Comeback

И мне никогда не надоест, покорять тебя как Эверест.

Говорят, время лечит – пиздят. Оно калечит воспоминаниями прошлого, ковыряется в гниющих ранах гордости, не дает привыкнуть к новой реальности. Я разлетелся как молекула и собрался снова, проснулся, словно скрижальные события истории были вчера. А тут другой мир. Раньше я чурался маггловской части планеты. Нахождение в ней было чем-то сродни копанию в мусоре. Когда ты на вершине, люди внизу кажутся мелкими, а недостойные магии магглы и подавно – лишь шелухой для заблудших душ. Такая вот простая логика, где грязнокровки сойдут за пушечное мясо, а простецы за развлечение скучающим моим офицерам. Теперь же я стал тем, кого презирал, стал сам себе мерзок, оказавшись на одной ступени с теми, кого раньше давил сапогом. Теперь же я с любопытством прогуливался по маггловскому Лондону, который совсем не узнавал. Всюду огни и огромные экраны с рекламой зовут тратить и наслаждаться жизнью. Маленькие кафе и магазины дарят людям радости с зарплаты, рождая сиюминутные оргазмы от приобретения и приятные воспоминания от встреч. Октябрьский вечер пестрит горожанами и их маршрутами, чаще – торопливыми. А я иду мимо них всех, потому что нет у меня денег на кафе, а в парке сидеть холодно. В тупичке слева видится задний выход магазина и пожарная лестница жилого дома, под которой стоят переполненные мусорные баки. Они блестят в свете фонарей расчлененными упаковками, созданными, чтобы завлекать и подчинять покупательский разум. На стене замусоленный плакат какого-то пиздюка с обложки девчачьего журнала обещает концерт, что уже прошел. Моей ноги в брюках коснулась бродячая кошка, и я, поняв, что остановился, возобновил шаг. Эта заурядная сцена с задворками человеческого благоденствия напомнила мне тот Лютный переулок, который я знал, и тот в котором жил сейчас. Поттеровские облагораживатели вымели его начисто, вместе с жителями. Раньше это было очень колоритное местечко, нет, целая среда. Полулегальная – спору нет, но люди, которым жилось непросто, всегда могли там найти выход. Ведь чтобы выплыть, нужно оттолкнуться от дна. В Лютном, и подобных ему местах в разных городах, водился самый разный контингент, следовательно, всегда можно было найти работу. Наемником, охранником, посыльным – в богатый Род; продавцом, поставщиком редкостей – в лавку; егерем, рэкетиром, коллектором – в банду. Там можно было всё что угодно как продать, так и купить. Тому подтверждение – шлюхи всех видов, от девок и ребят, до кентавров и вейл. Любой в Лютном решал свои проблемы, налаживал связи, мог найти как клад, так и просто кров. Это было комьюнити, закрытое, лихое, но полезное для жителей магического мира. Очнувшийся три недели назад Том этого не нашел. Пьянчуги больше не вываливались из окон баров, охваченные пьяными спорами, подкрепляемыми телесными аргументами. Рваная детвора шмыгавшая карманниками-выпрашивателями на конфеты, роздана по приемным семьям. Старуха Брумгильда, торговка ногтями, и та убита при задержании. Кому она могла помешать, кого оскорбить могла? Парнишка Бруно, башлявший на углу табаком с примесями, сидит в Азкабане Мерлин знает за что, а аптеку Одноглазого Джима Аврорат закрыл, как потенциально-опасную. Теперь Лютный – выхолощенное, вымытое с шампунем пространство. Придаток Косого, ничем от его не отличающейся: ни контингентом, ни атмосферой, ни экстерьером. И о чем здесь жалеть, всё же к лучшему? Но разве должны все жить по единому примеру? Разве общество должно быть одномастным, однотипным, одноименным, мыслить и жить в одну сторону? Искоренили инакомыслие – здесь этому нет места. Оттого и тоска. "Знаешь, тут была королева. Столько знала, столько умела", – донеслось до меня из окон кафе, снова окуная в ностальгию. Да-а, раньше я и в черном был ярче всех. Заживо обожествлённый, все знал дооканчательно. По моему приказу не подходили, а подбегали, с поручением не уходили, а убегали. Передо мной вставали, мне кланялись, вытягивались по струнке и внимали в полной тишине. Каждый случай, обиходный или исключительный, доказывал моё превосходство. Лучший из ныне живущих. Мне ли в посредственности? Мне ли в отбросы? Но изменился мир. И я изменился, а что мне еще остается? Тому, кто раньше этот мир изменял, тому, кто подчинял, а не подчинялся. Не жалею ни о секунде того времени, ни о единой капле крови, ни об одном решении. Жалею только о слабости своей к новому. Приведу пример. Каково это, когда твой же мозгоправ использует тебя, зная, на что давить? Мол, залезу в твою душу – буду ближе, а сразу после апперкот. Так и я, доверился новому для меня чувству – симпатии к мальчишке, от которого подлости не ожидал, слишком чисты были его глаза и речи. А почему нет? Столько лет душу броней держал, почему не открыться, тому, кто не испугался и не осудил? Естественна потребность человеческая – быть нужным, а Темные Лорды тоже, к сожалению, люди всего лишь. Покорил он меня, как крепость, в душу забрался да раскурочил, и без того калечную, не без жалости, но с чувством правоты война. Я предложил ему весь мир, как равному, как любимому мной бескорыстно и самоотверженно. Доверился как пацан, ибо чувства эти теплые были для меня в новинку, приятной дрожью сбили с толку и чутье, и паранойю знаменитую. Я предложил ему договорной бой, которого так ждала от него Британия. Мы обсудили каждую деталь и, конечно, финал, в котором он героически умрет для всех, кроме меня, воскреснув на моей стороне. Мы собирались возвести новое государство, собирались прожить жизнь, но такие наивные мечты выбиваются первым ударом Судьбы. В договорняке он на глазах сотен пустил в меня замаскированную Аваду, убивая все свои обещания вместе со мной, будто бы защищаясь. Для него десять лет прошло, для меня не прошло и месяца. Можно наказать абсолютно любого человека, и в глубине души он будет знать за что, даже наидобрейший. Мне же не надо глубоко копать, достаточно пыль с первого слоя сдуть и выбрать преступление на любой вкус. Не от того мне плохо, что повержен, а от того, кто мне в этом помог и как. С любовью и нежностью. У ближайшей скамейки останавливаюсь и присаживаюсь, растягивая подвывающие мыслям в безнадеге, ноги. Рядом бомж роется в урне. Из остановившейся на светофоре машины в неё летит картонный стакан с газировкой и обдаёт его брызгами. Бедняга матерится в бороду и, отряхивая лоснящуюся куртку, поворачивается ко мне. Я смотрю в ответ и киваю собрату по несчастью. Тут же качаю головой, когда он просит закурить, и он, махнув на меня рукой, уходит, гремя пустыми бутылками в сумке "Икея". Со стороны пройденного мной маршрута приближается тень пахнущая табаком и опасностью. И если бы маньяк-рецидивист или грабитель! Извращенцы, невротики, психопаты – моя компашка. Рядом садится кое-кто похуже, тот, на кого не заявишь, потому что заявление будет принимать именно он. Примет, и тут же сам себя оправдает. Ему не впервой. *** — Что-то долго тут со мной мёрзнешь, поди, три квартала прошли, – говорит Том, растирая руки. — На прогулку меня вывел? — Смотрю, чтобы не сбежал, – отвечаю я, оглядывая вывески в поисках места пожрать. — Пошли в тепло. — Я пустой. — Пошли, не ломайся. И мы идем. Он несчастно-независимый, я нарочито-безучастный, прожевывая застрявшее в зубах лицемерие. Заходим в ресторанчик, располагаемся под лепетом очаровательного официантика, что приглашает нас быть как дома, и я, как дома, закуриваю. Том сидит напротив с видом молчащего на допросе, я сижу с видом злого копа под личиной доброго. Взглядами жуем одну и ту же тему с разных концов, только не сойдемся по середине, как в сопливых сценах с одной макарониной на двоих. Больно макаронина длинная. — Почему следилку не снял? – надоедает мне молчание. — Сил не хватило. — Почему своим не сказал снять? – допытываюсь я. — Кому своим? Мне не хватило сил следилку твою снять, думаешь я сунулся бы к Люциусу или Снейпу? Чтобы меня в подвале в клетку посадили, самолюбие тешить Милордом на поводке? – зыркает на меня зло Том, грея ладони о чашку с асамом. Получается у него это, выглядеть милым и злым одновременно. Лицедей, что возьмешь с таланта. — Всё настолько плохо? — выдыхаю я дым в сторону, когда он морщит нос от резкости никотина. — Мне суждено вечность прожить посредственностью. По твоей милости, – шипит он мне, подаваясь вперед. — Арестом меня пугаешь? Да для меня нет наказания ужасней, чем осознание своей никчемности. Я просто расхохотался. Вот это спич! Какое вдохновение, какая страсть! Зовите экзорцистов, демон во плоти стелет о предательстве! Разложить бы его прямо на этом столе, чтоб скулил, чтоб... — Пожалуйста, ваш заказ, – сбил мысль официант Мик. — Приятного аппетита, я буду вон там, если что-то понадобится. Том без интереса взглянул на пасту, которую я ему заказал, и взял с салфетки приборы. Я задушил сигарету в пепельнице и придвинул себе бургер. С ним бы разговоры о высоком, театры и оперы, бутики. Красоте – красота. Но с ним сижу я в кожаной куртке и с перемазанными в кетчупе пальцами. Вгрызаясь в бургер, краем глаза слежу за его лаконичными движениями аристократа-банкрота. Весь он: как игра на скрипке, как благородство вина, как ювелирное украшение. Темные кудри волос и длинные пальцы, белая рубашка, видно, после смены, хотя, чёрт знает, может он и спит в них. Весь его вид – эстетический выстрел в голову, и я хожу уже неделю с дыркой между глаз. Пуля в голове пульсирует его именем и знанием, что он жив и он есть, вопреки всему. Вопреки мне. — Я люблю тебя, – выдаю я, ебанутый. В его удивленном взгляде я нахожу своему диагнозу подтверждение. — И любил тогда. Я сделал так, как было нужно. — Кому нужно? Тебе? — Всем нужно. Я действовал во благо страны, но это не значит, что это меня не мучает. Ты убил моих родителей, я – тебя. Но ты же выжил, в итоге. Мы в расчете. Том подчеркнуто аккуратно отложил приборы и откинулся на кресле, сложив руки на груди. Он смотрел на меня, как на идиота, но не мимически-явно, а как умел, снисходительно, однако трепещущие от гнева ноздри выдавали внутреннее состояние нагнетания лавы перед извержением. Ебаный Годрик, да как объясниться, когда не мастер? Есть у кого-нибудь открытка "Прости за то, что убил"? — Ты, блять, серьёзно? — Я люблю тебя, – я буду ездить по ушам, слова сказать не дам. — Меня такого любить легко, – соглашается Том и поворачивает голову, скашивая карие глаза ко мне. — Смотри, – поворачивается в другую сторону. — Нравится? Вот стерва. Нотки издевательства в этом ледяном тоне слышит даже мое неискушенное ухо – делает скидку на светскую тупизну силовика, очевидно. — Любишь меня, да? Ну так пошли, в туалете развлечемся? – кивает мне Том, едва размыкая стиснутые от злости челюсти. Даже такой долбоёб, как я, такое предложение всерьёз не воспримет. — Чего тянуть-растягивать? Кому нужна эта полемика, пустое сотрясание воздуха? Вспомним прошлое по-настоящему, ты же так скучал, наверное! – он нервно взмахнул руками, толкая стол и расплескивая свой чай. — Скучал по мне, да? Так жалел, о том, что сделал по долгу службы Золотым Мальчиком! Слезы лил на моей могиле... – он распахнул глаза в притворном озарении. — А постой, у меня же не было могилы! Ты же меня по ветру развеял, заботливый, чтобы надгробную плиту не оплевывали недоброжелатели! — Том, – поднимая руку, прервал я его. — Я... Я понял, что зря раскрыл рот, когда он схватил со стола мой бокал пива и плеснул его содержимое мне в лицо. Глаза защипало, под футболку противно шипя, залилось, а голос над головой добил. — Любишь меня, я понял. Нападение на аврора при исполнении – руки у тебя развязаны, не благодари. Я раскрыл слезящиеся глаза и проводил его взглядом до выхода. Драма квин, блять.