Куда приводят мечты

Глава VI

Пока не стало поздно

      Сквозь рыдания слышен только хруст. Он повторяется в голове раз за разом, звуча всё громче и ближе, будто вытесняя из неё всё, что существовало до этого момента. По паркету, тихо подбираясь к ковру, ползёт тёмная кровяная лужа, и казалось, будто до ушей доносится и её сводящий с ума шорох, отчего кричать хочется ещё громче, лишь бы забыть звук лопнувших тканей, треск черепа, выплюнувшего своё содержимое на стену, в которую впечаталось дрогнувшее в конвульсии тело.       Сара вопит, порываясь броситься вперёд, но что-то останавливает её, заставляя оставаться на месте до тех пор, пока всё не утихнет. Густая субстанция приближается к ногам, не позволяя забыться в бушующем безумии и выбросить из мыслей того, кто в нём повинен. Больше всего на свете она боится хоть на секунду заглянуть в стекленеющие, залитые кровью глаза, сверлящие пространство безмолвным сожалением и обидой. Ничто не кажется реальным, сознание молит о том, чтобы произошедшее обернулось сном, чтобы через минуту стены и крыша поплыли, превращаясь в пёструю мазню, шум стих, и прожигающие грудную клетку чувства испарились. Пусть всё заволочёт тьмой, пусть пустота поглотит эту проклятую комнату, пусть наступившее утро сотрёт розовыми лучами всё, до чего дотянется!       Но до утра оставалось слишком много времени, тягучего и вязкого, что не собиралось спешить, злорадно смакуя свой ход и отплясывая на циферблате каждой секундой. Утро не придёт. А если явится, то принесёт с собой лишь новый виток верёвки, затянутой на шее.       Сара кричит, спрятав зардевшееся лицо в ладонях, и ненавидит себя за всё, что влечёт за собой в жизнь. Свою трусость, оцепеневшее тело, бесполезный, ни на что не годный разум.       — Нет! Нет... Нет... — только и слетает с губ, и никому не нужный протест врезается в мокрые ладони.       — Заткнись! Заткнись, мать твою! Нет ничего хуже твоего скулежа!       Она не замечает, когда начала впиваться ногтями в собственную кожу, ведь тело отошло на второй план, оставив за собой только душу, разорванную надвое.       Только теперь сердце посещает решимость, позволившая всмотреться в мёртвые глаза, вывалившиеся из орбит. Радужки наливаются железом, медленно теряя запечатлённые в последний миг жизни чувства, и взгляд делается пустым. Кровь из полоснувшей голову трещины застилает сжавшиеся зрачки. Алый цвет мешается с белым, преобладает в нём и струится до тех пор, пока картина не меняется до неузнаваемости. До странной неузнаваемости... Его глаза горят красным.       Чувство нереальности снова стукнуло по вискам, напоминая о том, что из него следует лишь два выхода: всецело ему отдаться, потеряв связь с миром или прислушаться к кричащей об опасности тревоге, и тогда последствия могут сделаться какими угодно.       Фигуры затянутых дымкой деревьев и рассеянные силуэты стали крепчать, возвращаясь к первоначальному виду и обретая границы, прежде затерянные где-то между потревоженными задворками памяти и сизым туманом. Вернулся и ужас, вытянутый из памяти вслед за возвращением в реальность, вставшую перед глазами двумя горящими алым пламенем пятнами. И они с каждой секундой становились всё чётче, теряя свой смазанный ореол. Сквозь мглу робко просачивался луч заваленной на бок масляной лампы, выхватив из полумрака удивительным образом не погасшим огоньком новые очертания.       Умом Сара всё ещё оставалась в прошлом, с болью ныряя в настоящее, посему не сразу сумела сообразить, что к чему. Треск, хруст и сорвавшийся на крик голос не покидали головы, пока первыми не оправились глаза, понявшие, что перед ними вторая, чужая пара глаз, источающих недоброе багряное свечение. Следом из ощеренной пасти показались оголившиеся зубы, отражая тусклый огонёк влажными боками.       «Ты ведь мёртв, Мэрилин», — звенела миг за мигом одна и та же фраза, разгоняя смуту в будто опьяневшем сознании. Кожу стянуло усилившимся холодом, она покрылась мурашками. Над головой, скрипя старыми уставшими ветвями, зашелестели листья, нагнетая тяжким предвестием.       Казалось, Мэрилин ждал только этой фразы, растягивая заледеневшее время. На самом же деле, лишь казалось, будто оно заледенело. Сара с трудом перевела взгляд на материализовавшийся из ниоткуда силуэт, который сначала приняла за человека. Затем появилось мерное щёлканье, а после циферблат неподвижно парящих в воздухе часов охватило светом, демонстрируя, что в её распоряжении осталось лишь двенадцать делений. Нутро дрожало и противилось необходимости вернуть взгляд на прежнее место, потому как знало, что не увидит там ничего хорошего.       Выпустив весь воздух из лёгких, Сара медленно перевела внимание на не имеющие белков, прожигающие её красные глаза, с ужасом обнаружив, как доброжелательная морда бобтейла вытянулась, окостенев. Воздушная белая шерсть облезла, уступив чёрной коже, обтягивающей скелет двухметрового пса, нависшего над своей загнанной в угол добычей. Влажный от вязкой слюны оскал растянулся так широко, что казался теперь злобно торжествующей улыбкой. Оно упивалось — пусть и лёгкой — победой, смакуя каждую нотку человеческого страха в алой пасти, — жертва знала, что перед ней обман, набитая ватой кукла, небрежно играющая свою короткую роль, но охотно шла ей навстречу, давясь болью и страхом, лишь бы ещё хоть на миг продлить видение, разуверяющее в том, чему однажды выпало случиться. Но иллюзии разбились друг о друга, образ лежащего на полу пса с проломленной головой испарился, как струйка сигаретного дыма.       Над макушкой раздался глубокий вибрирующий рык, сопровождающий каждое слово неведанной твари.       — Мёртв, это верно, — сказало чудовище. — Но отчего же ты так дрожишь? — тяжёлая когтистая лапа приземлилась так близко, что кожу потревожили волоски из редких клочков шерсти, раскиданных по сгорбившемуся телу. — Оттого, что и твои руки в крови, Обречённая?       — Мои?..       Громадная псина захохотала булькающим чем-то вязким смехом, а морда её приобретала мимику, всё более походящую на человеческую. Будто кто-то нацепил на себя звериную маску, а та вросла в лицо, потерявшее теперь свои прежние очертания. Смрад гниения обжигал ноздри, но зажмуриться Сара не посмела, — глядела на встречного неотрывно, едва сдерживая подкатившую к горлу панику. Не ужасающий вид хищника тряс её до боли в костях, нет. Чудовище знало её тайны, прекрасно ориентируясь по лабиринтам потаённого, похороненного в памяти.       — Чего ты ищешь в моих холмах? — утробно рокотал он над самым ухом, хоть и понимал всё наперёд. Каждая тварь здесь была до ужасного жадна до бесценного времени, сочащегося человеческим страхом и болью. Каждая тварь изголодалась, наконец осчастливленная тем, что Король озлобленных подземных просторов даровал им новую кровь, напитал землю слезами, наградил часами и минутами, в течение которых с той, по чьей вине на их долю выпала незавидная участь, можно было сотворить очень и очень многое. И это что-то ей вряд ли понравится.       — Замок гоблинов, — ответила Сара, вдыхая дребезжащий от напряжения воздух и поглядывая на парящие в невесомости часы, чтобы окончательно не растерять контроль над собой.       — Выбрала не ту дорожку. Выбрала как всегда — не думая. Помчалась как обычно — туда, где тьма. Бежать тебе теперь в ней вечно, Обречённая. Загаданные под покровом ночи желания волочат за собой не только своё исполнение, — несут тяжёлые последствия. Те, которым ты предпочтешь гибель. И Подземный Владыка приходит за платой. Всегда приходит. И за то, что откликнулась на стук в дверь в полуночный час, впустив внутрь тьму, тоже придётся платить.       — Я сполна расплатилась даже за то, в чём неповинна! Заплатила за всё! — выпалила она, словно ужаленная, на мгновение осмелев от притока возмущения. Платить за то, что уже было решено годы назад? Собственноручно платить за провал проклятого Короля?       Пёс осклабился, но отстранился, словно что-то обдумывая или безмолвно говоря: «Ещё не всё». Он уселся рядом, возвышаясь над Сарой громоздкой тёмной фигурой, никак не вяжущейся в сознании с привычными размерами даже самой огромной собаки. Робкий свет фонаря заглядывал в немигающие, мёртвые красные глаза, неотрывно контролирующие каждое движение человеческой девы, в голове которой ему так понравилось рыться. Нравились её отчаянные попытки этого избежать, отбиться, закрыться от того, перед чем бессильна, как рвущаяся к морю рыба, выброшенная на берег.       — Я позволю тебе пройти дальше, — нежданно выдал зверь, силуэт которого обходил даже ползущий ватный туман. — Но только если сама найдёшь выход из холмов. Если глаза и сердце не подведут, если достанет мудрости переступить на нужную тропу, если сумеешь вспомнить важнейшее, что теперь потеряно — будешь спасена.       Та застыла, бегая лишь взглядом по телу адского пса, будто в глупой попытке отыскать хоть что-то, способное дать подсказку, как в любой известной даже ребёнку волшебной истории. В легендах и сказках обязательно находился кто-то, кто предлагал главному герою, затерявшемуся в чужом мире, свою бескорыстную помощь, так было и тогда, когда Король похитил маленького Тоби, но сейчас, казалось, можно надеяться только на собственные силы. Надеяться и ни за что не верить тем, кто встречается на пути, на дорожках затерянного под землёй Лабиринта.       Будто услышав мысли, он продолжил:       — Ты можешь найти свой путь самостоятельно или...       Проход за спиной зверя, вновь увенчанный пышными кронами, открылся глазам, гоня от себя непроглядные сизые клубы и молча приглашая подойти ближе. Тьма в нём густела и росла, накладываясь слоями, и в какой-то момент показалась совсем живой и сознательной, как самостоятельный организм. За продрогшими плечами же Сары по-прежнему зиял крутой обрыв, укрепляющий убеждение в том, что предоставленный красноглазым демоном выбор обойти не получится.       — Или отыскать там.       — А что... что там?       — Всё-то тебе знать нужно. А узнаешь лишь когда по ту сторону окажешься.       — А если отыскать не сумею? — не унималась Сара, нервно вертя головой и уже почти возрадовавшись тому, что жуткого вида псина, кажется, не собирается рвать её на куски. Думать об альтернативной участи, вытекающей из предложенного, хотелось в последнюю очередь, как это ни глупо. Но иного пути нет и быть не могло.       Зверь зловеще рассмеялся, вынуждая кожу ронять наземь стылый пот. Звучание его хохота походил на перекрученную в обратном направлении и дважды зацикленную запись глубокого грубого голоса, и эхо гуляло меж влажных стволов и кустарников. На ум приходили глупые детские игры с магнитофоном в попытках призвать демоническую сущность и услышать потустороннее послание посредством пережёванной кассетной записи. Теперь же настоящий бес, сверкая до страшной неестественности распахнутыми глазами, сидел совсем рядом, сгорбив спину так, что издали делался похожим на силуэт перекрученного древа.       Теперь Сара, медленно выдыхая излишки оцепившего грудь ужаса, позволила себе рассмотреть существо получше: тот, по сути, представлял собой собакоподобного гиганта, скелет, обтянутый едва ли не разлагающейся чёрной кожей, местами обвисшей целыми лоскутами, за которыми виднелись выбеленные временем кости. Мягкие ткани на носу также отсутствовали, вместо того — зияющая пустота в вытянутых костяных дырах, беспрепятственно выпускающих клубящийся зловонный пар.       Она бросила короткий, но не оставленный без внимания взгляд на массивные лапы, точнее — на увенчивающие их закруглённые когти. Глотка вздрогнула, отправляя в желудок застоявшийся ком. Один удар такой лапой разломит и вскроет человеческий хребет, но уцепившаяся за рациональность часть сознания призывала к спокойствию: существо не желает смерти забредшей в его владения страннице, во всяком случае, — такой простой и лёгкой смерти. Казалось, он жаждет чего-то иного, и это что-то поджидает за порогом вихрящегося осязаемой даже на расстоянии тьмой туннеля. Дорога назад — туда, откуда всё началось — потеряна, впереди — неизвестность, обойти которую невозможно. А если и возможно, то встретиться с последствиями попытки обречённого на провал бегства хотелось не больше, чем вновь ощутить на языке вкус отвратительного Джаретова зелья, что улеглось в желудке с большим вымученным трудом.       Сара согласно кивнула, хоть это далось нелегко от страха и замогильного холода. Она поднялась на непослушные ноги, не забыв прихватить лампу, за которую в тысячный раз мысленно поблагодарила подсобившего ей Водяного, и даже так приходилось глазеть на возвышающегося, точно страшнейшее изваяние, демона, высоко задрав подбородок.       — Смелее, Обречённая, — пёс склонил хрустнувшую шейными позвонками голову в сторону чёрной дыры. — Только справившись с испытаниями, получишь шанс не спалить свою душу, валяясь в ногах Хозяина.       Хозяина. Хозяина?       Она вопросительно уставилась на своего страшного собеседника прежде, чем поняла, о ком тот толковал. Что ж, если его пёсьей натуре и пристало валяться в ногах у того ублюдка, что сумел приручить даже адского зверя, то ей эта перспектива точно не подойдёт.       Тянуть время дольше было непозволительно. О том напоминало и пристальное внимание шумно выдыхающего ей в спину пса, глядя на которого теперь в голове не укладывалось, как можно было спутать его с Мэрилином, и собственное восприятие того самого времени, ударяющего по затылку навязчивой дробью и не позволяющего забыть о цели нежданного путешествия. Хотелось бы назвать его непрошенным, но и здесь Его Величество вывернул всё в свою пользу.       Воронье карканье пролетело где-то над густо сплетающимися друг с другом кронами терпеливо наблюдающих древ, следом ветви зашелестели листвой, заставляя ёжиться. С каждым новым ватным шагом тревожное чувство, стягивающее кожу меж лопатками усиливалось, казалось, зверь непременно сорвётся с места и в один прыжок настигнет Сару, чтобы разорвать в клочья, лишив возможности отыграться. Однако умом теперь она понимала, что дух большой чёрной собаки, обитающий в холмах, — лишь одна из пешек Короля, одна из игрушек, инструментов, призванных сделать всё, чтобы отчаянный игрок отказался от своей затеи, сдавшись Подземному Владыке на милость. Скорее всего, этот — самый безобидный представитель Лабиринта в сравнении с теми, кого ещё предстоит встретить. Обязательно предстоит.       — Удачи, Сара, — впервые назвал он её по имени, бросив пожелание вслед кряхтящим полурыком. — Она тебе понадобится.       — Спасибо, — ответила она, стараясь сохранить твёрдость в голосе и остановилась на секунду, чтобы, наконец выудив из памяти запылённое временем слово, бросить его через плечо: — Но я предпочитаю надеяться на себя. Гитраш.       Прежде чем провалиться в затянувшую её с дикой силой тьму, она готова была поклясться, что услышала липкий шорох растягивающейся в ухмылке пасти. Ему нравилось, что Обречённая вспомнила его имя.

***

      Тьма рассеивалась неохотно, застилая с трудом разомкнутые глаза бурлящими чёрными пятнами, сквозь которые медленно, но настойчиво проступали очертания просторной светлой комнаты. Звуки отсутствовали, движения тоже, и поначалу зрение помутилось настолько, что Сара далеко не сразу признала в помещении, в котором очутилась, — отчий дом, где прошла большая часть её жизни. Дом, долгие и счастливые годы служивший неприступной крепостью и защитой от всех бед, что только могли свалиться на плечи. И неважно, какие тяжбы мог принести новый день, — вернувшись домой, она оказывалась надёжно укрытой под тёплым и крепким куполом, сквозь который не в силах просочиться ни одна из невзгод. Наверное, именно поэтому совсем ещё юная Сара предпочла остаться под опекой отца, отпустив мать свободно порхать в мире, в который та так стремилась, поэтому и не вкладывала в их семейную крепость должного значения, как, впрочем, и в саму семью. Разумеется, ни с чем не сравнимое ощущение дома, всеохватывающего тепла и комфорта даруют не стены, которые кем-то заселяются, а сам человек несёт в себе всё то, без чего впоследствии не представляет своей жизни. В случае семьи Уильямс именно отец наполнил светом оставленный матерью семейства дом, взяв в свои руки и бытовые, и родительские хлопоты, никогда при всём при этом не поливая Линду грязью. Он и в самом деле её ни в чём не винил. Просто некоторые люди для подобного не предназначены самой своей природой.       Потеряв равновесие, Сара обнаружила себя сидящей у стены, к прохладе которой тут же и приложилась бешено пульсирующим виском. Сам собой из груди вырвался вымученный стон, напоминая о том, что краткое путешествие не прошло даром для тела, и без того не ведавшего здорового отдыха в последние двое суток. Жгутом скрутило желудок, лёгкие словно слиплись, голова гудела и ныла, вгоняя в исступление, и всё же...       Ощущение стояло такое, будто все эти недомогания ей не принадлежат, точно её поместили в чужое тело с чужими чувствами и болью. Словно кто-то взял и наложил одно изображение на другое. Входя в чёрную вихрящуюся воронку, когда спину колол бешеный взгляд Гитраша, Сара не ощущала, чтобы горло сдавило от всхлипов, тело не сотрясало, а лицо не стягивали застарелые слёзы.       Потирая веки в попытках сосредоточить плывущий куда-то взгляд, она предприняла попытку оторваться от своей единственной опоры в кружащейся реальности, — от рельефной стены, но слишком рано доверилась размякшему телу, что тут же повело вниз, приземлившись резко и громко. Паркет встретил врезавшиеся в него ладони всё той же прохладой, но на сей раз, не сразу, но Сара нащупала кое-что ещё. Неспешно, будто собой наслаждаясь, из глубин души карабкался страх от неоспоримого осознания того, во что она вляпалась. Только теперь первоначальные чувства, с которыми девушка прибыла в навязанное ей место, принялись сплетаться с теми, что встретили здесь переброшенное из одной локации в другую тело.       Чёрные пятна перед глазами совсем поредели, услужливо уступив место насыщенному багрянцу, застлавшему собой пол в нескольких сантиметрах от кончика носа. Сара закричала, утробно завопила, — узнала эту картину, знала, откуда приползла ещё тёплая кровь, прилипшая к пальцам.       — Нет! Нет! Нет!..       — Заткнись! Заткнись, мать твою! Нет ничего хуже твоего скулежа!       Старается подняться, перенося вес на шатающиеся колени, но поскальзывается и обрушивается лицом в источающую запах железа лужу, отчего паника усиливается вдвое. На губах распускается вкус стынущей мёртвой крови. Следом идёт вторая лихорадочная попытка отстраниться от приводящего в ужас пятна, Сара пыхтит и непроизвольно вздрагивает, прикладывая все силы лишь для того, чтобы обернуться и отползти в сторону. Потому что знает, кто стоит за спиной.       — Твоя псина такая же тупая, как ты, так что закрой рот!       Судорожные попытки прерывает сам Тед, ухватив Сару за плечо и отшвырнув обратно к стене. С глухим звуком затылок ударяется о шероховатую поверхность, разливая по нему тупую боль. Она хватается за голову и невольно устремляет подернутый алой дымкой взгляд в сторону умерщвленного Мэрилина, обезображенным трупом распластавшегося на полу. Память взрывается цепной реакцией выстроившихся в ряд элементов пазла, вернувшего её в прошлое, в проклятый Богом день, старательно, но тщетно вытесняемый психикой.       В руке Тэда, словно ничего не весит, висит и угрожающе раскачивается окровавленная бита, минутой — или целой вечностью — ранее размозжившая псу голову. На кончике ещё можно было рассмотреть прилипшие куски разорвавшегося мозга.       — Этого не может быть!!       — Не может быть чего? — отзывается Тед, вновь нависший над ней. — Того, что ты даже собаку не сумела научить манерам?!       Он встряхивает поднимающуюся в ней ярость, притянув к себе за грудки перепачканного в собачьей крови платья. Сара скалится, сотрясаясь всем телом, не в силах поверить в то, что это происходит снова.       — Не говоря уже о тебе самой. Эта мразь чуть не набросилась на меня! Подумай, что тогда могло бы случиться!       — Мразь здесь только ты, — выплёвывает она скопившуюся за время разлуки горечь, тотчас же почуяв что-то неладное.       Нет, то явилось не сожаление о содеянном. Напротив: с того самого дня, когда Мэрилин, бросившийся защищать свою хозяйку от очередной вспышки агрессии проклятого Теда, — был жестоко им убит, Сара ненавидела себя. Ненавидела пуще прежнего, намного яростнее, чем за любой другой раз, когда позволяла обходиться с собой подобным образом, когда по неведомой причине спускала с рук любую грубость или унижение. Сара Уильямс, одолевшая Лабиринт, облапошившая самого Короля гоблинов, мямлила и жалась в угол, испытывая необъяснимый животный ужас перед больным на всю голову ублюдком, которого подпустила слишком близко к себе. Спустя месяцы, сквозь расстояние, она по-прежнему не могла ответить на эти вопросы, отдав предпочтение слепому забвению, слепому подавлению всё ещё тлеющих на душе угольков старого, но не забытого. Забыть это... Разве возможно?       Теперь она не боялась высказать правду. Возможно, оттого, что где-то глубоко внутри наивно полагала, что всё происходящее — иллюзия, сотворённая колдуном, которую необходимо вынести, несмотря ни на что. А возможно оттого, что уже потеряла достаточно, чтобы страшиться правды, ожидающей своего появления на свет уже очень давно. И под давлением вырвавшейся наружу обиды назревший тугой пузырь лопнул. Сара готова была поклясться, что слышала — он лопнул.       Вместе с тем устрашающе помрачнело лицо сгорбившегося над ней, точно падальщик, Теда. Прежняя ярость принялась медленно сползать, уступив насмешке, такой, что ужасала больше растворившегося в воздухе гнева. Тед словно не мог поверить ни глазам, ни ушам: его маленькая забитая мышка вдруг обрела голос, ощерилась на него, отвергая и протестуя.       — Мне послышалось что ли? — хохотнул он, приставив к её дрожащему от напряжения подбородку кончик деревянной рукояти. Ожидал, должно быть, невнятных оправданий или бормотаний с сожалениями, но вместо этого ощутил резкую боль в паху.       Воспользовавшись моментом, Сара вскочила с места, едва не поскользнувшись на той же размазанной по полу и ковру луже. Глаза устремились к двери, ведущей из гостиной на кухню, однако Тед оклемался скорее, чем ноги понесли её туда. Повалив ту на пол, он забрался сверху, удерживая сопротивляющиеся запястья в кулаке, другой рукой — хлестал пощёчину за пощёчиной. Боль, огнём охватывающая щёки, была настоящей, как и выпрыгивающие из глаз слёзы. Если всё это — иллюзия, то почему так больно? Почему кровь, забрызгавшая взлохмаченные светлые пряди, упавшие на разъярённое лицо Теда — тоже настоящая? Почему Мэрилин лежит не истлевшим телом в своей тайной могиле, а здесь, в жалком метре у стены?       Быть может потому, что тайное однажды не только становится явным, — оно оживает, бросив преследование во снах и видениях, возвращается, чтобы получить то, чего его лишили, заперев печатью секретности? Тайна, которой не должно было существовать, имей Сара достаточно смелости, чтобы поступить правильно, обойти предательство, которое совершила.       Горло сдавливало, но не от тех слёз, что лились градом вместе с чередой ударов — тисками схватила обида, злоба на саму себя и сожаление, бездонное сожаление о днях уже минувших, о днях, события которых повернуть вспять уже нельзя.       — Жалкая стерва! — рычал Тед, и душой, разрываясь на части, Сара была с ним согласна. Она действительно жалкая, трусливая и глупая. Она предательница. Безмозглая жертва, не нашедшая в себе сил для верных решений. Мэрилин погиб из-за неё и череды глупостей и неясного происхождения робости перед Теодором, что привели к трагедии.       — Прости меня, Мэрилин! — пронзал крик вибрирующий воздух, надеясь, что доберётся до слуха мёртвого пса, но будь то иллюзия или нет, жестокий обман, уловка, игрища Подземного Короля в отместку за случившееся — смерть остаётся смертью.       Сара знала это. Знала, но продолжала вопить, будучи в какой-то мере благодарной сыплющимся оплеухам, ведь благодаря им вглядываться в лицо из прошлого не представлялось возможным. Она не думала о том, чем закончится эта история, позабыла об усиленно тикающих часах на комоде, откуда-то вдруг выудивших тринадцатую цифру. Никто не замечал и этого. Каждый выполнял отведённую ему роль в спектакле, точно марионетки под пальцами прислонившегося к дверному косяку колдуна. Сложив на груди руки, он наблюдал за воссозданной картиной из прошлого, тёмным вязким болотом, в котором барахталась Его — некогда — Драгоценность, не замечая, что вокруг неё ничего и никого, кроме него, нет. Девчонка барахтается, как недобитая, на холодной земле, пока на голову изнутри давит то, что пряталось от чужих глаз слишком долго. Непозволительно долго. Непозволительно и бесполезно прятать от Короля подобные вещи. К тому же, это весьма и весьма опасно.       — Я не должна была... — стонет Сара, будто вот-вот отойдет от сознания, но знает, чувствует, что делать этого нельзя. Время бежит и бьёт по вискам звонкой дробью. В живом уме она остаётся лишь благодаря силе воли.       Джарет легонько улыбается одним острым уголком губ, молча отдавая должное.       — Ты не должна была, Сара, верно, — соглашается Король, и его голос теряется, не успевая долететь до ушей извивающейся от призрачных ударов Сары.       Он наблюдает с упоением, впитывая чужую скорбь и отчаяние каждой клеточкой своего тела, сверкает подёрнутыми безумной страстью глазами и ощущает, как с каждой пролитой слезинкой Лабиринт становится сильнее, как наполняется и он сам. Нарисованное им пространство рябит и дрожит, когда тело короля гоблинов мягчеет и расслабляется, довольное впивающимися в него импульсами. Из-под верхней губы показываются кончики острых зубов, млеющих от томного предвкушения чего-то большего, но разум велит повременить, сохраняя терпение. Её крики, болезненные и обезнадёженные, но не молящие, — туманят чувства, привнося неоспоримо сладкую нотку, нечего и скрывать. Заставляют снова вспомнить о ночи, не покидающей ума Короля, что бы он ни делал и ни замышлял — любая дорожка в голове неизменно приводила к робкой и податливой Саре, добровольно отдавшейся в руки его, пусть даже скрытого под чужим обликом. Она будет кричать, кричать оглушительнее, нежели сейчас, подарив ему всё до последнего выдоха. Ему нравится, как она стонет уже сейчас, он жадно поглощает каждый тронутый хрипотцой визг и лихорадочное движение, призванное, чтобы спастись от того, что существует лишь в её голове.       Искренне наслаждаясь, Джарет, стоя, прислонившись к стволу старого дерева, что кажется Саре стеной отчего дома, становится всё краше с каждым мгновением. Искрящиеся в ореоле лунного света седины исчезли, золото вновь наполнило каждый неизменно всклокоченный волосок. Залегшие под глазами тени посветлели, возвращая колдуну здоровый цвет лица, и кровь запульсировала в жилах, заставляя улыбаться шире.       Однако радость его под аккомпанемент девичьего визга плясала недолго, и если иллюзией для Сары явились стены родной гостиной, то Король на краткие мгновения, ударяющие по сознанию, точно грозовые вспышки, вновь оказывался в покоях, где в последний раз видел Элениэль живой. Он накрыл голову ладонями, скривив лицо в борьбе с вырвавшимися из-под контроля призраками, а корпус согнулся пополам. Элениэль в его голове кричала так же, и уродуемое лицо её, подобно Саре, было измазано в свежей крови. Женщина в ней захлёбывалась, колотя и царапая своего мучителя, нависшего над ней высоким тёмным силуэтом. Грохот, треск ломающихся костей, хруст раздавленной трахеи и разорванных крыльев.       — Это ты? — оборвал обессиливший голос разрывающие череп мучения. Сара, перевалившись на живот и приподнявшись на локтях, исступлённо глядела в его сторону с нескрываемой тёплой надеждой. — Папа, это ты!       Распрямившись, Король гоблинов мысленно поблагодарил себя за осмотрительность — наброшенный образ Роберта пришёлся как раз кстати, в особенности, если учесть то, что Сара могла заметить его странный приступ, накативший из прошлого.       — Детка..? — с деланным беспокойством выдал он голосом Уильямса старшего, затем уставился на иллюзию бездыханного пса. — Мэрилин... Сара, что произошло?!       Та же, спотыкаясь и падая на полусогнутых двоих, спешила ему навстречу, и не задумываясь о том, куда пропал её мучитель, минутой ранее раздававший щедрые удары. Воля и ясность, подёрнутые кровавой расправой ещё в ночь Вальпурги, всё же подвела, не справившись с напором коварной паутины иллюзий, и Сара спутала обман с реальностью, а значит рисковала провалить испытание.       — Что ты сделала с Мэрилином?! — Джарет, пользуясь очередным её падением, украдкой взглянул на часы — единственный подлинный предмет интерьера — и довольно ухмыльнулся.       Поднявшись, Сара рухнула теперь уже в его объятия, не имея сил, дабы поразмыслить, стоит ли этим рукам доверять. Лишь беспрерывно повторяла, словно душевнобольная, одни и те же слова о том, что всё произошедшее — дело рук Теда, и он рядом, прямо за спиной, он опасен и страшен. Носом она уткнулась в «отцовскую» грудь, роняя выкрашенные собачьей кровью слёзы на белую рубашку.       — Это не я, это...       Мир стих, когда Сара осознала, что дрожащие пальцы её встретились с холодом металла. Металла, вылитого в форму тонких цепей, чьё лёгкое позвякивание донеслось до ушей ядерной сиреной.       Грубые рывки в попытке высвободиться в этих объятиях не стоили совсем ничего, только лишь подпитали самодовольную ухмылку Короля, уставившегося на неё сверху вниз.       — Пусти!       — А тебе есть куда бежать?       — Бежать я и не собираюсь. Уж точно не от тебя.       Джарет хмыкнул.       — Стало быть, ты недостаточно испугалась?       — Я соглашалась на условия пройти Лабиринт к назначенному часу, но не на твои мерзкие лапы!       Сара всмотрелась тому прямо в лицо, наконец отметив чёткие изменения. Теперь колдун выглядел так, как в ночь их самой первой встречи, сверкал поблёскивающими от довольства и возбуждения глазами, лицо светилось, будто она уже проиграла, и победитель получил оговорённое.       Джарет заметил её недоуменный взгляд, скользящий по ожившим светлым прядям, и азарт его обострился ещё пуще.       — Mein Schatz, — сладко протянул он, словно хлестнув тем самым Саре по лицу, потому как теперь это обращение, слетевшее с его уст несколькими годами ранее, звучало так чуждо и издевательски, втаптывая в грязь её первую победу над Лабиринтом, светлую сторону волшебства, испытанного здесь, ценность полученных уроков. К тому же, перейдя на немецкий, колдун лишний раз напомнил своей драгоценности о том, что и где произошло, кого она потеряла и во что ввязалась, — если ты не забыла, то мы обговорили весьма и весьма скудный список условий. Напряги память. Я ведь сказал, что, попросив о шансе отыграться, ты дала добро на всё, что может произойти с тобой в Лабиринте.       — Это..! — начала она, но очнулась, ужаленная острозубой издевательской улыбкой Короля гоблинов, словно только и поджидавшего этой фразы, чтобы добавить своё насмешливое: «...нечестно!»       — Ну-у?       — Это правда несправедливо! Я ведь не могла выдвинуть свои требования, потому что ты заткнул мне рот своим зельем! — она дёрнулась, прожигая его презрительным взглядом.       — Ты вполне могла обдумать это и до, но потратила время на пустые разглагольствования, как и всегда. Кстати, — Джарет развернул её спиной к себе и грубо ткнул в стену, выглядывая из-за угла которой, нельзя было не заметить с демонстративной громкостью стучащих часов, — время-то поджимает.       — Ах! — воскликнула Сара, с ужасом обнаружив, что непостижимым образом минул не час, не два, а целых три, и до конца игры ей остаётся лишь девять. — Ты снова играл со временем, ты жульничал!       Смех обжёг ей кожу на затылке, пустив мурашки по позвоночнику.       — Никак нет, моя дорогая. Ты провела в своих блужданиях столько, сколько показывают стрелки, и я тут совершенно ни при чём. Даже учитывая тот факт, что и об отказе от жульничества мы не договаривались.       Избитая гнётом, раздавившим её событиями последних дней, Сара отчаянно забилась в руках Короля, шипя и яростно постанывая. Не то чтобы она думала, будто это даст ей свободу. Просто от скопившейся в червоточине в сердце черни нужно было избавляться любыми способами. На периферии зрения всё так же мелькало алое пятно крови, в луже которой так и лежал убитый Тедом Мэрилин. Она закричала, срываясь на хрип, чувствуя себя ничтожной и обнажённой, лишённой права на любую, даже самую крохотную тайну, пока действуют обозначенные тринадцать часов. Пока бегут стрелки, проклятый чародей волен творить с ней и её разумом всё, что пожелает, выкручивая из подсознания вещи, давно там захороненные. Он уже ощутил вкус её страха, отыскал по запаху каждый из источников и впился в них, теперь дороги назад нет. Всё в этом мире сложено в его пользу, каждая тень, каждая веточка и шорох подготовили для Сары свои волчьи ямы, лишь бы ухватить себе хоть минуту, хоть ничтожную секунду сочащегося жизнью времени.       В тот день она не нашла в себе смелости признаться родным в том, куда внезапно и совершенно бесследно исчез несчастный Мэрилин. В конце концов каждый удовлетворился предположением о том, что пёс покинул родные стены по доброй воле, как часто и поступают собаки пожилого возраста — уходят в поисках места для встречи с предчувствуемой смертью. На самом же деле Саре пришлось захоронить то, что осталось от старого друга, на пустыре за парком, где Мэрилин некогда терпеливо наблюдал за её глупыми рывками в мир театрального искусства. А Теодор Бернс, вызывавший в ней неистовый ужас, увязнув в котором, выбраться было едва ли возможно, — продолжил ходить по белому свету, не зная бед, как это обычно и случается.       — Прости меня, Мэрилин!.. — слёзно вскрикнула она, найдя в себе смелость вновь взглянуть на пса. Король уже не держал её, не прижимал к стене, но теперь Сара использовала ту как опору, — ноги едва стояли на месте. — Я ненавижу себя за то, что сотворила. Ненавижу за слабость. За страх. За глупость. Прости меня за всё это. Будь возможным повернуть время вспять, я сберегла бы тебя... и себя.       — Я ведь предупреждал, Сара, что тебе это не по силам, — участливо залепетал колдун на ухо, и тон его уже слишком разительно расходился с холодной надменностью на лице. Кожа чёрной перчатки холодила виски и лоб, когда он принялся нежно убирать с измазанного кровью лица прилипшие пряди. — Дальше — только сложнее, а итог всё равно будет один. Ты это знаешь. Я чувствую, ты осознаёшь это, дитя моё.       От потряхивающего тело адреналина она не сразу ощутила лёгкие, но быстро наглеющие змеящиеся по талии прикосновения рук. Они окольцевали её, резко, но безболезненно впечатав в стену плотнее. Грудь дёрнулась, выпустив подбитый смелостью, обессиленный стон, кормящий Короля гоблинов своим отчаянием.       — Моё обречённое дитя...       Сара собралась возразить, выкрикнуть тому в лицо, что она ещё не обречена, что есть ещё время, а значит найдутся и силы, чтобы спастись, но облачённые в перчатки руки уже добрались и до горла, медленно стискивая на нём пальцы аккурат под челюстью.       — То, что по праву моё, вернулось ко мне, но отчего-то всё же хочется дать тебе последний шанс. Шанс на избавление от подстерегающей впереди боли. Откажись от этой затеи. Брось. Вернись, пока не стало слишком поздно, Сара. Откажешься — душа твоя сделается выкорчеванной наизнанку так, что сама себя не признаешь. Пойдёшь сейчас со мной — мы забудем обо всём, что было. Сбросим минувшее со счетов.       Почувствовав недостаток воздуха, Сара разомкнула губы, запрокинув голову так, что та легла на плечо колдуна сама собой. Слова его лились сладко, искушая, казались самым благоразумным из всего, что произошло за последнее время, ведь, даже вернись она домой, что ждёт её там, наверху? Усыпанная трупами, залитая кровью поляна, забравшая жизни любимых людей, которых никогда не вернуть? Где-то глубоко внутри билось и обжигало странное чувство, на задворках памяти скреблась навязчивая мысль, словно что-то упущено, потеряно, а сердце вторило, будто если это нечто не отыскать, то все прочие усилия будут напрасны, случится беда.       От тесно прижатых сзади бёдер Короля, плоть било мелкой дрожью, вспоминалось, с какими страстью и желанием она льнула к нему в хижине, отчего стало втройне обиднее, но тело не забыло те моменты, невзирая на сорванные маски. Не забыло и предательски о них напоминало, окрашивая безысходные стоны иным оттенком. Незамеченным это остаться не могло. Джарет приник щекой к её щеке, не в силах оторвать взгляда от желанных, тронутых алым губ, призывно раскрытых, словно бы только для него. Он ослабил хватку на содрогающемся горле и провёл по ним указательным пальцем так медленно и вдумчиво, как если бы пытался запомнить каждую линию и изгиб.       Новый протестующий — ему и её собственному телу — рывок рассёк образовавшуюся пред взором пелену из желаний, страсти и колотящихся чувств.       — Так что ты ответишь мне, Сара? — слова пролетели над самыми её устами, щекоча и подманивая. — Останешься или пойдёшь дальше?       — Я продолжу, — ответила она мягче, чем планировала, но голос подвёл, сделавшись тихим и робким, угнетённый энергией нависшего над её телом колдуна.       — Что ж, так тому и быть.       Медленно, нехотя он отстранился, не отказывая себе в удовольствии скользнуть, едва касаясь, напоследок пальцами по изгибам шеи и покрытой всё тем же белым платьем груди. Лишившись опоры, Сара тут же сползла на пол, не понимая, откуда почерпнёт силы для того, на что подписалась. Ярость из её глаз, смотрящих снизу вверх, прогнал напор Короля, в очередной раз сбивший с толку.       Полюбовавшись представшей картиной ещё несколько мгновений, Джарет сделал пару шагов назад, зная и чувствуя, что следы его касаний будут обжигать её кожу до самого конца путешествия. Мысль эта веселила его, но в то же время под рёбрами скребло что-то премерзкое. Ему не было никаких нужды и проку предлагать ей свернуть назад, но он сделал это. И сделал весьма настойчиво.       Сара, кряхтя и потирая зардевшиеся от пощёчин, — боль от которых была вполне реальной, — щёки, принялась за старательные попытки встать, силясь больше не глядеть на Короля, в сердце которого нещадно билось два чувства.       — Ты уверена, Сара? — выдало за него первое чувство, что изначально и заставило завести этот разговор.       — Уверена, — процедила та сквозь зубы.       Джарет кивнул сам себе, успокоившись на том, что второе из сражающихся чувств одержало победу. Оно всегда побеждает. И этому тоже нельзя не порадоваться. Затем он достал из-под плаща блеснувший в свете — для него — луны, для неё — люстры в гостиной — кристалл и позволил тому отправиться в свободное падение.       Испаряясь во тьме, в лице Сары ему снова почудилась столь же укоризненно глядящая Элениэль.       «Проклятая Элениэль.»