаться есть ещё одна, самая важная, самая значимая для него, самая веская. он хочет снова влюбляться в того человека, который стал для него за все годы самой главной опорой. нет, на самом деле их классный руководитель был опорой для всех учеников, не только для саши. мужчина всегда с пеной у рта защищал свой подопечный класс, искренне интересовался жизнью учеников, их состоянием, их мыслями, их интересами и мнением, будто заботливый родитель. он их действительно любил, как бы часто не называл оболтусами или оборванцами. дети прекрасно знали, что они не идеальны, но точно так же они знали и о том, что на александра анатольевича всегда можно положиться. и саша на него полагался в своё время, множество раз. но если все его одноклассники любили их классного руководителя именно как наставника, защитника и попечителя, то леонтьев любил его совершенно иначе. саша громко ахнул, и этот звук успешно утонул в чужих голосах, когда увидел александра анатольевича в наглаженном строгом костюме, с красивой стрижкой, потому что привык видеть его только в спортивках и футболке, изредка в олимпийке, растрёпанным и с жёсткой недельной щетиной на лице. теперь же физ-рук выглядит совсем иначе, будто сошёл с обложек журналов, как какой-то важный директор или бизнесмен, и брови у него не нахмурены совсем, теперь на лице сияет тоскливая и печальная улыбка, а глаза обретают неземное просветление. учитель смотрит на них, уже родных детей, с необыкновенной нежностью, обводит взглядом раз за разом толпу выпусников и гордо поднимает подбородок. он ими действительно гордится. но алесандру анатольевичу так же тоскливо, как и саше. ведь мужчина сегодня отпускает от себя то самое, родное, что прижилось и припеклось к сердцу за долгие годы. это его первый подопечный класс и выпуск, так что эмоции у него такие же сильные, как и у его учеников. такие же сильные, как и у саши. щиголев не плакал, когда произносил свою официальную речь, к которой он очень долго готовился. саша издалека видел в глазах мужчины тоску, она казалась такой родной, будто его собственная, но вопреки всему александр анатольевич старался улыбаться так искренне, как только мог. он держал лицо на протяжении всей официальной части и саша очень пристально следил за любыми изменениями в его мимике, хотя у самого слёзы наворачивались на глаза. они фактически прощаются. больше между ними уже не будет таких тёплых отношений, не повторится ничего из того, что с ними случалось. и в памяти невольно начали всплывать разного рода воспоминания. голова с апреля плотно забита ими, все прожитые моменты постоянно возникают прямо у него перед глазами. как и сейчас, когда александр анатольевич, чуть запинаясь от волнения, говорит в микрофон слова, наполненные грустью и любовью. под сопровождение его хриплого голоса в голове вспышками рождаются заново картинки из самых светлых воспоминаний. саша хорошо помнит, как физ-рук ругался на них, когда кто-то опаздывал на урок или вовсе его прогуливал. не важно, какой это был урок, то ли математика, то ли труды. но больше всего, конечно, ругался из-за физ-ры. а саша будто на зло александру анатольевичу, поддаваясь своей лени, частенько оставлял сменку и форму дома, а иногда и вовсе не являлся на урок, сидел в курилке на корточках и, выкурив почти что добрый десяток сигарет, разглядывал трещины в цементных плитах прямо под его подошвами. он даже встать не мог в такие моменты, требовалось посидеть вот так вот аж до следующего урока. и александр анатольевич однажды застал его там в состоянии овоща и попытался поставить на ноги, а потом выплеснул ему воды в лицо, чтобы привести в чувства. саша помнит, как ему было стыдно и за прогул, и за свои ватные ноги, которые отказывались держать тело. было стыдно за то, что пришлось опираться на плечо александра анатольевича и волочить ноги, когда мужчина вёл его в школу. они никому об этом не рассказывали, но договорились, что саша не будет больше так накуриваться. не только на территории школы, но и вообще. саша робко дал обещание и добросовестно не нарушал его никогда, даже если понимал, что учитель не узнает. большую часть средней школы саша запамятовал, но в сознании неизбежно отпечатались те моменты, когда физ-рук трепал его волосы. в каком-то году леонтьеву довелось сидеть за первой партой прямо у двери в кабинет. и александр анатольевич, по привычке захаживая на разных уроках, чтобы поинтересоваться поведением своих оболтусов, невесомо ложил руку на его голову и легонько теребил мягкие локоны леонтьева, которые от этого смешно пушились. он делал это так, будто подобное в порядке вещей и в этом нет ничего удивительного. в дополнение бросал ещё какую-нибудь фразочку из разряда: "ну а ты что, леонтьев? как дела с математикой? давай не отлынивай мне тут", - улыбался и уходил, не дождавшись ответа. он бы его и не дождался, сашка краснел и сразу ложился на парту, закрывая локтями лицо и скромно утыкаясь в свои руки носом. потом, саше помнится, его пересадили после новогодних каникул за вторую парту среднего ряда и подобное уже не повторялось. хотя ему это дело успело понравиться, и он потом очень долго вспоминал тёплую и большую мужскую ладонь, которая так часто трепала, а потом заботливо приглаживала его смешные волосы. он откровенно скучал по ней и очень хотел, чтобы она ещё разочек испортила его заурядную причёску, а потом попыталась нелепо её поправить. помнилось и как в девятом классе именно этот, сейчас солидный, серьёзный и даже робкий мужчина, так уж он выглядит и воспринимается в смокинге, а тогда весёлый и очень раскрепощённый, во время занятий на улице повалил леонтьева в траву и щекотал, пока тот не начал пищать, как мышь. тогда александру анатольевичу было просто весело и настроение раполагало к тому, чтобы дурачиться. всё-таки он не очень старый человек, иногда хочется расслабиться хоть на время и сотворить что-нибудь эдакое, словно ему тоже пятнадцать лет. он не знал, что саша так сильно боится щекотки, понял это только когда парень жалобно запищал и обречённо скривился. и леонтьев до сих пор помнит вкус той самой булочки, которую старший нагло спёр в столовой и принёс сашке, чтобы тот на него не обижался за такую шалость. ярче, чем в тот день, леонтьев, наверное, и не умеет улыбаться. это был пик, апогей его счастья. ещё тогда он влюбился в этого небрежного, смешного, нагловатого и порой немного строгого мужчину. казалось, что его чувства - это такая мелочь, это что-то пустое, чему не стоит уделять слишком много внимания. но именно в этот день, который станет для них последним днём в ролях "учитель" и "ученик", саша понял, что влюбился в него уже наглухо, по самые уши, утонул в своих чувствах, как кирпич в сиропе. на торжественной части он стоял смирно, сжимая букет из чёртовых красных роз, обёрнутых в крафтовую бумагу. стоял и думал обо всём, что было, пытаясь принять тот факт, что дальше уже ничего не будет. за его очками обычно плохо видно незначительные капли слёз, но когда они потекли рекой, стёкла и оправа совсем не помогали это скрыть. лицо совсем покраснело, губы сжались в тоненькую и жалкую полосочку, глаза стали такими блестящими от слёз, что их, кажется, видели все. леонтьеву не было стыдно за свои слёзы. он и не думал о том, как выглядит со стороны. просто позволил себе плакать в этот момент, потому что даже другого такого грустного момента, когда можно будет дать волю подобным эмоциям, уже не предвидится. да и самих эмоций такого плана не будет. они особенные. но что на него нашло позже, этого он и сам не знал. может быть, первая бутылка сидра, которую саша выпил, была слишком уж окрыляющая. может быть вместо сидра в этом стекле была концентрированная смелость специально для таких несчастных людей, как леонтьев, которые никак не могут себе позволить совершать смелые поступки на трезвую голову. маловероятно, конечно, но леонтьев предпочитает принимать именно эту версию за правду. александр анатольевич пил вместе с выпускниками. ещё бы он не пил вместе с ними. нужно ведь проследить за этими детьми в последний раз, чтобы ничего не натворили. многие из учеников уже давно стали дылдами, и повыше классного руководителя, в том числе был и леонтьев, который обогнал мужчину в росте на одну голову, но всё-равно они все оставались для него той самой любимой малышнёй. а за малышнёй всегда должен быть присмотр. да и отмазывать их нужно в случае чего, взрослый просто необходим на таком празднике жизни. и, конечно, этот взрослый не упустит шанса пропустить одну или две бутылочки пива, но не более того. всё-таки он физ-рук, а не трудовик. а вот тосты у него были более чувственные и эмоциональные, нежели заготовленная речь, которая была так похожа на все прочие классические речи, которые учителя готовят для подобных торжественных мероприятий. тосты щиголев говорил дрожащим голосом и со слезами на глазах, уж точно от сердца, и даже громко шмыгал носом, ссылаясь на насморок. и всё-равно этот человек продолжал улыбаться и гордо вздёргивать подбородок, окидывая взглядом детей, которых он растил на протяжении семи, как казалось раньше, очень долгих лет, которые на деле пролетели, как красивый утренний сон. тот самый сон, который запоминается так хорошо, что становится важнее любых других воспоминаний. - ... вы, ребят, главное помните, я навсегда останусь вашим другом. я никуда не денусь и буду рад остаться для вас опорой и во взрослой жизни. вы только обращайтесь, не бойтесь, не стесняйтесь, - александр анатольевич снова шмыгает носом и уводит глаза в пол, почувствовав, как комок встаёт в горле, а от слёз щиплет глаза. он глубоко и спокойно выдыхает, но вздрагивает, когда сквозь небольшую толпу, из тени, пытается пробраться леонтьев со своим веником в руках, с шумом распихивая нарядных одноклассниц. его каблуки с какой-то странной эмоцией стучат о пол, от чего щиголев даже щурится и прислушивается, пытаясь заранее по этим звукам прочитать эмоции леонтьева. - а я, знаете ли, не согласен быть вашим другом! - тактично отпихивая всех прочих со своего пути, саша громко восклицает. надоело ему это слушать. надоело, достало, осточертело. не хочет он такого. потому и вынырнул из тени, а сейчас ломится к учителю, чтобы быть к нему ближе всех. щиголев поднимает на него сверкающие глаза и они практически моментально тухнут от услышанных слов. кажется, он не ожидал этого сейчас, совсем. и что-то больно кольнуло в груди. - ну, что уж тут... - александр анатольевич тушуется и отворачивается, стараясь придумать слова, которые бы сейчас могли подойти, но не может выжать из себя практически ничего путного. он очень много отдал, чтобы стать настоящим другом для каждого из этих ребят. особенно леонтьеву. ему он посвятил всего себя и своё существование, он всегда хотел для этого мальчишки всего самого лучшего, желал ему только добра. мысль о том, что всё это было зря, глухо бьётся о стенки сознания, будто пытаясь всё сломать и причинить как можно больше боли. - александр анатольевич, дослушайте. дружить с вами у меня действительно уже нет сил. семь лет дружили. надоело, - леонтьев вспоминает их первую встречу в первом классе, когда учитель сказал этим, едва подросшим детям, что он будет их другом и защитником, и от этого воспоминания сама собой на лице рисуется ностальгическая улыбка. он не смог придумать ничего лучше, чем встать со своим букетом на одно колено, - давайте встречаться, а? - даже если его сейчас по лицу огреют этими розами, он не расстроится. саше не страшно, ведь завтра они всё-равно, хоть так, хоть эдак, станут друг другу чужими людьми. а стоять в углу и плакать - самое унылое занятие. самое время совершать смелые и рисковые поступки, не думая о последствиях, особенно когда яблочный сидр теплой рекой уже растекся по венам, мягко и тактично вытесняя из сознания страхи и лишние рассуждения. - сашка, встань, - щиголев немного наклоняется к нему, широко открыв глаза от удивления. ему кажется, что парень просто шутит, что это такой розыгрыш, не особо смешной, конечно, но не серьёзно это. александр анатольевич тянется к плечам леоньева, намереваясь поднять юношу на ноги и поставить, но он совсем не поддаётся, - смешная шутка, саш, вставай, - как-то отчаянно говорит мужчина и сводит брови, несмело проговаривая каждое слово. он смотрит умоляюще, только бы саша поскорее встал на ноги. - а я не шучу, совсем, - саша упрямо не поддаётся, сидит на грязном полу, по которому все ходили в обуви, и сглатывает вязкую слюну. он только в это мгновение вспомнил, что на него смотрит абсолютно весь его класс, заметил боковым зрением их удивлённые и шокированные глаза, - возьмите цветы, пожалуйста. хотя бы просто так. мне будет спокойнее на душе, - леонтьев точно не сможет вернуться домой с этими цветами, он не может больше держать их в своей руке ни единой секунды. они будто обжигают ему руку. этот букет просто обязан принадлежать александру анатольевичу. сашка очень хочет увидеть его с цветами в руках. с его цветами в руках. для него это будет за честь, видеть свои цветы, свой букет в этих руках. больше ничего не нужно. александр анатольевич стоит, будто замерев, так и оставив свои руки на плечах леонтьева. его руки тоже обжигают сашу, но не слишком болезненно. да что там, это действительно приятно. и снова хочется, чтобы тёплая ладонь лягла на его макушку. так сильно этого хочется, что сашины глаза приобретают невольно самый жалостливый и умоляющий вид, хотя он и не озвучивает своих хотелок, просто держит этот букет навесу дрожащей рукой и молится, чтобы учитель, наконец, избавил его от этой ноши. - хорошо, я согласен, - александр анатольевич наклоняется к самому уху и тихо шепчет, так, как никогда не шептал. саша привык к его крику, который часто догонял и волной легкой злобы бил в спину. но к шёпоту он был просто не готов. пухлые губы учителя оказались так близко к уху, что он невольно пошатнулся в смущении и чуть не ахнул. а потом его рука опустела и цветы оказались в тех руках, в которых им самое место, так и должно быть, - давай, вставай. сегодня ты ещё мой ученик и только завтра станешь парнем, договорились? - его тянут за плечо и он, шокированный подобными словами, поддаётся и поднимается на дрожащие ноги. - договорились, александр анатольевич, - саша несмело кивает и, осознав, насколько же близко, непозволительно близко он стоит к щиголеву, отшатывается назад. а учитель осторожно и заботливо напоследок поправляет его очки медленным движением, улыбаясь и прижимая при этом его букет к груди так нежно, как-будто это нечто хрупкое и очень важное. ему эти цветы действительно важны. сашу отпускают, и он, краснеющий, пытается скрыться и спрятаться снова в тихом уголке, но этого у него совсем не получается. все взгляды теперь направлены на него, как бы сильно щиголев не старался перебить эту тему и привлечь внимание к чему-нибудь другому.