Куда приводят мечты

Глава IX

Волчья яма

      В тот миг она забыла и как дышать, и даже про собственные ноющие конечности, что по-прежнему упирались в стены ямы, удерживая тело на весу. Мёртвые физиономии глядели сверху вниз неотрывно, хотя за кровавыми рваными прорезями, залитыми тенью, глаз видно не было. В блёклой полутьме не было заметно ни шей, ни плеч, на которых головы держались, — словно те и вовсе парили в воздухе. Скукоженная, серо-голубая, где-то почерневшая кожа держалась неподвижно, будто вторя застывшей Саре и выжидая, когда она отомрёт.       Сама же Сара, хоть с виду и превратилась в белее полотна статую, внутри умерла четырежды, не менее, распознав в склонившихся к яме лицах своих мёртвых друзей. Где-то обожжённые, где-то обглоданные, где-то тронутые гнилью, они смотрели прямо на неё и выжидали. Воздух кругом сделался таким тяжёлым и вязким, будто на дне ямы кто-то развёл костёр, снаружи же исчез даже ветер, пропал звон спешащего ручья, указывая Саре лишь на один звук — отстук сжатого клешнями сердца. Биение его слышали и твари наверху, в этом она была твёрдо уверена ещё до того момента, когда все они, словно сговорившись, вдруг тихо и сдавленно над ней захихикали, оставив лица неестественно неподвижными.       Благодаря усилившимся смешкам, быстро переросшим в хрипящий, каркающий хохот, от темноты наконец отделились прежде незаметные черты тел, на которых держались мёртвые человеческие лица.       Стоило им начать хихикать, как ожил и лес над их головами, зашелестели кроны, обронив тусклые лучи на землю, за дрожащие в смехе узкие плечи, будто детские.       Сара сморщилась в отвращении, подступившим к горлу болезненным комом: сверху на неё смотрели лица мертвецов, погибших друзей. Срезанные с черепов и надетые на чужие рожи.       От охватившего её ужаса, тело, вновь ощутившее себя, потеряло точку опоры и понеслось вниз, но вовремя остановилось, снова уперев конечности в грязные, влажные стены западни. Страшнее всего представлялось, вернув взгляд к краям ямы, не найти там «мертвецов», что затем могут оказаться где и как угодно. Но, отплевавшись от комьев, Сара обнаружила их на прежнем месте.       — Это ты верно схватилась! — проскрипел один сквозь чужие, мёртвые чёрные губы, и голос получался таким, словно кто-то говорил сквозь плотную мокрую ткань.       — А ты ползи-ползи, — подхватил второй и, ехидно рассмеявшись, затряс едва не падающей с лица «маской» так, что до ушей донёсся склизкий звук, как если бы кто-то потрошил рыбу.       — Верно, верно. Я и пособить могу, а? Надо, Обречённая? — Третий вытянул вперёд свою короткую, но крепкую ручонку, как бы приглашая за неё схватиться.       — Ползи наверх, девка, да не оборачивайся! — яростно кивал четвёртый с надетым на себя лицом покойного Джоузи, и вся шайка снова захихикала булькающими и кряхтящими глотками.       Заподозрив неладное (любое здешнее существо, если бы ему понадобился застрявший в яме человек, достало бы его оттуда в два счёта), Сара, покрепче впившись в пронизывающий землю корень, устремила взгляд ко дну ямы, готовая столкнуться там с чем и кем угодно, но не тем, что увидела в действительности: а дно исчезло, будто бы его там и не было. Вместо земли, на которую довелось свалиться, снизу теперь тянулась, заставляя воздух вибрировать и колыхаться, разрастающаяся чёрная воронка. Как огромный плотоядный червь, распахнувший свою пасть, она медленно полза вверх, стирая стены ямы и всё ближе и ближе подбираясь к увязшей в своих чувствах и мыслях Саре.       «О, не стоило и не стоит впредь входить в чёрные воронки. Там нет ни времени, ни пространства, а потому они крадут чужие», — повторил Лиэл в её голове, хлестнув по нервам ещё сильнее.       — О нет, — продрогший голос её сорвался на хрип, — только не это, нет!       Твари наверху, устроившие «маскарад», загоготали пуще прежнего, развеселённые жалкими попытками «Обречённой» принять сторону одного из двух зол: снова свалиться во временную петлю, которая не пожалеет — урвёт себе столько часов, сколько захочет, или ползти вверх, обратно в лес, где поджидают существа, находящие забаву в том, чтобы разгуливать со срезанными человеческими лицами поверх собственных.       Повинуясь страху, с которым уже успела познакомиться лично, потерявшись в иллюзии на несколько исчезнувших часов, Сара, стоная и всхлипывая, двигалась вверх. Подошвы так и норовили скользнуть по влажной, даже склизкой поверхности бурых стен, на голову летели комья потревоженной лапами существ на поверхности земли, она попадала в глаза, в беспрестанно вдыхающий и выдыхающий рот, но Сара всё ползла и ползла. Иногда, оборачиваясь, она замечала, как излучаемый лампой свет съедается настигающей её прожорливой воронкой, где не было места ни звукам, ни свету, ни времени. Как чёрная дыра, отыскать из которой снова вряд ли посчастливится.       Вместе с тем, приближаясь, воронка издавала ощутимый гул, сотрясая живое пространство, которое стремилось поглотить.       Держась за ответвления корня, как за последнюю надежду в жизни, Сара не останавливалась, ползла вверх, то и дело поглядывая на пускающих слюни в ожидании тварей. Один из них, устав поправлять бесконечно сползающий с места мясной пласт, раздражённо взрыкнул и принялся его жевать под распирающий хохот остальных.       Помня о том, что ждёт её в пасти надвигающейся со дна тьмы, Сара старалась не задумываться о своей участи в лапах людоедов, если наконец удастся выбраться на поверхность. Куда страшнее сейчас рисовалась картина возвращения в карающие руки Теда, от мысли о котором тело бросало в дрожь всякий раз, в затянутое алым прошлое, где хранится ещё не одна тайна, которую Лабиринт непременно обратит против неё. Каждому человеку есть что скрывать — это старая истина. Но не всякому на голову падает случай, когда призраки былого покидают свои запылённые убежища в поисках отмщения.       И даже когда до края лесной ловушки оставалось меньше метра, и отсюда обилики существ различались в полутьме куда отчётливее, она застыла в полных паники раздумьях совсем ненадолго: теперь в каждой когтистой пятерне нельзя было не заметить отблёскивающего в луче холодного оружия. Грубого и примитивного, кривого, но от этого не менее устрашающего, как орудия дикого племени, выживающего благодаря охоте. Теперь они с наглой демонстративностью поигрывали им, норовя «случайно» обронить в яму, подбрасывали, тонкие лезвия, свистя, рассекали воздух. Наверняка и расправлялись они с добычей так же жестко и бесчеловечно, как выглядели.       Тот, что уже успел умять лицо, некогда принадлежавшее Лоре, нетерпеливо поскрипывал кривыми острыми зубами, а глаза сверкали точно у голодного волка. Длинным толстым языком он слизывал ещё свежую кровь с громадного ножа.       — Ну давай, немного осталось! — бодрили твари с поверхности, в трехпалых руках угрожающе переливались лезвия.       Не переставая карабкаться, только теперь Сара стала сомневаться в своём решении. Явно и красочно рисовалась полная живых ощущений картина, где в напряжённые мышцы вонзается ледяное железо, опаляя изнутри. Только теперь разум подметил жуткое уродство истинных ликов дикарей, столпившихся над ямой в ожидании добычи. «Маски» отброшены в сторону, съедены, и глазеют на Сару четыре пары абсолютно безумных, скачущих с места на место глаз. Рожи с распахнутыми ртами перемазаны кровью, жёсткая волосня торчит в разные стороны, выбиваясь из-под шапок. Красных шапок. Красных колпаков. Только теперь Сара поняла, что на голове каждого из существ красуется алый колпак.       Она остановилась, едва удерживая себя дрожащими конечностями, и вперила взгляд распахнутых в загнанной беспомощности глаз в тех, кто поджидает её наверху. Ужас перед подкрадывающейся со спины всепожирающей тьмой схлестнулся с ужасом пред жестокой расправой от рук тех, кто не жалеет никого, кто бы ни забрёл в их владения. Дикие, кровожадные, безжалостные обитатели покинутых крепостей, руин, башен и замков. Огромная тёмно-зелёная книга с мировым фольклором встаёт перед глазами, отматывая воспоминания к главе о Красных колпаках — злобных духах, облюбовавших старые постройки, в стенах которых непременно проливалась кровь, велись бои, приносились жертвы. Порой жертвенная кровь лилась в честь возведения тех самых стен — древняя традиция, очередной безумный пережиток прошлого. Говорилось, будто поселившиеся в сооружениях твари — и есть неупокоенные души некогда убитых людей, призраки, вечно в поисках несуществующего возмездия, хищные и ненасытные.       Мгновенно уловив её колебания, гоблины наверху довольно заулюлюкали, наклоняясь всё ниже, позволяя сполна разглядеть свои уродливые, чайного цвета физиономии.       — Она не совсем уж глупа и безнадёжна! — заявил тот из них, что ранее прикрывался лицом глупой Штефани, заварившей всю эту кашу и возложившей, к тому же, собственную душу к ногам Короля гоблинов, сказ о котором слышала с детства.       — Не безнадёжна, но обречена, — возразил другой, а затем принялся прицокивать языком, подзывая к себе Сару, будто какое-то животное.       Она же уже ощущала, как влажную копну её волос колышет настигающая бездна, сжирая на пути всё. Но взор и мысли оставались прикованными к проклятым красным колпакам, напитанным и ярким: твари эти, лишая кого-то жизни, непременно соберут пролитую кровь, всю до единой капли, оттого-то колпаки их и делаются ярко-алого, бьющего по глазам цвета.       Старая книга гласила, будто существ этих при встрече непременно прогонят молитвы, и Сара, лихорадочно вертя головой от воронки до щерящихся гоблинов, принялась перекрикивать смешки и нарастающий гул словами из Священного писания. Отчаянная надежда ещё теплилась слёзным блеском в её глазах, она клялась, что если будет спасена, то ни единого раза в жизни больше не пропустит воскресную мессу в церкви. Если всё это прекратится, если происходящее обернётся затянувшимся сном, очередным кошмаром. Если всё вернётся на круги своя.       Но Бог не пришёл, не услышал её, не желал даровать спасение. Может, его и нет вовсе. А если и есть, то где угодно, но не в этом месте.       В подтверждение тому людоеды, хватаясь за животы, расхохотались ещё хлеще, сравнивая ни с чем то, во что обычный человек верует и считает своей защитой, даже если живых доказательств тому никаких не существует. Зато Лабиринт жив и реален настолько же, насколько опасен.       — Мне она нравится, — смеясь своим булькающим смехом, сказал гоблин с топором наперевес, обмениваясь с дружками сальными взглядами. — Не всё же нам умерщвлять да умерщвлять, правда? Это может и подождать.              Людоед, не сводя налитых кровью глаз — чёрных, совсем без белка — вывалил наружу длинный серый язык, треплющийся в нетерпении того, что и как сотворит с Обречённой, когда та наконец выберется наружу. Сотворит, прежде чем помочь испустить дух. Пусть Красные колпаки испокон веков от самого истока своего существования и являются воинствующим народцем, не упустят шанс хорошенько себя потешить.       К тому моменту, трясясь и кряхтя от изнеможения и страха, Сара почти выронила из рук последнюю нить надежды на спасение. Это не озеро, из глубин которого того и гляди вынырнет долговласый Водяной, ухватит её своими не знающими протестов руками, чтобы выволочь на сушу. Это не лесная тропа, столкнувшись с измученной незнакомкой на которой можно унести ноги в любую из сторон. Это чёртова узкая, как змеиный лаз, яма, дно которой стёр портал, способный вытрясти из тебя силы, душу и драгоценное время. Что именно ждёт наверху, где в хищной похоти толкают друг друга локтями Красные колпаки, — известно одному Сатане.       Сатане, который, расправившись с брошенной к подножию его трона девчонкой — расправившись в свойственной ему манере, отчего вопли ещё долго сотрясали землю, — теперь с упоением наблюдал за очередной неприятностью, свалившейся на Сару. Шар в его руках мерцал и переливался, насыщенный полным спектром человеческой силы. Каждый отстук сердца девчонки заставлял застоявшуюся в мире подземелий магию злорадно отплясывать, всё же сходя с ума от ожидания последней секунды, за границей которой путешествие Обречённой закончится. Эта магия пробуждала от голодной спячки всё зло, поселившееся здесь с незапамятных времён, каждый его лик и проявление, заставляла кроны деревьев трепетать, землю — исходиться гулом и дрожью, хищников — ронять вязкую слюну и сверкать ввалившимися глазами. Скоро, совсем скоро — знал каждый из них, отсчитывая сердечный бой без пропуска.       Сам же Король гоблинов, бесспорный правленец всех этих тварей, вырвавший свою власть зубами и когтями ещё тогда, когда ни Сары, ни её предков на свете не существовало, — чувствовал себя прекрасно. Откинувшись на спинку трона в полном расслаблении, он мерно поглаживал мягкий загривок лежащего от него по левую руку зверя, похрапывающего в этой тишине. Всем им — каждому подземному существу до последнего — оставалось только ждать, и ждать уже не долго. Если и не вмешиваться в ход последнего путешествия Сары, Лабиринт, тосковавший по ней всё время отсутствия больше всех остальных, — сделает всё сам.       Но ни во что не вмешиваться — никогда не было чертой его характера. Как и любой гоблин, любил Джарет совать свой аккуратный орлиный нос во все дела к ряду, при этом обязательно посеяв там хаос. Однако жуть как не любил Король, когда в его вмешательства лезет кто-то ещё.       Взрыкнув, он выпрямился, когда в шаре показалось то, что любит вторгаться в чужие дела не меньше его самого.       — Элениэль! Распроклятая ведьма! — заорал он, распугав своих подданных.       Сара же не могла взять в толк, что произошло, что заставило кучку кривомордых уродцев в красных от крови колпаках посыпаться в разные стороны, когда откуда-то сверху на головы им налетело, сверкая, что-то белое. Судя по недовольному гомону и грохоту, донёсшимся сверху, людоеды повалились наземь, затем все звуки снаружи стихли.       Не понимая, да и не имея желания разбирать, что произошло, Сара, охваченная вторым дыханием, решила, что иного шанса ей не представится, а потому конечности её заскребли по рыхлому земельному слою с новой силой. Судорожно вдыхая и выдыхая в то время, как живая чёрная бездна дышала ей в спину, она карабкалась по толстому корню с мысленной мольбой о том, лишь бы он не оборвался, отправив её вниз. Вскоре очередной его побег кончился, потерявшись где-то под землёй, и до краёв ямы пришлось дотягиваться самой. Воспалённое последними событиями воображение так и рисовало, как внезапно вынырнувшее из темноты лезвие старой секиры врезается поперек фаланг отчаянно скребущих по траве пальцев, и, лишённая опоры и последней надежды, она летит вниз, в объятия проклятой дыры.       — Чёрт! Чёрт! — ругается Сара, уже высунув голову над землёй, пока ноги всё ещё бились в яме.       У самых краёв яма куда шире, нежели там, внизу, а потому старый способ с упёртыми в стенки ногами уже не спасал. Теперь она, потеряв опору, свободно висела, не падая лишь благодаря скребущим по земле мыскам и хватающимся за всё, до чего достают, пальцам.       Когда подумалось, что неизбежность не обмануть и воронка таки заполучит желаемое, глаза наконец разобрали в полутьме старый сухой побег, некогда вырвавшийся из-под почвы. И в этот раз вездесущие корни раскидистого гордого древа над головой снова выручили её.       Собрав оставшиеся силы в кулак и игнорируя обжигающий лёгкие воздух, который стал теперь хуже густого дыма, она как следует подтянулась и наконец выскочила из ямы.       Времени на то, чтобы переводить дух, не было. И страх того не позволял в свою очередь. Красные колпаки — не то мёртвые, не то без сознания — валялись неподалёку, отчего с души свалился хоть один громоздкий камень. Однако за душой скреб другой страх — страх неизвестности перед чем-то или кем-то, кто совершил это с гоблинами. Взгляд запрыгал по округе в надежде найти или окончательно потерять объяснение тому, что случилось, однако пейзаж с момента, как Сара провалилась в яму, не поменялся. То же множество деревьев, скудный серый луч, льющийся сквозь листву, мшистый ковёр и толстые корневища под ногами, невдалеке так же журчит тоненький речной приток.       Отвязав от пояса свой фонарь и путаясь в своём же дыхании, Сара, отойдя на безопасное расстояние, направила жёлтый луч к яме, из которой выползла минутой ранее: воронка, добравшись до краев, у них же и остановилась, — лишь дребезжал воздух над ней и шумел лёгкий гул.       Затем она осторожно обвела кружочком света кровожадных тварей, решивших, что натянуть на себя срезанные лица мёртвых людей — забавная идея. Впрочем, разве есть толк чему бы то ни было удивляться в Подземном мире? Все они лежали почти неподвижно, только иногда подрагивали конечности, будто пришёлся на их долю неплохой удар. Возможно, так оно и случилось? Что же всё-таки произошло? Бог откликнулся на молитвы?       Откликнулся не Бог. В опровержение тому откуда ни возьмись из темноты снова появилось оно — плывущее по воздуху свечение в форме шара, и свет лампы в его сиянии тут же потерялся. Сара, приложив кулак к груди и унимая сбитое дыхание, вопреки тому, что пришлось пережить каких-то несколько минут назад, вдруг наполнилась чем-то схожим на воодушевление.       — Я знала! Я знала, что мне не мерещилось! — оживилась она и даже сделала смелый шаг к мерцающей сфере. Осознание того, что одна и та же неведомая сила выручила её уже дважды, переполняло изнутри и не давало покоя. Зато давало надежду, за которую в подобной ситуации хотелось цепляться всеми силами. — Пожалуйста, скажи, кто ты? Дай хоть как-то знать, если не можешь говорить!       Парящий в воздухе шар же словно не слышал или не слушал болезненно обжигающих связки слов, вместо того принялся проделывать всё то же самое, что и в первую их встречу в запечатанной иллюзии: свет бесновался, облетал Сару кругом, мягко подталкивал, очевидно, не имея возможности изложить желаемое словами, — пытался заставить идти в обратном направлении, снова к проклятой поляне с Мёртвым озером.       От сияния, собранного в клубок, исходило то же беспокойство, те же ощущения, что и от измождённой незнакомки у дерева. То же самое чувствовалось при воспоминании о крике, велевшем обернуться в озёрной пучине до того, как подоспел Лиэл.       И Сара, пропитавшаяся энергией, дарованной ей отчаянно чего-то добивающимся сиянием, готова была наконец повиноваться, проследовать за лучом, чего бы это в конце концов ни стоило. Чувствовала она себя так, как если бы встретила в бесконечном мире подземелий, пусть и смутно, но как будто бы знакомого человека. Человеком это существо являлось вряд ли, тем не менее, на сердце почему-то укоренилась крепкая вера в него. В неё, если быть точнее. Сара теперь была уверена — это женщина. Или когда-то ею была.       Она кивнула и изготовилась проследовать за сиянием, утягивающим её на тропу, что ведёт к самому началу, но теперь выстроенный маршрут не вызывал сомнений. Странно, глупо, где-то даже страшно, но голову вскружило настолько непомерной благостью, доверием к тому, что происходит, что было уже не до чего. В особенности, не до мыслей о том, что всё здесь может оказаться ловушкой.       Сара было сорвалась с места, очарованная удаляющимся вдоль тёмной лесной тропы свечением, как вдруг почувствовала острую, пронизывающую боль в лодыжке. Разлившийся под кожей огонь возвратил к реальности, Сара закричала, обнаружив, что в ногу её ранил вдруг очнувшийся людоед. Его коричневая, скукоженная, будто старый башмак, морда вынырнула из темноты молниеносно так же, как лезвие ножа рассекло кожу секундой ранее. Красный колпак злобно ощерился, до скрипа сжав кривые зубы под крючковатым длинным носом. Не теряя времени, он хорошенько шарахнул девушку в бок, отчего та, окончательно растеряв равновесие, рухнула наземь в жалком метре от распахнувшей пасть воронки.       Шипя и рыча, гоблин окончательно выпрямился, хоть движение далось ему с трудом, и ухватил вопящую в попытках воспротивиться Сару за рубаху. В следующий же миг оба вновь оказались у края бездны, где голос людоеда вдруг разительно поменялся, сделался чужим и в то же время до жути знакомым.       — Нет ничего отвратительнее твоего скулежа, Уильямс, — процедил он словами Теодора, прежде чем швырнуть извивающееся тело в объятия пустоты.

***

      Какого чёрта ей не достало ума бежать, не оглядываясь, на все четыре, да на сколько угодно сторон после того, что Тед сотворил с Мэрилином — с ангелом на четырёх лапах, не обидившим и муху за все свои годы жизни, оборванные так жестоко. Пропуская школу, семейные ужины и уютные посиделки у телевизора, простые прогулки и ещё более простые, базовые потребности, Сара проводила за закрытой дверью комнаты час за часом, день за днём. Презрение, ненависть к себе, миражи собачьей крови на руках с неотступающей дрожью. Как она смела подпустить этого человека так близко?       Одна вольность за другой, и каждая из них прощалась, сливалась в пустоту, тонула в глазах цвета подмерзшего озера. Она смотрела в них и забывалась, терялась, будто снова её — беспомощную, без защиты, без оружия — бросили среди многокилометровых коридоров с тупиками, поворотами, невидимыми проходами. Будто ничего не изменилось, ничего не случилось с давних пор.       И если раньше выходки Теодора не заходили так далеко, ограничиваясь жестокими высказываниями или попытками принуждения к тому, чего хотелось ему одному, то после случая с Мэрилином — словно спусковой крючок — давление стало расти.       Аккурат после того, как собачья голова расплющилась от удара, мышцы перестали дёргаться, а взгляд затянуло стеклянной крышкой, Теодор, непомерно раздражённый всхлипами отчаяния, не оставил на округлом девичьем лице живого места. Хлестал и хлестал возлюбленную, покуда не выбился из сил, не выпустил на свободу то, из чего состоял. По безумным глазам его было заметно, какое удовольствие доставляют садисту его игрища, благодаря склонности к которым в округе и образовалась дурная слава, венчавшая голову Теодора Бернса. Не укладывался в голове тот факт, что вообще заставило этих двоих образовать союз, ведь жертвами Теда обыкновенно становились девочки из не то чтобы благополучной среды — особы со сложной судьбой, лёгкая добыча.       Тогда же, невдалеке от свежей лужи крови, он и попытался впервые Сарой овладеть. Его «тонких» намёков девушка не понимала и делала это достаточно долго, чтобы начать на то злиться. Он знал, что в итоге получит желаемое, получит в том виде, в котором захочет. Ей некуда деться.       Однако и в тот вечер ничего не вышло. Сара превратилась в скулящий, хрипящий комок, развалившийся у стены, и делать с ней что-либо ещё стало попросту неинтересно. Тед удалился, хорошенько шарахнув ту на последок.       После его ухода — каждый раз, — когда случалось нечто плохое, нечто ужасное или просто неприятное, душа снова и снова истекала кровью. От страха, от непонимания самой себя, от огромной, ничем не прикрытой бреши одиночества. Возможно, только оно и толкало в спину, когда угораздило связаться с бездушной тварью в облике человека? Забытая, отверженная, никому не нужная душа всегда охотно летит на свет, пусть даже он сожжёт её дотла.       А возможно и другое:       Быть может, связь с Теодором потому и состоялась, потому что на фоне кошмаров, созданных его руками, меркло всё, что случилось в Лабиринте. И без того отдалившееся от реальности, оно уже не казалось таким значимым и весомым. Земное зло казалось страшнее потустороннего, человек стал опаснее гоблина. Во всяком случае, возникла вера в эту истину.       В какой-то момент времени первые тринадцать часов, проведённых во владениях Короля гоблинов, стали даже забываться, пустеть, делались прозрачными. И тогда, словно в противоречие, явились сны, кошмары, убеждающие в обратном. Чёрная комнатна, распахнутое кем-то окно, ожившие тени и ощущения чужого взгляда меж лопаток... Чем же заканчивался ночной кошмар?       Странно и глупо, противоестественно. Убегая от реальности, девочка Сара обращалась к старой книге со сказками. Спасаясь от сказок, она искала и находила кошмары в реальности и уже не понимала, за какой гранью ощущает себя хуже.       Падая, сжимая в руках лампу, будто последнее спасение, в раззявленную пасть чёрной бездны, где нет ни времени, ни пространства, а «потому она крадёт чужие», Сара успела расслышать только одно — уже хорошо знакомый женский голос, что звучал под водой. Звонкий и беспокойный.       — Проснись, Сара, проснись! Тебе нужно очнуться, пока ещё не поздно!       Она только услышала это, но никак не осознала. Уши словно набило ватой, глаза покрыли непроницаемой чёрной тканью, а язык прирос к нёбу. Ничего не волновало её в этом бесконечном, мёртвом вакууме. Ни то, за какую цифру перевалила стрелка на часах, ни то, куда она в конечном итоге приземлится, ни одна загадка этого мира. Тело несло вниз, несло беспощадно, но рефлексы молчали, страхи поели сами себя. Ни звука, ни свиста, ни шороха. Пусть это продолжается, сколько угодно длится. Так будет лучше.

***

      Она часто ощущала присутствие Короля.       — Тогда чего ради ты припёрлась сюда, Уильямс? — довлел над ней гневно возбуждённый Тед.       Ощущала, как ощущается человеком присутствие любой нечистой силы.       — Чего ради бегаешь за мной хуже твоей псины?       Не верила, что такое возможно, но ярко чувствовала его немое наблюдение.       — Правда, псина твоя уже не бегает, — продолжал, прикладываясь к горлышку бутылки.       Но взгляд, перебирающий позвонки, запах омытого дождём леса, которому нет места в пропитанной табачным и алкогольным духом комнате, загробный, потусторонний холод, что замечал и Тед, и все остальные отсталые идиоты, собравшиеся в его доме, — всё это только подтверждало мысли, ютившиеся на задворках сознания.       На самом-то деле Сара явилась в дом, оставленный Теодору родителями на выходные ввиду своего отсутствия, лишь потому, что тот грозился выдать старшим Уильямсам место захоронения бедняги Мэрилина. Разумеется, места этого он не знал, а вот у Сары, и без того пережившей достаточно потрясений, были сомнения на этот счёт.       Явиться в дом, полный парней и ничего не соображающих от количества выпитого девиц — огромнейшая ошибка из тех, которые только можно вообразить. Соседи уже давно успели привыкнуть в шуму, гудящему на территории не самой ответственной семьи Бернс, и не собирались на него реагировать и на этот раз.       Предчувствие последствий опрометчивого решения настигло Сару только тогда, когда за спиной захлопнулась входная дверь, и полдюжины ненасытных верзил обступили её кругом. Тут же спало с плеч всё то состояние, накрывшее её после трагедии, улетучился туман, не позволяющий прежде различить перед собой опасность, слух и зрение обострились, в венах звенела кровь. Неизменным оставалось лишь одно молчаливое ощущение — ощущение чужого, чужого этому миру присутствия.       — Так и будешь стоять, как дура? — Тед, и без того вне трезвого сознания, отхлебнул из бутылки. — Опусти свою задницу сюда. Давай же, присаживайся!       Второй рукой, держащей тлеющую сигарету, Теодор рванул Сару к себе. Потеряв равновесие, она обожглась о край сигареты, коротко взвизгнув. Парень же находил это очень забавным.       — Пей, — потребовал он, тихо посмеиваясь.       — Мне нужно домой.       Снова задрожав, снова с головой окунаясь в то, что, казалось, отдалилось от неё за ширмой горести от смерти Мэрилина, повлажневшими глазами изучала не выражающий никаких чувств, взгляд абсолютного психопата перед собой. По затылку скользнул холодок, навеяв мысль о том, что даже у Короля гоблинов глаза казались живее и человечнее. Тогда эта мысль, несмотря на свою правдивость, показалась чужой, навязанной кем-то. Хотя Сара уже мало разбирала, где реальность, а где навязанное ей забытье наяву.       — Пей, Сара, — продолжал Тед, окружённый пристальным, полыхающим вниманием интересом своих недалёких, но опасных дружков. — Тебе силы понадобятся.       После этих слов выдержка её лопнула. Всхлипнув, она отвернулась. От Теда, от своих мыслей, от неоспоримого знания того, к чему ведут эти разговоры. К тому вело всё, что случилось между ними за полгода отношений. Он знал это. Она знала это, но продолжала стоять на прежнем месте, будто на минном поле без права на спасение.       — Ну вот, опять слёзы, — укоризненно поцокал он языком, и, казалось, потянулся к пепельнице, но вдруг затушил окурок о подпрыгивающее вместе со всхлипами девичье плечо.       Хохот парней и девиц с вскружённым сознанием накрыл собой звонкий, дерущий болезненный вскрик. Сара зашипела, упала на пол, держась за обожжённое плечо. Она жалась к стене, словно загнанная в угол собачонка. Слёзы застилали обзор, превратив всех присутствующих в пугающие смазанные силуэты, искажали их фигуры до уродливой неузнаваемости.       «Впусти меня, — послышался шёпот Короля, и слышался так чётко, что заглушал издевательский хохот.»       Она замерла, обратившись в слух, но издали доносились лишь приглушённые стоны сношающейся на верхнем этаже парочки и убавленная на минимум музыка.       Нутро закипело, душа кричала и билась в своей клетке, пожелав снова услышать хоть одно его слово, которое теперь вдруг стало казаться спасительным, как последняя ниточка из параллельной реальности, где не было ни Теда, ни безразличия семьи, ни школы, в которой все от неё отвернулись почти сразу после возвращения из проклятого Лабиринта, будто таким образом Король гоблинов или же сама жизнь доказывали, что в том мире, возвратиться в который Сара так стремилась, — осталось мало светлого.       — Да ладно выть тебе, — раздражённо бросил Теодор, указывая кивком на лестницу. — Идём. Тесно тут стало.       Сара протестующе мотала головой, вжимая себя в стену. Путь к входной двери преграждают амбалы из спортивной команды колледжа, в котором числился Тед — все как один сошедшие с ума жертвы пубертатного периода и клокочущих в венах гормонов. Позвонить, чтобы обратиться за помощью возможности не подвернётся. Никто не знает, куда и зачем отправилась Сара. Никто не найдёт её. Никто не услышит.       «Впусти, Сара...»       Устав ждать, Тед двинулся к своей жертве сам с выражением лица, не предвещающим ничего хорошего.       «Давай, возрази, Уильямс, — буквально давал Теодор понять беззвучно, — и посмотришь, что будет.»       Она услышала это, услышала физически, как слышала и настойчивый шёпот, просящий впустить его. В лодыжке, подтверждая созревшее осознание, волной разлилась боль.       «Оступись снова, и ты увидишь, что будет», — заявил Король, когда она, в сердцах, влепила ему пощёчину.       Тут-то взор и стал прозревать. Всё это — иллюзия, снова издёвки Короля! За каждым словом слышны его смешки, за каждым действием он прячется. Она вновь позволила себя одурачить.       Гнев кипел и клокотал во вскидывающейся груди, когда подставной Теодор подобрался почти вплотную. Лёгкие болезненно сокращались, будто до того момента и не замечали смрада полной табака, алкоголя и похоти тел гостиной. Желудок тоже стал подводить, скрутившись в жгут от напряжения и тяжести воздуха, как если снять противогаз посреди пылающего зарева. Её словно вытянули из прохладного источника и бросили в кипящий котёл.       Где-то в голове ещё бились последние услышанные на краю воронки слова:       «Проснись, Сара, проснись! Тебе нужно очнуться, пока ещё не поздно!»       Очнуться, верно, очнуться! Ей нужно вернуться к реальности!       — Не подходи, — шипит она, порываясь подняться на ноги. Хотелось, чтобы голос получился крепче, но в глотке пересохло так, будто наждачкой прошлись по стенкам.       Презрительное фырканье и всё те же смешки долетают до ушей со всех сторон. Никто не верит в то, во что вдруг поверила она — в то, что выберется целой и невредимой. Вера эта — хлипкая и едва стоящая на ногах, потому что Сару забросило не в тот день, а в выстроенную иллюзию, конец которой определяет лишь хозяин подземных просторов.       Теодор — или то, что им притворяется — осклабливается, хватает Сару за волосы и волочет вверх по лестнице, ступенями пересчитывающей позвонки очертело сопротивляющегося тела. Вслед им устремлены полные сытого злорадства взгляды. Пустые, чёрные, взгляды нечеловеческие. Стоило отвернуться, как сверлить эти глаза стали из-под появившихся из пустоты алых колпаков, а точёные тела молодых парней обернулись низкорослыми, но коренастыми фигурками.       Как и в тот день, давно канувший в прошлое, Сару с силой, будто попавший под руку в гневную минуту неодушевленный предмет, швыряют на кровать. Вскочить, прежде чем сверху обрушится, давя коленями к постели, Тед, — не выходит, и девушка гнётся дугой до хруста костей, до треска ткани, до появления синяков на прижатых дюжей силой местах. Её же всклокоченные чёрные пряди липнут к лицу, лезут в рот, голова машет из стороны в сторону, не веря в то, что очнуться от кошмара не удастся, и всё — усилия, минувшее с того дня время — абсолютно пусто и бесполезно.       — Нет! Нет! Тебя нет! — кричит она самой себе, пытаясь убедить замороченное сознание в том, что оно само в силах развеять наведенную иллюзию.       — Мозгов у тебя нет, — парирует Теодор, торопливо расстегивая ремень.       В ответ на оцарапанный, уже давно оголенный торс он лепит ей звонкую оплеуху, сжимает пульсирующие в панике запястья над головой, и свободной рукой рвёт пуговицы на жакете. Ещё немного — и доберётся, коснётся прежде нетронутого, неприкрытого тела, как...       На мгновение Сара замирает: а тронул ли он её в тот день? Добрался ли до груди? Сорвал бельё? Почему вдруг прошлое смазалось, покрылось толстой мутной плёнкой?       Она не помнит, как выбралась из западни в тот вечер и выбралась ли в действительности. Не помнит пришедшего утра, сменившего страшную ночь, не помнит боли в паху и тянущих ощущений, которых не могло не быть, если... всё и правда случилось.       Взгляд, скользнув за напрягшееся плечо насильника, вдруг вылавливает из царящего за не прикрытой дверью полумрака чьё-то лицо. Нет... Морду? Череп? Пустые глазницы пялятся из тёмной щели, сверля мёртвой пустотой.       Пробирает до костей: пришло понимание — совий череп, венчающий корону Короля гоблинов. Его же взгляд, по-звериному сверкая, глядит спокойно, не обронив ни одной эмоции напоказ.       «Впусти меня, — повторяет он, но тонкие губы не шевелятся. Шёпот звучит в голове. — Только тогда окажешься в безопасности.»       Он искушает её, избивает издёвками, усмехается над горечью вернувшейся к ней сквозь время горечи и животного страха перед человеком, чьи черты — черты, отражающие, казалось, позабытого колдуна — и заманили в эту ловушку, в смертоносную волчью яму.       Руки Теодора ползут к топу, хватаются за него, чтобы сорвать. Сара брыкается, пинает его в челюсть и предпринимает попытку бежать, даже если за дверью в самом деле стоит Король гоблинов.       — Чёртова шлюха! — промычал Тед сквозь прижатую ко рту ладонь, но уже кинулся вслед за Сарой.       Всего через пару удавшихся хромых шагов в висок ей прилетает стеклянная бутылка с остатками пойла, чудом оставив девушку в сознании. За полотном вспышек и чёрных пятен перед глазами она уже не видит и почти не понимает, что к чему. Из памяти вылетела развязка повторяющегося сейчас события, Сара не помнила, сопротивлялась ли, возымели ли сопротивления эффект, к чему всё это привело. Прошлое мешалось с настоящим, будто время взяло да и провалилось туда же, куда и весь здравый смысл, банальное понимание где верх и низ.       Она чувствовала торжествующий над её горем взгляд Короля. Чувствовала, как и всегда, только теперь не могла разобрать — было это чувство оправдано или являлось её выдумкой, дыханием страха из прошлого.       — Нет, пожалуйста! — завопила она как могла, алая струйка из лопнувшей кожи разрисовала лицо.       — Заткнись! Закрой свой чёртов рот! — требовал Теодор, хоть клич её предназначался вовсе не ему.       Сара, заливаясь слезами и кровью, глядела в дверную щель, где темнота ожила, стала силуэтом невозмутимого колдуна. Не Тед измывался над ней сейчас, не он заставил взывать к злу — страх, живой ужас от осознания того, чем продолжится воцарившееся безумие, а что кошмарнее всего — всё это может длиться по кругу раз за разом, пока сердце не встанет или...       «Впусти, Сара.»       Просит её дозволения, совсем как в хижине, стоя за порогом в облике человека. Но если тогда, разрешив нечисти проникнуть в дом, последстием выступила чудовищная гибель всего поселения, то сейчас...       Что случится сейчас?       Ответ колдун таит в своих холодных, будто змеиных глазах, выжидает, распотрошив сознание, как мешок с пылью. До чего ещё доберутся его загребущие руки? Чем воспользуются?       От него веет безразличием. Он готов смотреть за тем, что будет происходить хоть целую вечность — не наскучит. Будет слушать сбивающееся с ритма сердце, считать, сколько тому осталось.       Не дрогнул льдистый взор и тогда, когда во рту у дрожащей девчонки, которая, кажется, вот-вот лишится сознания, оказался ствол ружья Бернса старшего, доступ к которому не ограничивался даже для такого психопата, как Тед. Пригвоздив Сару к стене, он что-то выкрикивал, чего-то требовал, скалился и, очевидно, немало возбуждался, втискивая сталь всё ближе к глотке.       Спустя ещё пару ударов тело Сары перегнули через край кровати, и дрожащие от гнева руки Теодора взялись за плотно сидящие на ней джинсы.       Тогда на несколько секунд, в которые сердце приостановилось, в голове промелькнула мысль:       «А что, если я уже давно мертва? Может, Тед убил меня в тот самый день, и всё это — видения за чертой жизни, мой личный ад? Поэтому после я ничего не помню?»       — Не может быть! Не может! — вдруг затрепыхалась она от ужаса, заставив Теда опешить на мгновение, а Короля — усмехнуться. Какой-то адский огонёк вспыхнул в его глазах, горящих в темноте коридора за дверью. Возможно, он подтвердил её догадку?       Тед почти расправился с туго поддающимся поясом на джинсах.       Джарет, злобно улыбнувшись напоследок, стал отступать, бросая Сару наедине с личным кошмаром, высокий силуэт его поглощал мрак.       Она действительно осталась один на один с тем личным адом, воссозданным иллюзией. Иллюзией, способной покалечить. Наедине с целой вечностью, где воспоминания не умирают, не являются призраками прошлого, а превращаются в чудовищ, в демонов настоящего. Комната, казалось, стала уменьшаться, стены давили, как давило и взгромоздившееся сверху тело, изготовившееся к наслаждению.       Может, Сара и примеряла на мужчин в своём окружении образ Короля, отпечатавшийся когда-то в памяти, всё же чётко знала, где игра должна завершиться, пока черты, которые воспалённая часть сознания так желала отыскать, не сотворили непоправимого.       Она бы приложила все усилия, чтобы этого не случилось.       — Нет, не уходи! Стой! Входи, пожалуйста, входи!       Всё стихло. Пропало. Тьма, ударив по голове, пожрала все пять человеческих чувств.

***

      Тёмная комната, распахнутое окно, живые тени, скачущие по углам, пристальное внимание, сверлящее затылок. Каждый раз в этом сне Сара оставалась немым и бездвижным наблюдателем, и тьма смеялась ей в лицо, потому как в руках её чёрных была неограниченная воля. Воли было больше даже у ветерка, беспрепятственно проникающего через окно, качающего ветки, в шелесте которых терялся гоблинский шёпот. Каждый раз она хотела бежать, но путь преграждала высокая фигура.       Теперь Сара снова оказалась в старой тёмной комнате с открытым окном и живыми тенями по углам — лежала на кровати. Ветер также ласкал кожу, всё ещё горящую от ушибов, а значит, это больше не сон? Да и чему удивляться? В этом месте за рамки выходит всё: прошлое, настоящее, живое и мёртвое, существующее и выдуманное, так почему бы и сну не стать живым?       Тело отяжелело, желая забыться, наплевав на время, на жертвы, что оно несёт, на холод, струящийся с лужайки возле дома, в котором Сары уже давно нет. Ссадины и ранки, покрытые бордовой коркой, пульсировали, и даже это теперь действовало успокаивающе, словно метроном или тихая мелодия.       — Не сон, — шепчет она почти безразлично, устало, будто вот-вот провалится в настоящую дрёму.       — Не сон, — подтверждает колдун, лёжа на боку за её спиной.       Но сердце не сжимает тисками, горло не перехватывает, и ноги не спешат уносить тело прочь. Раз он явился — бежать некуда. К тому же, ничей иной, как её голос, хрипя и дрожа, звал Короля, позволил ему войти, вручил в руки власть. К чему это приведёт? Сейчас это сделалось не особо весомым. Сара просто была рада хоть на время избавиться от преследующих её по пятам призраков, их цепких рук, наносящих увечья, от своих собственных мыслей, от которых нет ни отбоя, ни передышки. От вины, в конце концов.       Лишь только лёгкая дрожь пронзила её изнутри, вторя гипнотическим ноткам голоса за спиной. Он так близко, что ощущается вибрация глубокого грудного тона, его холодный, вторящий ледяной кайме на берегу замёрзшего озера аромат, тихое, словно человеческое дыхание.       В начале своего пути, когда на то оставались силы, была решимость и полное ненависти сердце, Сара непременно вскочила бы с места, оттолкнула его, принялась поливать ядом. Но не сейчас, когда её собственные тайны — то, что считалось неприкосновенным и надёжно зарытым — прошлись по ней диким табуном. Не сейчас, когда претворенная в жизнь грёза снова обволокла и душу, и разум, напомнив об ощущениях, раз за разом переживаемых в старом сне.       — Сколько у меня осталось времени? — тихо слетело с обветренных губ. Не нашлось ни сил, ни желания взглянуть на часы на запястье.       — Чуть больше часа, дитя моё. Но если тебя это утешит, то воронку ты миновала. Всё позади.       От горечи обиды сил только и хватило на то, чтобы прикусить губу и злобно выдохнуть:       — Да пошёл ты.       Звякнули цепи, сетью опоясывающие узкий торс, и ровное дыхание, потревоженное лишь кратким смешком, принялось перебирать волосы на затылке.       — Сама впустила, сама прогоняет. Люди, и правда, не меняются.       Ответом ему послужило пустое молчание, ведь высказаться на этот счёт в действительности было нечем. Не обвинишь в обмане, бесчестии, плутовстве, подмене правил, в использовании не оговоренных деяний. С самого начала колдун предупреждал, спокойно наблюдая за скрученной зельем Сарой, что правил для него в его же мире нет, — только для неё.       — У меня не было выбора.       — Звучит жалко, — фыркнул Король. — Хотя, в чём-то ты права: выбора у тебя, и правда, не стало с тех пор, как сунулась в Лабиринт.       Говорил он прямо, но без агрессии, констатируя неоспоримый, по его мнению, факт. Она — всё так же тихо, слабо, цедя слова из последних резервов.       — Поэтому твои шавки зовут меня Обречённой?       В ответ — многозначительная усмешка:       — Быть может.       Опять наступила тишина, где один — жадно выжидал, зная, что время идёт лишь в его пользу; вторая — пыталась собрать в кучу расползшиеся кто куда мысли, воспоминания, цели и старания. Колотая рана на лодыжке тоже напоминала о себе набирающей обороты пульсацией, да такой крепкой, что млели зубы, совсем как перед болезнью. Сара, и правда, подивилась тому, как по сей час умудрилась не схватить простуду — что с ней только ни творило это проклятое место, пристанище Сатаны, забытый светом Лабиринт. Если и проиграет — ровно как и одержит победу, — непременно помрёт от воспаления лёгких или заражения, полученного трупными водами озера. Вот и зачем тогда волноваться? Для чего вся эта суета?       Но оставалось ещё более часа. Не угоди она в идиотскую яму, непременно добралась бы хоть до чего-то, что указало бы на верное нахождение замка. Или, не очнись тогда отродье в алом колпаке и не вонзи в неё лезвие, возможно, отчаянные попытки неизвестного происхождения светоча тоже к чему-нибудь привели.       — Это жестоко, — вдруг вздохнула Сара горько.       — Как непривычно. Где же каноничное «нечестно»?       — Вот так потрошить чью-то голову. Я... Я думала, придётся бежать и прятаться от чудовищ, а...       — А чудовища оказались ближе, чем казалось, чего ты, разумеется, по своему обыкновению, не замечала? Ты вообще много важного не замечаешь, Сара.       Её голос хрипел, глотка, похоже, всё же слегка распухла от прогулок из холодного леса ко дну озера, и обратно. Во всяком случае, будь то простуда или наплыв обиды на несправедливость, — горло свело, сделалось трудно и больно дышать.       — Ты не имел никакого права, — заикаясь от собственных попыток звучать стойко, бросила Сара, хоть и понимала, как глупо выглядит, жалуясь на то, чего попросила сама. — Почему ты так со мной? Ведь тогда я играла по твоим правилам, победила по твоим правилам. Почему ты просто... — лёгкие вдохнули столько воздуха, сколько могли позволить, — не мог оставить меня в покое?       — Я думал, ты бросила лицедейство, дитя моё, — тихо рассмеялся Джарет. — Но нет. Продолжаешь играть ничего не смыслящую дурочку.       — Я не играю. Что ты со мной сделал?       Подтянув ноги к груди, из неё раздался всхлип. Говоря, Сара имела в виду то, что творится с её разумом, памятью и телом за всё последнее время. Ощущение было такое омерзительное, будто кто-то раскаленным прутом проник в черепную коробку и старательно перемешал содержимое. Не существует больше ничего тайного, скрытого и личного. Душа стала всеобщим достоянием обитателей Подземного мира, и каждая клеточка чувствовала, как жизнь утекает, словно кто-то исполосовал тело десятками порезов — достаточно крупных, чтобы кровь не свернулась, но и так, чтобы процесс проходил как можно медленнее и мучительнее. Это больно, жестоко и унизительно. И да, совершенно нечестно.       Король гоблинов пододвинулся вплотную к изогнувшейся, вздрагивающей от застрявшей в горле горечи спине. Сара, без тайн, без замков на сундуках, где спрятаны призраки прошлого, казалась ему ничтожно маленькой и почти полностью сломленной. Он пустил руку по её талии, приобняв мягко, но настойчиво.       — Я лишь явился на твой зов, — полушепот овеял теплом кожу между ухом и шеей. — Понимаю, ты сейчас на той фазе, где границы времени и пространства стираются, и многого не помнишь, так?       Она подавила в себе желание кивнуть — настолько успокаиюще и назидательно звучал колдовской голос, будто родитель беседовал с дитем, подготавливая того к предстоящим трудностям.       — Но это пройдёт. Зелье туманит твой разум, неизбежность грядущего кружит голову. И то, что было, уже не кажется таким важным. Но оно было, Сара, — тон зазвучал глубже и строже. — А то, что было, просто так не выбросить. Можно, конечно, отрицать, как сейчас ты отрицаешь свой зов. Зов, обращённый к Подземному королевству, к тьме, ко мне.       В голову ей будто вгоняли тонкие лезвия — ночной кошмар с тёмной комнатой занимал свою нишу в сознании, воспроизводя события, не то забытые, не то не доведённые до конца к моменту, когда тело просыпалось. Сара, дёрнувшись от стыда и ужаса, принисенных воспоминаниями, попыталась сбросить с себя жилистую руку. Колдун только крепче вцепился в неё.       — Какая прелесть, — теперь его слова шипели, сочась ядом, маска спокойствия и безразличия слетела. — Встречаться вновь со старательно припрятанным в шкафу скелетом всегда страшно, да, дитя моё?       — Отвяжись! — взревела Сара и затрепыхалась, как крепко привязанное животное, которому вот-вот перережут горло. Она уже знала, что выудил Король из её болеющего сознания, и не желала видеть это что-то. Уж лучше бы он строил препятствия физические, нежели копался в чужих головах.       — Каждый раз, — Джарет вжал её в кровать животом вниз, а сам склонился над отвернутым в сторону лицом. — Каждый раз в своём сне ты была напугана. Боялась, как смерти, но повиновалась не разуму, потому что позволяла мне войти. Ты желала, чтобы я вошёл, ровно как сегодня.       Сара зажмурилась, задыхаясь от новых вспышек в израненной памяти: лишённая света комната, окно и танцующие на ветру занавески, злобные смешки, скачущие тени, высокая фигура за спиной. Вот она врезается в чужую грудь, когда здравая часть сознания велела бежать или хотя бы просто нажать на выключатель, чтобы вся нечисть выскользнула в окно, через которое и проникла. Через которое она впустила их своими руками.       Колдун больше не просит разрешения войти, ведь он уже внутри — стоит так близко, что видит мурашки, собравшиеся на абсолютно прямой от напряжения девичьей спине.       Что-то происходит, и она не понимает, как оказалась в кровати и почему затылком чувствует ритм его дыхания. Утонуло в черноте то, что привело к набирающим силу и наглость касаниям, к расцветшим на плечах синякам, оборванным бретелям и чужому запаху на одежде.       — Ты позволяла войти, Сара. Каждый новый раз.       Бросало её и в жар, и в холод, и в стыд, и в ужас от найденных в закромах памяти кусочков пазла. Смутная грёза всегда обрывалась на одном и том же, и сейчас Король гоблинов в силах вложить ей в голову любое понравившееся ему ответвление сна, но глупо отрицать наличие следов его реального присутствия там, прямо в спальне отчего дома: причудливой формы листья на постели, каких не сыщешь во всём городе, светлые волосы на подушках, следы на теле и искрящаяся серебром паутина. Одному чёрту известно, что он делал с ней, прикрывшись полотном сновидений.       — Это сны! Это идиотские сны! Люди не контролируют себя во снах! Ты ведь приложил руку к этим снам! — стояла она на своём, хотя даже пальцы её, стёртые попытками выбраться из волчьей ямы, вспомнили, с каким тщанием утопали в пепельной копне.       — Ш-ш-ш, дитя моё. Выдохни и прими в себя смирение. Тогда, годами ранее, ты глядела на меня глазами взбалмошного ребёнка, и видела перед собой лишь соперника, очередное препятствие, нарисованное забавной игрой. Теперь же смотришь глазами взрослой девушки. Это нормально, — паучал Джарет, выжидая, на каком слове Сара не выдержит и взорвётся. Свободной рукой он откидывал ей волосы с раскрасневшегося от злобы и отчаяния лица.       — И ты мне говоришь о том, что нормально, а что — нет? Ты, который вырезал целую деревню ради забавы, скормил моих друзей своим свиньям! Ты заткнул мне рот, вытряс начисто мою проклятую голову, незаслуженно отнял большую часть времени испытания, и позволяешь себе, мать твою, читать мне лекции!       В ход пошли толчки, взбрыкивания, попытки выскользнуть, отчаянный рык и, наконец, обессилевший писк — Король с места даже не шелохнулся.       — Я ведь с самого начала предупреждал, что шансов у тебя нет. Это не людская обитель. В Лабиринте каждый за чем-то да охотится. Вот и на твоё драгоценное время хищник нашёлся. Неужто и правда думаешь, будто дело всё в количестве часов?       — Конечно! — Снова попытка вырваться. — Будь дело не во времени, разве охотился бы ты за чужими часами? Стал бы препятствовать? Можешь прикрываться идиотскими воронками сколько душе угодно, мне и без этого всё ясно!       Король гоблинов замолчал, и Сара, не видящая выражения на его лице, следовала за своим гневом и отчаянием, продолжая:       — Не знаю, кто автор всех ваших правил, но явно не ты. Потому что ты — их раб, — злобно выплюнула она, не имея возможности, будучи почти обездвиженной, отыграться иначе. — Немой свидетель хрени, которая творится вокруг, лишь по окончании времени получающий в руки очередную жертву.       Воздух наливался гудящей тишиной и растягивался, как джем. Застланными ненавистью глазами Сара не заметила, и замечать не желала, как нотки озорства в настроении колдуна тускнеют, их затягивает свинцовыми тучами. Он молчал и, кажется, не доносилось больше умиротворенного дыхания. Вес его тела по-прежнему вжимал пыхтящую от разрывающих грудную клетку эмоций Сару в смятую постель, что была иллюзией, такой же, как и вся комната вокруг. Комната детства и юности. Там прошла большая часть её жизни, там она впервые открыла «Лабиринт», там роняла слёзы и там смеялась, там грезила наяву, там Король гоблинов навещал её во снах.       — Вот как, — почти пропел колдун, вмиг изменивший направление ранее задуманного. — Значит, ты считаешь, будто больше времени дарует тебе больше привилегий, возможностей выбраться на поверхность?       Теперь, пропитанная его похолодевшим, многообещающим тоном, Сара стала понимать, что порой, даже, казалось, потеряв всё, стоит держать язык за зубами.       — Отыскать замок, — пробормотала она севшим голосом. — Так ведь условились. Если найду замок, ты выпустишь меня, вернёшь домой.       — Ах да, — с деланой загадочностью ответил Джарет, и неестественная неподвижность его пугала ещё больше, — прости, я и сам запутался. Думал, ты решила путь в Верхний мир найти самостоятельно. Даже прислушиваешься к советам местных жителей, правда, дитя моё?       Горло перехватило. Женщина у дерева. Светящийся шар, указывающий на озеро. Голос под водой. Всё было неспроста, иначе Король не упомянул бы об этом. Не стал бы злиться.       Ускользнувшая надежда хлестнула по сердцу. Неужто, в самом деле, жуткая незнакомка указывала на правду? Вход в мир людей находится в озере? Над ним? Вдали по течению?       Пусть внутри всё заледенело от ужаса, принесенного предчувствием чего-то недоброго, Сара продолжала шипеть:       — Тебе-то что? Ты ведь сам сказал, что я вольна творить что угодно и как угодно в эти тринадцать часов, верно? Но затем, видимо, решил, что половины суток слишком много для твоих старых расшатанных нервов, потому и отполовинил, оставив меня ни с чем.       Джарет многозначительно хмыкнул, показывая, будто всерьёз обдумывает услышанное. На самом деле он уже давно всё для себя решил, но колыхающий воздух людской страх с его неповторимым терпким вкусом на языке заставлял растянуть этот момент на подольше.       — Стало быть, я скуп по-твоему? Скуп настолько, что краду даже чужое время? Несчастные часы и минуты, ты думаешь, они мне нужны?       Король гоблинов быстро поднялся, затем вцепился Саре в локоть так, что едва не застонали кости. Та взвизгнула, и, повинуясь боли, последовала за Джаретом. В темноте, в которой умело ориентировался только он сам, девушка пару раз спотыкалась и натыкалась на мебель когда-то родной комнаты. При каждом новом шаге вспоротая рана на лодыжке протяжно ныла, заставляя хромать, семеня за колдуном в полусогнутом состоянии. Скоро на ней просто не останется живого места.       Он распахнул дверь одним рывком, и не оказалось за открывшимся проёмом ни коридора, ни знакомых стен. Ещё одним рывком Сару вытолкнули наружу. Падая на колени, она даже не успела заметить, где оказалась.       За спиной, где не было больше ни двери, ни комнаты, раздался отстук каблуков по каменному полу.       — Что ж, дитя моё, раз ты считаешь меня виноватым, винишь в воровстве, значит, я, должно быть, и правда, где-то перед тобой согрешил. Не годится. Совсем не годится. Ты дурного мнения о моём мире, и это необходимо исправить. Вспомни, — колдун кружил рядом, точно волк, и голос отскакивая от стен без конца и края, делался ещё глубже, — как ты любила Лабиринт, как ты мечтала.       — Я не верю, не верю, — бормочет Сара, надеясь проснуться в мокрой от пота постели, где всё происходящее окажется сном. Каждой порой и клеточкой она уже понимала, что в очередной раз наступила на мину, и та вот-вот взорвётся.       — Не выйдет, не старайся. Можно долго уходить от реальности в грёзы, можно убегать от себя. Но когда грёзы становятся реальностью, бежать больше некуда.       Он опустился рядом и тихо прошелестел:       — Нет ничего более жестокого, чем мечты, Сара.       И не далеко, и не близко ветер насвистывал свои песни, совершенствуя звучание, меняя ноты, когда проскальзывал в щели и трещины невесть кем и когда возведенных стен и таких же полов, не имеющих над собой ни покрова, ни крыши. Старый, тяжело вздыхающий Лабиринт устрашающе возвышался над некогда одолевшей его душой. Душой человека, что не должен был возвращаться в Подземный мир ни за что и никогда, но так и не сумел его позабыть. Многометровые преграды — совсем не те, что несколько лет назад — давили со всех сторон, где раскинулись, точно кровеносная система невидимого для простых глаз гиганта. Так и казалось, будто Лабиринт — и есть живое, плотоядное существо, ныне изголодавшееся и жаждущее отмщения, потому и глядит сверху вниз так свирепо и ожидая, когда хозяин позволит наброситься на выбранную для того жертву.       Сара, не находя в себе сил встречаться глазами со здешним Королём, сверлила взором облепленное грязными тучами небо, больше напоминающими лохмотья, за которыми прячется поскупившаяся на свой платиновый свет луна. Не хотелось ни видеть, ни слышать, ни осязать больше ничего из того, что дарует колдун, но сквозь пелену, под которой Сара привыкла прятаться каждый раз, когда на голову сыпались беды, донёсся, заставляя обратить на себя внимание, глухой и тяжёлый часовой ход.       Секунда, вторая, ещё одна, и каждая била по мозгам отбойным молотком.       Сара повернула голову и увидела циферблат, живущий своей размеренной жизнью в слоях одной из стен, где, однако, ходу стрелок совсем ничего не препятствовало.       Менее часа. На всё про всё оставалось менее часа, и девушка горько вздохнула. Должно быть, Король смакует очередную издёвку, решив тыкать девушку носом в каждую из оставшихся минут.       Он, будто услышав чужие мысли, поднялся на ноги и спокойно подошёл к вросшим в камень часам.       — Я покажу тебе, что дело не во времени, а в тебе, — заявил колдун, легонько коснувшись циферблата длинными пальцами, всегда скрытыми кожей перчаток.       И в следующий же миг земля содрогнулась под их ногами, застонала, вынуждая терять равновесие. Лишь только Король гоблинов остался стоять неподвижно и не меняясь в лице, полном ужаленной гордости со сладкой примесью удовольствия. Сара же не знала, за что хвататься, но даже распластавшись на холодном камне, тело её ходило ходуном и подпрыгивало от каждого подземного толчка. Лабиринт дрожал и терял очертания, в ушах отдавался грохот, будто огромные плиты двигали с места на место какой-то невообразимой силой.       Но затем всё остановилось. Ночное небо над головой выровнялось, вновь покрыв Подземный мир тусклым одеялом с редкими просветами, ветер продолжил свистеть где-то высоко над головами, земля успокоилась и замолкла. Сара — истрёпанная, вымазанная засохшей кровью, с подрезанной лодыжкой — поспешила отыскать в восстановившемся пространстве Короля, и нашла на прежнем месте.       — Однажды, на поводу у твоих желаний, я передвинул время, обратив его в будущее. На сей раз, дитя моё, — он указал на застывшие в одном положении стрелки, — дарую тебе целую вечность. Можешь истратить её, исследовав каждую тропинку, заглянув под каждый камень, умоляя любую встречную тварь указать тебе на Замок гоблинов — чего душа пожелает.       Сара, не в полной мере осознавая услышанное, отодвинула рукав черной рубашки: часы на запястье, подаренные Водяным, тоже остановились. Остановилось на несколько мгновений и её сердце. Замерший ход времени означал не только то, что в освобождённом от него пространстве теперь можно бродить столько, сколько вздумается, но ещё и то, что новый день никогда не наступит, не придёт утро, не взойдёт солнце. Сара остаётся запечатанной в замершем часе, в засвидетельствовавшей его ночи, остаётся скитаться под её покровом в громадном каменном Лабиринте. И душу вдруг охватывает чувство, будто всё это — отбросив противоестественность и нескладность — ещё хуже, нежели оговоренные тринадцать часов. Это западня. Собственные слова и мысли обернулись против неё. Замок гоблинов может находиться в сотнях километров отсюда, но почему раньше это ощущение совсем не тревожило, будто замок на самом деле возвышался неподалеку, но сейчас...       Былая, даже самая малейшая уверенность парадоксальным образом улетучилась. У предыдущего расклада хотя бы было, возможно, жестокое, но логическое завершение, был победитель, а что теперь? Теперь — седой ужас перед тем, что колдун, так или иначе, присвоил себе её душу. Пусть она бродит в ночи, как неприкаянная, пусть рыщет. Как же ей теперь жаловаться на нехватку времени и временные провалы?       Произошедшее в очередной раз заставило Сару съёжиться оттого, насколько безумен, радикален и скор на расправу подземный Король. Он действительно творит всё, что вздумается, и рамки ему дозволенного — явно куда шире, чем думалось. Остановив время, он ещё раз продемонстрировал непоколебимость собственной уверенности в том, что долго в безвременье девчонка не протянет, не вынесет поисков, которые могут затянуться на недели и месяца, не выстоит пред натиском обитателей Лабиринта. Она просто приползёт к его ногам, скуля и повизгивая от истощения.       Джарет рассёк ночь острым крылом седой сипухи, вернув Саре её время. И оброненную в чёрной воронке лампу.       — Увидимся в замке, дитя моё.