Куда приводят мечты

Глава VII

В тихом омуте

      — Сбросить прошлое со счетов. Со счетов сбросить прошлое. Да пошёл ты, сукин сын!       Привалившись к стене и сходя с ума от запоздало накатившей злобы, Сара бронилась вслух, понося себя, Короля гоблинов, Бога и Дьявола за то, что в необходимый момент её дух, тело и ум окаменели, лишив шанса хорошенько подпортить Владыке его явно отчего-то похорошевшее лицо. Какая-то часть её — не то здравая, не то просто глупая — изнывала от желания физической расправы над Джаретом всякий раз, когда он являлся. Однако, похоже, всё остальное естество противится, ясно осознавая возможные последствия подобных выходок.       «Один раз, дитя моё. Я прощу тебе это всего один раз. Оступись снова, и ты увидишь, что будет.»       Она хмыкнула, словно стараясь саму себя окунуть в скептицизм.       Увидишь, что будет. И что же будет? Разве страшнейшее ещё не случилось? Есть что-то страшнее десятков оборванных жесточайшим образом человеческих жизней? Треска их костей, звука рвущихся жил и плоти? Обезнадёженных криков?       Чёрт, есть. Страшнее безвременной, наполненной муками и кровью кончины близких людей может быть лишь перспектива застрять в этом времени навсегда, раз за разом переживая всё по новому кругу. Пока не разглядишь каждое перекошенное в страдании лицо, пока не расслышишь каждый предсмертный стон, визг и хрип, не изучишь любой попавшийся на глаза разорванный сосуд. Пока окончательно не сойдёшь с ума.       Всё это возможно, и Король гоблинов наглядно продемонстрировал сию сбыточность в реальности. Размытой, укутанной пороком нечеловеческой реальности, углы и повороты которой по-прежнему не воспринимало привыкшее к простоте и прямоте людское сознание. Куда проще убеждать в иллюзорности происходящего, пока глаз не свыкнется, пока душа не перестанет метаться в протестах, позволив передать бразды правления холодной и трезвой голове.       — Сбросить со счетов. Вернуться назад. Остановиться, пока не поздно. Забудем обо всём, что было. Обо всём, — гневно цедила она сквозь зубы, уперев взгляд в противоположную стену «гостиной», выход из которой всё ещё не отыскала. Ошпаренный произошедшим ум теперь, к счастью, чётко понимал, что всё вокруг — иллюзия, тем не менее, глаза её оставались закрыты, распознавая лишь то, что им позволено видеть в ограниченном четырьмя стенами пространстве, из которого напрочь исчезли все окна и двери.       Помимо скребущего душу ощущения полной отрезанности от — каким бы он ни был — внешнего мира, что отяжеляло и без того затруднительное дыхание медленно накатывающим приступом клаустрофобии, так ещё и не покидала мысль о том, что воссозданный колдуном призрак Теда может вернуться в любую секунду, и уж тогда точно не поздоровится. Следы от его ударов так же обжигали покрытые свернувшейся кровью щёки, слух обострился в лихорадочном стремлении выловить из неестественной тиши любой посторонний звук.       Девушка чувствовала себя заточённой в спичечный коробок, а воображение рисовало, как Король гоблинов носит этот самый коробок в кармане, упиваясь знанием того, что в эту самую секунду гостья его тёмного царства задыхается, лишённая возможности покинуть свою тюрьму.       «Забудем обо всём, что было.»       На самом деле забыть, и правда, кое о чём хотелось. О собственном позоре перед Королём гоблинов, а ведь он наверняка только и ждал столь увесистого, приносящего выгоду козыря в свои руки. Тело не противилось ему, отказалось служить, предательски таяло в параличе под наглыми пальцами, освежившими память о девичьих округлостях и манящих изгибах. Совсем как в ту ночь. В ту ночь...       Сара спряталась за собственными ладонями, а безмерный стыд продолжил оседать на грудь с ещё большим напором. В ту самую ночь, в ночь проклятой Вальпурги, Джарет впервые посягнул на её честь, прикинувшись обожаемым Хартманном, тело которого — пока она стонала, подаваясь навстречу ласкам Дьявола — уже терзал оголодавший подземный народ. Человека рвали на куски, пока его идеальная копия воплощала в жизнь дурные наклонности того, кто прятался под маской двойника.       И винить себя в данной ситуации, казалось бы, не за что: разве мог кто-либо разглядеть за ничем не отличимой оболочкой дорогого душе мужчины коварную фальшивку, тщательно впитавшую каждую поведенческую мелочь персонажа, за которого спряталась? Сумел бы кто различить бесовской взор за безмятежной, зелёной, точно лесное озеро, пеленой влюблённых глаз? Признать зло за осторожными, опасающимися нанести любой — хоть и надуманный — вред касаниями?       Нет. Она была влюблена, влюблена в правильного человека, оставив за плечами редкостную мразь по имени Теодор Бернс. Влюблена в безобидного, верно воспитанного и чуткого парня, оказавшись рядом с которым, получала шанс на рождение новый виток жизни — без травм и кровопролития, без трясущихся рук и успокоительных на завтрак, обед и ужин, без неподвижного ожидания наступления лиха. Без льдисто-голубого взгляда, неизменно контролирующего, наблюдая из-под буйных светлых прядей.       Живот передёрнуло от новых порывистых всхлипов, подкрепляющих зыбкие воспоминания и факты настоящего, выпутываться из которых ещё только предстоит.       Она кивает сама себе, свесив отяжелевшую голову меж расставленных коленей, на которые опирается. Да. Да, Тед чертовски похож на Джарета. Ужасно, до жути, до дребезжания костей его опасный, необузданный, никому не ясный нрав напоминал об оставленных в Лабиринте, тайных, не успевших раскрыться чертах Короля. Тот же затянутый инеем взор, размашистая походка, высокий, стройный стан, стремление подчинять и властвовать. Непринятие протестов, отказов и непослушания. Она нашла в Теодоре слишком много черт колдуна, чтобы теперь отрицать своё болезненное влечение, избавиться от которого не помогали ни время, ни смена страны и окружения, ни новое дело, требующее полной отдачи. Но и по сей день куда легче хлестать себя по щекам, отвергая и протестуя, нежели наконец пойти навстречу, а значит, — возможно, отыскать на этом пути своё освобождение.       Сара с почти припадочным неистовством принялась теребить свой браслет, звеня и бряцая холодным металлом, пока в голове росли и множились всё новые и новые оправдания дурной реакции тела и разума в момент, когда следовало сопротивляться и бить что есть мочи, но вместо этого...       Казалось, длинные цепкие пальцы вновь впиваются в горло, пересчитывая кольца трахеи, сжимают в ней воздух. Тело ощущает не знающий отказов напор, вжимающий в стену. Дыхание, наполняющее призванные к искушению слова холодом, прыгает по коже.       — В этом нет моей вины, — задушенным голосом цедит она. Крайне необходимо в возникшем кошмаре удерживать связь с — пусть и оставленной где-то на поверхности — реальностью, с трезвой рациональностью и хоть какой-то логикой. — Он... Он — мать его, красив, харизматичен, как ни мерзко подобное признавать.       Сара давится всхлипом, продолжая нервно поигрывать цепочками на браслете. Словно не у неё недавно совершенно несправедливо отняли несколько часов, что могли бы послужить победе. Будто это и вовсе не имеет сейчас значения.       — А я — не прислушивающаяся к себе и своему телу девственница с растоптанной психикой, путь к исцелению которой безнадёжно заброшен. И позабыт. Зарос травой и покрылся паутиной. Я просто дура. Мне всего 19. Неопытна. Нетронута. Глупа. Не видела и не чувствовала, как правильно и как должно быть. Это всё естественно, хоть и далеко от здоровья. К тому же...       Взгляд упёрся в красующуюся перламутровым спектром лазурных оттенков жемчужинку на переплетении цепей. Подушечки пальцев заскользили по округлой поверхности, каким-то странным образом помогая мыслительному процессу. В голову не приходило мыслей о том, кто пожаловал этот дар и для чего. Позвякивание металла действовало успокаивающе, почти гипнотически в момент, когда было просто необходимо ухватиться хоть за что-нибудь, будто если отвести подёрнутый стыдом взгляд от украшения, — мир перевернётся, опровергнув смысл рассуждаемого вслух.       — К тому же, этот сукин сын Джарет, будем честны, напоминает мне о Теде. Нет... — перед мысленным взором вновь нарисовалось лицо Теодора. Живо, красочно, сохраняя малейшие детали и залитые тенью изгибы. Смотрел он надменно, свысока, едва только уст не кривя, будто под ноги ему бросилась прокаженная чернь. Вздёрнутые светлые брови неизменно встречаются на переносице, когда тот хмурится, делая призрак прошлого ещё мрачнее и реалистичнее. — Нет... — говорит она, с трудом преодолев собственное тяжёлое молчание. — Это Тед напоминал мне о Джарете.       Голос поник, вскоре и вовсе перейдя на шёпот, словно после выпаленного неожиданно даже для неё, — откровения эти обязательно кто-нибудь услышит, и быть беде, если услышит тот, о ком речь и шла. Беспокойные пальцы наконец оставили издёвки над браслетом, тут же обмякшим на бледной кисти, и Сара вымученно уложила голову на сведённые колени, шумно вздохнув.       — О Джарете, который жил в прошлом и должен был там остаться. Но всё однажды выходит из-под контроля... И Король выбрался из прошлого, в котором его оставили, чтобы забыть.       На горб уселась обида. Злая и громоздкая, охочая до горьких слёз тех, кто заплутал не только в Лабиринте, но и в собственной подстреленной, но недобитой душе. Сара вертела головой, пытаясь прогнать от себя образы вовсе не того, что должно не сходить с глаз кровавой пеленой — не картины с убитым поселением, не последние эмоции на лицах любимых. Нет. Она гнала от себя ухмыляющееся лицо Короля гоблинов, в очередной раз, благодаря её беспомощности перед ним, убедившегося в своей силе и власти. Вжимая её в стену, он упивался каждой утекающей сквозь пальцы секундой, зная, что шансы на его победу растут и множатся, в то время как Сара теряет всё. И всё из-за глупого необъяснимого оцепенения, хватающего за горло животным страхом всякий раз, стоит колдуну приблизиться.       Когда мысль, не успевшая сформироваться, выпрыгнула из подсознания в ответ на всё это, Сара безжалостно скомкала её и запихала обратно да поглубже. Туда, где рождаются предчувствия, где мелькают сырые предположения и необоснованные тревоги. Там этому дерьму и место. В небытие, в чёрной дыре, за горизонтом событий,пересекая который, ни один объект не возвращается назад.       Она заставила себя встать и двинуться вдоль стены, на которую опиралась, чтобы не свалиться обратно, ведь ноги по-прежнему ощущались беспомощными и обмякшими. Глаза делали заданное разумом дело, не обращая внимания на непрекращающийся мысленный поток, покидать который окутанный тенями образ Короля гоблинов явно не намеревался. Сара всё думала и думала, задаваясь градом вопросов — что заставило эту подземную тварь столь настойчиво предлагать свернуть с начатого пути, кишащего ловушками? Разве не этого он хотел, буквально затащив заклятого врага в собственные владения каким-то немыслимым образом — сквозь огонь? Не страдания и боли ли желал он ей, запирая в Подземном мире? Будь это не так, не было бы адского пламени в раззадоренном взгляде тогда, когда эти двое заключали сделку.       Руки тщательно ощупывали каждую выемку, каждую рельефную составляющую стены, шарили по поверхности встречающейся мебели и картин в попытке отыскать лазейку, хоть самую крохотную подсказку, способную вызволить из чёртового спичечного коробка, в котором, казалось, вот-вот можно начать задыхаться. Наскоро перерытые ящики комодов оказывались набитыми теми же вещами, что лежали в нём в тот самый роковой день. Светлого тона обои снова оборваны о основания дверного косяка — проделки малыша Тоби, — так было до затеянного ремонта, пришедшегося весьма кстати. В обновлённой гостиной стало легче находиться, проще дышать и проходить мимо, не задерживая дыхания от ужаса идущих по пятам воспоминаний, не смыкая влажнеющих век. Призрак, лежавший на полу в луже крови, покинул комнату вместе со старым хламом, а затем родное гнездо покинула и сама Сара, не думая, что когда-либо снова окажется в пережитом кошмаре, в котором повинна сама.       Джарет же придерживался иного мнения и планов на её счёт.       Блуждания шли по второму кругу, но в пространстве без дверей и окон ничего не менялось, лишь воздух становился всё более жарким и спёртым, быстро наполнялся бьющим по ноздрям запахом разлитой на полу крови, окружившей недвижимое собачье тело багровым ореолом.       Всякий раз Сара старательно уводила взгляд подальше от чудовищной картины, прекрасно понимая: стоит задержать на Мэрилине внимание хоть на полминуты, — последствия могут быть необратимы, уныние и неискупимое чувство вины накроют её с головой, навсегда запечатав в этом гробу, игра будет закончена. По той же причине каждый раз, когда чувства рвались из-под контроля, снова и снова возвращаясь к образам тех, кто распрощался с жизнью в распроклятую Вальпургиеву ночь, а горло страшно давило тисками, — Сара предпочитала хлестать себя по щекам, до выступающей крови впиваться в плечи, кричать и разбивать костяшки пальцев, только не возвращаться туда, не тонуть в крови убитых, не видеть их лиц. Только не в эти тринадцать часов.       Взглянув на циферблат, один вид которого теперь способен был довести до трясучки, она подавила в себе желание швырнуть вещь в стену, чтобы не слышать, как стрелки, подлаживаясь под сердечный ритм, отсчитывают мгновения её жизни. И когда счёт завершится — душа знала, — случится что-то страшное. Гораздо страшнее увиденного и пережитого.       Вымученные, шаркающие по паркету шаги снова привели к злосчастной стене, где Король напомнил молодому телу о том, что оно ощущало и что ещё способно ощутить. Нужно лишь только сдаться, опустить руки, перестать стропритвиться, ведь, уверен колдун, исход у затеянной игры один единственный, и явно не в пользу главного игрока.       Неровно и шумно дыша, Сара дала себе передышку, усевшись на пол как можно дальше от изуродованной тушки. Было бы жутко сидеть спиной к кровавой бойне, некогда учинённой психически нестабильным ублюдком по имени Теодор, но сейчас голову штормило так, что сил и концентрации едва хватало на примитивнейшие телодвижения, всей своей вялостью намекающие на то, что поиски выхода вряд ли увенчаются успехом.       Вернувшись в мысли, девушка уже не особо обращала внимания на призрачные прикосновения, горящие на коже и не желающие её покидать. Теперь вниманием завладел один из вопросов, маячивших у горизонта сознания, пока наконец паника не улеглась, позволив той высвободиться.       — И вправду, какого хрена? — продолжила Сара свой монолог, будто боялась, что если перестанет говорить, то потеряет не только голос, но и тончайшую грань между реальностью и иллюзорностью ненавистного Подземелья.       Вопрос предназначался удивительным изменениям облика колдуна, в ночь их «воссоединения» представшего довольно изнурённым и постаревшим. Едва сдерживаемая ярость, припасённая на потом, кипела у границ дозволенного, контрастируя с потерпевшими негативные изменения чертами лица так, что от смеси этой становилось действительно жутко. Король напоминал вырвавшегося из тесного вальера хищника, долгое время не видевшего ни воды, ни пищи. Острые скулы, потемневшие, окаймленные лёгкой синевой глаза, углубившиеся морщины. Там, в хижине Сара не придала этим изменениям особого значения, и немудрено: кого волнует внешний вид пригнувшегося перед смертельным прыжком волка? Сказалось, возможно, также и то, как подавал себя Король, всегда и всюду являющийся с видом безупречным, где всё — от одежды до кончиков обводящих глаз узоров — не позволит отыскать в себе изъян. Его Величество в действительности ценит красоту и никогда уж точно не постесняется собственных, порой искажённых понятий о красоте.       Вспомнить хотя бы вид ссушенного, выбеленного до идеала совьего черепа, которым колдун украсил свою корону. Или обнимающие стройную талию, наверняка человеческие рёбра, чьими-то извращёнными руками облицовавшие корсет. Тем не менее, что бы на нём не было надето, Джарет нёс себя так, что увидевший его невольно начинал путаться, уже не понимая, что ему нравилось, что считалось приемлемым, а что нет до встречи с Королём.       Сара вздрогнула, выудив из горящих воспоминаний звон ударяющихся о рёбра цепей, и снова будто чьи-то руки поползли по коже вместе со страхом.       В ту самую ночь облик вернувшегося Короля гоблинов держался лишь на одном его умении выдавать желаемое за действительное, теперь, подметив произошедшие изменения, Сара это понимала.       Но в чём причина этих странностей? Куда вдруг испарилась тщательно скрываемая измождённость, почему теперь двухцветные глаза светятся небывалым довольством, лицо выглядит здоровее, прогнав с себя тени и истощение? Где серебро, венчавшее всклокоченные пряди ещё несколько часов назад? Сам ли Король играет со своими обликами, сменяя маски быстрее, чем взор успеет к ним привыкнуть? Возможно, это того же рода фокус, как и перевоплощение в большую сипуху — секундное дело.       Сквознула также и смутная, слабо сформировавшаяся догадка о том, что виной тому она сама, угодившая в колдовские лапы, подарившая некогда проигравшему злодею вожделенное превосходство. Говорят, что быстрее всего человека старит горе, этот же закон работает в обратную сторону. Вот только Джарет не человек.       Когда на периферии зрения беспокойно замаячило, привлекая внимание, что-то светлое, сжавшееся до размера атома нутро ожидало всего, и в первую очередь нового появления фантомного Теда, вернувшегося, чтобы закончить начатое. Возможно, Джарета, который явился добавить «креатива» спичечной коробке, решив, будто слишком уж всё тут просто. Или восставшего из мёртвых Мэрилина, что, шарахаясь из стороны в сторону и раскидывая кровавые ошмётки по стенам, двинется на свою хозяйку за отмщением. Однако, порывисто обернувшись, первым, что встало перед глазами — была мошкара, вызванная необдуманным движением голодного, продрогшего, истощённого тела. Следом в рваной темноте, сопровождающейся запахом крови в ноздрях, замерцали крошечные крапинки, принося пренеприятнейшее ощущение в висках. Сара схватилась за лоб, недовольно стоная и моля собственный организм суметь продержаться до конца. Это странное состояние, подметила она, появилось сразу же после перемещения в иллюзию старой гостиной из чёрной дыры. Дыры, в одну минуту поглотившей три драгоценных часа. Складывалось впечатление, будто здешнее пространство, и правда, жадно поедает, напитывается её силами и временем, предназначенным для самоспасения.       Справившись с накатившей слабостью глубоким, размеренным дыханием, Сара, сощурившись, принялась вглядываться в сторону обеспокоившего её объекта, который — к худу или к добру — по-прежнему находился там. За наконец рассеившейся чёрной пеленой показался сияющий, зависший в воздухе шар, но не из тех, с которыми не расстаётся подземный Король. Плывущий и эфемерный, протянувший за собой рассеивающийся свет, словно комета в ночном небе, шар нарезал круги, взлетал и опускался, замедлялся и ускорялся, взывая ко вниманию застывшей в недоумении Сары. Тело напряглось, готовясь к новой опасности, и вместе с тем где-то под грудью забилась злость.       — Что ещё тебе нужно?! — прошипела она сквозь зубы, решив, что появление странного объекта — непременно дело рук Короля.       Никакого ответа не последовало. Сияющая сфера не находила покоя, тем не менее, не подбиралась ближе к Саре, словно целью было — приманить ту к себе. Сара уловила это почти сразу, напрягшись сильнее. Ни дверей, ни окон, ни даже ниши, в которой можно укрыться в случае неожиданного сюрприза от «незванного гостя», от этой безысходности сердце панически стукалось о грудную клетку, заглушая лёгкий шорох, сопровождающий движения шара по воздуху.       И всё же по сознанию заскребло то отчаяние, с которым огонёк подзывал к себе запечатанную в четырёх стенах странницу, словно на кону стояла чья-то жизнь. Будь разыгравшееся представление делом рук Джарета, стал бы он медлить в нерешительности, растрачиваясь на то, чтобы заманить жертву из одного конца комнаты в другой? Зачем?       Но, будь это и не он, зачем беспокойному нечто понадобилось её присутствие у дальней стены? С другой стороны, в Лабиринте и без Джарета полно жадных до чужой крови тварей. Сара пригляделась, будто впервые увидела родную гостиную: пара незамысловатых картин, всё те же светлые обои, настенное зеркало, комод с расставленными на нём фотографиями и парочкой сувениров. Чего хочет эта чёртова штука и к чему заманивает? Быть может, стоит приблизиться, — оно поведёт дальше? Или нападёт сразу, если, теоретически, что-то сдерживает шар на месте.       — Дерьмовый Лабиринт с его дерьмовыми фокусами, — со злобной досадой фыркала она сквозь поджатые губы, рукой ухватив со стола узкую, но увесистую вазу. Снова.       На полусогнутых от затяжного перенапряжения ногах Сара медленно двинулась ко всё ярче и чаще мигающему объекту, готовая познакомить его с вазой в любое мгновение, и не важно, будет ли с того толк, главное — прибывшая уверенность.       Шар, словно обрадовавшись, замаячил усерднее, нетерпеливо ожидая, когда измотанная руками Короля девушка подберётся поближе. Та же ступала тихо и осторожно, стараясь держаться стены, — казалось, будто так безопаснее. В оглушительном стуке трудящегося на износ сердца и усиливающемся по мере приближения шорохе эфемерной сферы терялся и настойчивый ход часов, ровно как пропали и любые другие звуки.       — Кто ты, чёрт побери?       Сара остановилась в паре метров от огонька, внимательно его разглядывая. Рваные дымчатые края, переливающиеся в «хвост», окутывали приглушённое мутной пеленой сияние, заточенное в самом центре сферы. И чем дольше глаза всматривались в сердце невиданной сущности, тем более явственно терялась связь с реальностью, шорох усилился, всё глубже затягивая Сару в воронку собственного подсознания — сейчас молчащего и покорного, готового к любому исходу, любому выпаду от наложившей шоры на глаза картины. Мышцы сбавили натиск, и рука, до побеления костяшек сжимающая горлышко фигурной вазы, безвольно повисла вдоль туловища. С глухим звуком ваза стукнулась о тонкий ковёр, ничуть не отвлекая от вызвавшего оцепенение состояния.       Шар же стал куда спокойнее, перестал метаться, привлекая внимание. Вместо этого мерцание принялось накатывать успокаивающими вибрирующими импульсами, а его источник, сменив направление, парил назад, к стене, залив своим светом продолговатое зеркало. Блики озарили измазанное мёртвой кровью девичье лицо, волю в котором медленно, но верно утрачивал каждый мускул. Рот приоткрылся, выпуская слабые выдохи, веки же, напротив, — выглядели полусомкнутыми, словно тело вот-вот рухнет без сил.       Каждый родившийся в центре сферы всплеск сияния отдалял здравое сознание от тела, пространство перед собой приходилось созерцать точно сквозь грязное стекло, с поверхности которого пытались стереть каплю светлой краски. Её манила лёгкость, почти полное отстранение от груза, придавившего своей неподъёмностью, какую встретишь лишь под сводами Лабиринта, где нет ни людских законов, ни морали, где грани пространства, времени и самоощущений рушатся одним щелчком тонких проворных пальцев. Внутренний голос терялся в попытках нашептать нечто противоречащее грядущему раскладу, но и тот скорее уже не слышался, а ощущался где-то глубоко внутри, и не был услышан.       Шорох мучительно медленно плывущего к стене эфемера стал отходить на второй план, — первым выступило гулкое ухание сердца под сеткой рёбер и едва различимое посвистывание дыхания, с которым воздух проникает в лёгкие. Сара ощущала и слышала шелест, когда вдыхала и выдыхала снова и снова. Всем своим естеством она погрузилась в себя, концентрируя задурманенное внимание на вещах, не имеющих никакого веса. Забылся Лабиринт, который предстояло пройти, забылись зверские смерти любимых от лап подземных дикарей, забылся, наконец, и сам Король, неустанно учиняющий ловушки на пути к спасению. Забылось даже собственное имя.       Но вспомнилось иное.       Тёмная комната, где по углам свистит влетевший в распахнутое окно сквозняк. Шелест листвы, что на лужайке, бежит по взмокшей стылой коже шлейфом мурашек, и тело неподвижно, подчинено силе, растущей и множащей своё могущество в густом мраке там, куда лучи света не проникают и вовсе. Желание протянуть руку к выключателю, чтобы рассеять черноту, сдыхает под натиском того, кто прячется по углам, но прячется недолго, смелея и увеличиваясь, пока ты будешь медлить, а вскоре начнёшь распознавать нечёткие силуэты. Не то ветер, не то скрюченные длинные пальцы цепляются за волосы, рассыпая их по плечам, когда на коже выступит холодная испарина, но не от резких контрастов температур — от ужаса.       — Впусти меня, Сара, впусти...       Ноги сорвутся с места, уносясь к двери, где грудь с глухим стоном врежется в неподвижную высокую фигуру.       Стало жарко. Невыносимо жарко и дурно, как если бы тело билось в лихорадке. Она всё ещё была на ногах, по-прежнему следовала за сиянием, которое сделалось теперь единственным спасением от удушения, от кажущихся, несуществующих пальцев на шее. Огнём заполнялось горло, сокращая его, затем изнывающие без кислорода лёгкие.       Животом она наткнулась на острый угол комода, в судорожных попытках вырваться из накатившего состояния снося с него памятные снимки и разбивающие о пол безделушки. Руки хватались за картинные рамы, как за хлипкий сучок ссохшегося дерева над болотом, что затягивает в пучину на явную смерть.       Сфера засияла настойчивее, требуя приблизиться, сделать ещё пару шагов, и Сара, ведомая одними рефлексами, подчинилась, на ничтожное коснувшись мгновение стеклянной поверхности зеркала, в заплескавшуюся гладь которого тут же провалилась, оставив за собой только несколько капель воды, что брызнула на пол.

***

      Тогда жар, пожирающий горло и лёгкие, забился в резком контрасте от мутных вод, в которые попало тело прямо из зеркальной рамы, оставшейся где-то позади. Свет всё ещё сопутствующего огонька теперь едва пробивался сквозь сине-зелёную тёмную пелену, в которой вместе с клочками гниющих водорослей барахталась Сара, не ощущая ни дна, ни поверхности. Паника тянула её вниз, не позволяла мыслить в верном, пригодном для спасения ключе, а вода казалась такой плотной и вязкой, что не реагировала ни на одно движение из всех известных плавательных техник.       Она неизбежно тонула, разрываясь от подходящих к исходу остатков кислорода, сознание уже почти смирилось с ощущением вцепившихся в плечи пальцев самой смерти, и Сара готова была сделать первый глоток...       Как почувствовала давление призрачных рук, сомкнувшихся на шее. Кто-то с неистовой яростью и пугающей силой опускал её голову всё ниже и ниже, туда, где свет огонька терялся совсем, где ум терял последнюю надежду, где тело сдавалось под натиском очевидной безысходности. До слуха доносились приглушённые водным слоем злобные смешки. Дикие, гогочущие, какие-то совсем неестественные, будто пародия на человеческий смех, словно отражение в кривом зеркале. Так смеялись гоблины, и эта их идиотская, лишённая подлинных эмоций манера засела в памяти ещё с первого визита в Лабиринт, а совсем недавно, на поляне, воспоминания посвежели. Смешки сбивались в кучу, складываясь в один громогласный, издевательский хохот их предводителя. Однако и это теперь — когда сердце приготовилось разорваться от ужаса — было не важно.       Внезапно хохот и шорох рассекаемой в попытках вырваться воды прекратились обрывками звуков, слишком медленно для паникующего сознания складывающихся в форму надрывного женского крика. Сара, не переставая в борьбе за жизнь колотить конечностями, сквозь глухие всплески разобрала лишь:       «Плыви!.. Назад!.. Там... Обернись!.. Спасайся!»       Будто в подтверждение обрывкам странных тревожных фраз в поле зрения снова возникло свечение шара, явившегося, чтобы, казалось, вызволить пленницу из вязкого водяного плена в то время, как перед глазами уже потемнело, а губы почти разомкнулись в смирении. Огонёк снова привлекал внимание и повёл взгляд кругом, пытаясь заставить Сару обернуться, но уже в следующее мгновение чьи-то цепкие, настоящие руки подхватили её за талию и с невообразимой скоростью поволокли вверх. Свечение потерялось, попав в столб возмущённой воды, и вскоре совсем потерялось в кипящей белизне.       Сара с хрипящим вздохом привалилась спиной к мокрому камню, по праву ощущая себя вырванным с того света человеком. Пытаясь наладить медленно проясняющееся, заволоченное мутью зрение, она, вцепившись в склизские плечи, уже отлично понимала — несмотря на потрясение — кто вытащил её из пучины на поверхность. Не понимала лишь того, какой Дьявол превратил зеркало в окно, ведущее к мучительной смерти.       — Шшш, — зашелестел Водяной, поглаживая ту по содрогающейся в приступе кашля спине, — всё в порядке, жемчужина, ты на поверхности.       Не успев оклематься, Сара озабоченно заозиралась по сторонам, вглядываясь в почти чёрную поверхность воды так старательно, как могла, водила руками, рассекая гладь, словно вовсе и не тонула минуту назад. Чувство ускользнувшего, не получившего своё завершение призрачного силуэта жгло сильнее издыхающего воздуха в лёгких.       — Ты что-то потеряла?       — Свет! Там, под водой, был какой-то свет, он...       — Там ничего не было, жемчужина, тебе нужно успокоиться.       — Мне нужно найти его! — воскликнула Сара и гневно оттолкнула своего спасителя, который теперь казался лишь навязчивой помехой. Хоть по вине таинственного света она и попала в ловушку, всё же где-то в душе отбойным молотком била уверенность в том, что, потеряв из виду шар, она потеряла весомый ключ, подсказку на пути к свободе. Переполненное адреналином, сознание пока не понимало, насколько глупы и нелогичны эти доводы.       Лиэл, покачав головой, позволил оттолкнуть себя, и выпущенная из крепких рук девушка тут же ухнула в чёрный омут с головой, пробарахтавшись там в немой борьбе несколько секунд, после чего Владыка вод снова вытащил её на поверхность.       — Нашла? — издевательским тоном осведомился он, держа ту за плечи.       Сара же — мокрая, облепленная водорослями и собственными волосами — в его руках ощутила себя полным ничтожеством, что не в силах совладать и с натиском воды. Он держал её перед собой, точно бездомного щенка, угодившего в водосток. Гнев мешался со стыдом, стыд — с чувством беспомощности, и весь этот коктейль встал комом поперёк горла. Картину дополнял не мигающий взгляд золотых глаз умолкнувшего водяного, однако всё равно чувство было такое, что её отчитывают или высмеивают.       — Не нашла, — констатировал Водяной, притянув хрупкое в сравнении с его габаритами тельце к себе и, работая хвостом, направился к берегу. — Стало быть, я прав оказался. Расскажи, что с тобой случилось, жемчужина.       Рассекаемая гладь острым льдом врезалась в кожу, пока Лиэл, заключив в объятия, нёс к суше навлёкшую на свою голову беды странницу. Невзирая на то, что в рот и нос то и дело попадала вода, Сара не могла не обращать внимания на парализовавшие её смущение и страх перед существом, до сего дня виданным только в сказках. Чувствовалось, как его крепкий торс отзывается на движения хвоста, как сокращаются мышцы, чешуйки касаются кожи с едва уловимым шорохом. Поэтому, пока сильные руки бережно не усадили её на большой камень на мели близ берега, вымолвить не получилось и слова.       Сковывающее влияние его присутствия усилилось, когда Водяной, явно не придающий никакого внимания таким понятиям, как «приличия» или «личные границы» — впрочем, как и все в этом мире, — уложил свою голову на дрожащие от холода и перенапряжения девичьи колени. Ладони он сцепил под подбородком, всем своим видом показывая, что желает сию же секунду узнать об успевших приключиться событиях.       Сара же наконец принялась раскладывать по полочкам тот хаос, воцарившийся в голове: странное явление, что ввело её в состояние оглушённого самосознания, в результате чего возникла очередная угроза жизни — с чего она вообще решила, что «какому-то сраному огоньку» можно доверять? Вода, больше похожая на зыбучий песок или трясину, выхода из которой нет, если бы рядом не оказался Лиэл.       С другой стороны, именно следование за таинственным светом, пусть и слепое, помогло отыскать хоть какой-то выход из иллюзии, сооружённой Королём. И к чему эти странные обрывки слов там, под водой? Что случилось бы, сумей она тогда обернуться? Воздуха, однако, на это уже не оставалось, и если бы не подоспевший Водяной, скорее всего, лежать ей сейчас на дне рядом с обглоданным рыбами трупом Билли.       Тут же её как осенило.       Похолодев ещё пуще, Сара огляделась и с ужасом убедилась в своей мгновенно вспыхнувшей догадке: западня, предоставленная колдуном, вывела её к самому началу пути, к проклятому Мёртвому озеру! Тот же зелёный берег, окружённый лесом, что вывел к холмам в первый раз; те же чёрные воды, сполна оправдывающее дарованное им имя; то же грозовое тяжёлое небо, сливающееся с водной гладью у размытого горизонта за скрюченными деревьями.       — Твою мать... — подбитый вздох лёг на прижатые к искажённому безысходностью лицу ладони.       В лице же Водяного не дрогнул ни один мускул. Плавали верхом на лёгких волнах его до ужаса длинные бирюзовые волосы, переливались, словно рыбье чешуйчатое тело, бледная тонкая кожа, шевелились плавники, но сам он был неподвижным и спокойным, как статуя.       Но выждав с минуту, Лиэл разочарованно вздохнул:       — Если моя гостья беседовать не намерена, я оставлю её в покое.       — Стой! — Сара ухватила его за пальцы левой рукой и только сейчас обнаружила, как отчаянно светится подаренная жемчужинка, закреплённая в плетениях хатфула. Их взгляды встретились в то же мгновение.       — Вот и источник света нашёлся, — цокнул он языком. — Я ведь велел тебе не приближаться к воде, вблизи которой жемчуг начинает мерцать.       — Но... Нет, это было не одно и то же! Совсем не одно и то же!       Лиэл скептически оглядел её, приподняв бровь, отчего сделалось не по себе. Быть может, она в самом деле ошибается, и в чёрной озёрной пучине сияние излучала всего-навсего жемчужина? Тогда что было там, в гостиной?       — Так как ты здесь оказалась?       — Гитраш перенёс меня... в общем, заставил зайти в какой-то портал, где...       — Где ты потеряла кучу времени, хотя по ощущениям минуло не больше четверти часа, верно?       Она нахмурилась и кивнула.       — О, не стоило и не стоит впредь входить в чёрные воронки. Там нет ни времени, ни пространства, а потому они крадут чужие. Вот и у тебя украли, так ведь?       Его ледяную влажную кожу овеял тяжёлый горький вздох.       — Так. Но я уверена, что видела там что-то.       — Ты многое увидела по ту сторону. А многое ли из этого оказалось подлинным?       Сара не нашлась что ответить. Слова Водяного звучали убедительно, к тому же, он спасает ей жизнь уже второй раз за минувшие часы. Почему? Сейчас вовсе не хотелось тратить силы на раздумья об этом. Не стоит тратить и время на бессмысленные посиделки у чёртова озера, однако чувство в воздухе между ними витало такое, что, казалось, встреча эта завершится не тогда, когда Сара решит двигаться дальше, а тогда, когда этого захочет озёрный хозяин.       — Ты прав, — ответила она, сообразив, что подобного рода и племени существам перечить не стоит, и, быть может, всё это закончится поскорее. Путешествие продолжится... только вот как на этот раз? — Должно быть, я совсем запуталась. В Лабиринте или в себе.       — Знаешь, порой это одно и то же, — пожал плечом Лиэл, оставив Саре право самостоятельно разобраться в услышанном, и вновь заскользил пронзительным взглядом по её силуэту с ног до головы.       А поглядеть явно было на что: всё то же белое платье, только теперь изрядно потрёпанное, разукрашенное бурыми пятнами, оно облепило собой каждый изгиб, каждую ложбинку и выпуклость на молодом теле, бесстыдно явив всё это пытливому взору Водяного, и вовсе стыда не знавшего. Человеческая девушка, коих он не встречал уже довольно давно, содрогалась и всхлипывала от холода и груза обиды, но больше не смела его отталкивать. Он поразмыслил с пол-минуты, а затем промолвил:       — Тебе нужно переодеться, прелестница.       — Мне не во что, — качнула головой Сара, принявшись выжимать мокрую паклю волос едва отзывающимися на команды руками.       — А это как же? — Лиэл стрельнул глазами куда-то ей за спину, где на поверхности широкого камня, совсем рядом с Сарой покоилась, словно так всё и было, стопка чистой и сухой одежды. Сара удивлённо уставилась на своего благодетеля.       — Ты... Но зачем?       — Потому что мне так хочется, Сара, я ведь уже повторял это.       Казалось, любая попытка достучаться до истинного мотива — а такой, она была уверена, точно присутствовал — помощи и проявленной доброты Водяного с треском проваливалась, ведь он фыркал и раздражался каждый раз, когда она поднимала эту тему. Любопытство и скребущееся где-то внутри чувство опасности не давали покоя, и Сара — будь то рано или поздно — желала докопаться до правды. Хотя в данную минуту, решила она, для неё будет лучше покрепче сомкнуть уста и с благодарностью принять новый дар, что, между всем прочим, пришёлся как раз кстати.       Руки принялись разворачивать аккуратно сложенные вещи, и по коже непроизвольно прошлась дрожь — настолько уютной и тёплой показалась ткань, словно отглаженная минутой ранее. Вместе с лесным ветерком налетели почти осязаемые воспоминания о доме, о живых и настоящих людях, о земле без магии, фокусов и иллюзий, без сказочных тварей, охотящихся за невинными жизнями. Перед глазами встали лица тех, кто эти жизни потерял, утонув в собственной крови, и воспоминания теперь терзали лишь те, в которых перепончатые пальцы небрежно удерживают на весу обглоданное тело того, по кому всё ещё плачет сердце.       — Спасибо, — сглотнув ком, как можно более тепло произнесла Сара. — Ты снова меня выручаешь.       — Не теряй время, — улыбается Водяной, обнажая два ряда устрашающих акульих зубов. — Переодевайся.       В первое мгновение Сара мысленно соглашается, а затем, уже взявшись за одежду, вдруг соображает, что её спаситель, размахивая хвостом под поверхностью воды, точно сытый кот, даже и не думает отвести взор. Он по-прежнему держит голову на её коленях, по всему видимому не замечая ничего постыдного в том, чтобы лицезреть обнажённой едва знакомую деву.       Лиэл тянет улыбку шире, затем медленно скользит ладонями вверх по бёдрам, приподнимая белое платье.

***

      А Король скребёт пальцами по подлокотнику трона, на котором сидит, скрипит клыком о нижние зубы и нервно покачивает ногой в такт разыгравшемуся сердцу. Он видит свою Сару, свою маленькую бесстыдницу, что застыла пред правленцем подводной части Подземного мира, не имея желания и шелохнуться. Бесстыжая, бессовестная девчонка снова позабыла обо всём на свете: об опасности, о нём самом, даже о беспощадно скоро утекающем времени. Ей, что же, совсем наплевать перед кем из мужчин вздыхать так томно? Перед кем дрожать, перед кем оголяться? Ещё совсем недавно это теряющее силы тельце цепенело в его руках, не противилось ни лёгким касаниям, ни грубой хватке, от которой, впрочем, билось в противоречивых чувствах гораздо сильнее, нежели от первого. А что же теперь?       Колдун растворил в воздухе неустанно бдящий шар, от которого отвлекался, пока текут эти тринадцать часов, лишь на своих собственных внутренних демонов. Те, в свою очередь, в течение этого времени одолевали его с внезапно разыгравшейся яростью, бросая из одного воспоминания в другое. Элениэль не хотела оставить его в покое, не хотела прощать того, что с ней сотворили много лет назад, как не хотела упокоиться сама. Именно такой она и была при жизни — своенравной, свободолюбивой и гордой. Птицей с подбитыми крыльями, которую, ко всему прочему, заточили в каменную клетку, чтобы любоваться ею до тех пор, пока не зачахнет, точно с трудом и яростным стремлением добытый экзотический цветок. Зеленоглазая фурия, не подчиняющаяся никому, готовая биться о те самые стены до треска костей, до потери сознания и здравой мысли, и так продолжалось до тех пор, пока и на её душу не нашлось подходящих кандалов, под весом которых та осела, забылась, потерялась в себе, сделавшись ко всему в этом мире безразличной.       Такая же, как Сара, воля которой, дождавшись, наконец, своего кнута, треснет вслед за первой.       И этот хвостатый потаскун Лиэл... Гоблины с водяными не враждуют, пока ни те, ни другие не пересекают черту допустимого. Обе стороны имеют свою силу, однако это не делает их равными, — с ним, с Королём целого Лабиринта, ни одна лохматая, хвостатая, рогатая или крылатая тварь тягаться не посмеет. А ежели и рискнёт, то быстро смекнёт, в чём ошибка, да будет уже поздно.       И кое-кто эту самую черту как раз норовит пересечь.       Вдруг из тёмных коридоров, змеящихся к тронной зале, послышалась возня. Вымученные девичьи полустоны и протестующие восклицания бились о стены, добираясь до ушей скорее, чем в освещённом огнём проёме показались гоблины, волочащие взъерошенную долговолосую деву под стянутые верёвками руки. В ней ещё теплилась сила, брошенная на сопротивление омерзительным существам, которым, впрочем, эти тщетные попытки едва ли доставляли беспокойство. Пара коренастых гоблинов швырнули девушку, болезненно приземлившуюся, к подножию трона своего господина, на чьём лице не скользнула ни одна эмоция.       — Скора расплата за желаемое, правда? — произнёс он, очертив взглядом обнажившуюся спавшим растерзанным рукавом девичью ключицу. Девушка всхлипнула, под гнётом страха перед вонзившимися в неё острым клинком глазами позабыв о борьбе и протестах. — Несправедливо скора.       По старым каменным коридорам разлетелся женский крик.