Куда приводят мечты

Глава X

Не суйся в омут

      Он ушёл. Оставил лампу и взмахнул крылом, улетая прочь. Оставил её совсем одну в ночи, которая не кончится, пока замок не будет найден. Оставил наедине со смертью, что уже унесла несколько молодых душ и теперь охотится за единственной выжившей.       Тело ломит и пробирает дрожью, в очередной раз напоминая о том, что ресурсы не бездонны, и скоро моральное и физическое истощение достигнет точки, за которой не останется сил даже на то, чтобы просто встать с места, с этого проклятого, холодного каменного пола. Холод шёл и от стен, глядящих на Сару с такой высоты, что мысль о том, чтобы на неё взобраться и осмотреться, отпала мгновенно. К тому же, стены не имели ни выступов, ни выемок, что можно было бы использовать при подъёме. Абсолютно плоская отвесная поверхность, обрывающаяся лишь там, где виднелся новый поворот или беспрепятственно гуляли холодные порывы.       С пульсирующим свечением старой масляной лампы время от времени соревновалась холодная круглобокая луна, иногда выглядывая из-за ватных туч. Царила бы здесь полная тишь, не будь растянутого насвистывания ветра высоко над головой. Только он один знал и видел, куда приведёт брошенную на произвол судьбы девушку любая из дорог в этой безмолвной ночи. Только он один знал и видел, в каком направлении скрылась белая сова, какое расстояние преодолела, прежде чем добралась до замка гоблинов и сбросила там птичий облик со своих крыл.       Сара ещё раз взглянула на своё запястье, будто не верила, что безумный Король в самом деле сотворил то, что сотворил. Голова теперь соображала ещё хуже, перегруженная болезненными сигналами тела и спутанными мыслями о том, что было, есть и будет.       А что было? Было то, что колдун подтвердил ненавистные догадки о вышедших за свои рамки снов. Подтвердил и наглым образом доказал свою причастность к этому. Он являлся по ночам, проникал в голову, отравляя собой всё, до чего дотягивался. Проводил с ней эти ночи, шептал лживые речи, прикасался, ласкал, грубо стискивал. Наутро половина «сновидения» бесследно пропадала, оставались лишь обрывки пережитых чувств, следы от жестоких рук на коже, признаки присутствия, и всё это сводило с ума, заставляло усомниться в здравии рассудка и ещё больше заплутать и закрыться в себе.       Лицо у Сары вспыхнуло. Неужели правда? Даже так, убедившись во всём лично, вдоволь наевшись вернувшимися воспоминаниями, хотелось отрицать и находить иные тому объяснения. Как же так? Король проводил с ней ночи, но ни разу, ни в одно утро на постели не обнаружилось кровавых пятен, в паху не ныло. Не чувствовала она в себе изменений и сейчас, значит, ни Теодор, ни Джарет не овладевали желаемым?       Тут же, поднимаясь на ноги, она отругала себя за ход мыслей, которым следовало бы трудиться в поисках дельных идей в совершенно ином направлении. Циферблат остановлен, но теперь на истечении не спешащее время, а возможности её собственного тела, потерявшего к тому моменту большую часть резервов, восполнение которых было просто-напросто невозможно. Желудок уже не просил пищи, как раньше, а просто болезненно пульсировал, вторя раскалывающейся голове. Чем дольше Сара находилась в Подземье, тем сильнее вспыхивала головная боль, усиливающаяся каждый раз, стоило предпринять очередную попытку выудить из вдруг превратившейся в решето памяти. Ко всему прочему, иллюзии то были или нет, — полученные раны ощущались более чем реально. И совсем неудивительно, что после удара тяжёлой стеклянной бутылкой голова гудела. В сравнении с этим об унизительных пощёчинах даже не вспоминалось.       Наступать на подрезанную ногу удавалось с большой натугой, тем не менее, Сара заставила себя заковылять вдоль стены, в узких щелях которой гулял воздух, иногда дотягиваясь до бледного лица и волос, кое-где сбившихся в кровавый колтун. Лучше уж так. Лучше она свалится без сил на распутье дорог, будет изъедена червями и время от времени пролетающими над каменным лабиринтом птицами, пусть так. Пусть подарит бесстрастному безвременью свои последние часы, минуты и вздохи, лишь бы не попадаться больше в лапы жестокой твари, королю этих мест.       Наверное, думать в подобном ключе было скорее глупо, чем самоотверженно, ведь если копнуть поглубже, то осознание того, что Джарет не даст ей умереть вот так просто, больно резанёт по сердцу. Так и случилось. Сара знала это и помнила, но также словила себя на короткой мысли, что смерти теперь желает больше всего остального.       Опираясь на каменную поверхность, она медленно близилась к первой развилке, и чем ближе та становилась, тем тревожнее и тяжелее делалось на сердце. Завывания ветров над головой, сдобренных пойманными по пути запахами горной почвы и свежести, застоявшейся воды и взмокшей древесины, заглушали и притупляли любые иные звуки. Даже собственные шоркающие шаги Сара порой различала через раз, путаясь ещё и в стуке крови по вискам.       Она шла и горестно всхлипывала, но не от осевшего на темени обманчивого предчувствия, будто за тёмным углом кто-то поджидает: слёзы лились от поршивой обиды, на сей раз самостоятельно выуженной из прошлого. Вспомнился эпизод вечера, в который Теодор окончательно вышел из себя и, избив свою пассию, наконец прибегнул к решительным действиям. Нет, к счастью или несчастью из памяти не всплыло чётких подтверждений, случилась ли близость между ними. Не вышло вспомнить и того, как вообще удалось покинуть дом, к которому дева в здравом уме не приблизится и на десять метров. Выползло из памяти нечто куда более болезненное, нежели простые оплеухи и рассечённая от тупых ударов кожа.       Сара тогда сидела за столом в пустой и полутёмной кухне, когда за окнами уже царила непроглядная тьма. Освещалась комната одним единственным настольным светильником, при мягком тёплом свете которого та часто занималась, и каждый раз на кухне. Отчего-то там ей всегда лучше и чище думалось, потому по вечерам Сара, дождавшись, когда домочадцы переместятся в другую часть дома, приносила из спальни излюбленную настольную лампу, необходимые для занятий материалы и спокойно приступала к заданному на дом.       — Испортишь зрение, — иногда в такие дни подмечала Ирэн, вернувшись в кухню за чашкой чая или стаканом молока для Тоби.       В остальном вечера пролетали в безмолвии и полной отстранённости. Всё это стало обыденностью, рутиной, неизменной частью, вросшей в личность, не сумевшую сформироваться правильно и окончательно по вине свалившихся на голову событий.       Весь тот вечер отец посвятил долгожданному младшему сыну, о рождении которого мечтал ещё до появления Сары на свет. Конечно, никто не упомянал об огорчении, узнав, что первенцем стал не мальчик, а девочка, напротив: мистер Уильямс изо всех сил старался строить вид, будто всё прекрасно. Как, впрочем, делали они вместе с Линдой, где она — вплоть до истечения последних сил и терпения играла роль заботливой матери, получающей счастье от всего, что обрела в браке, а он — натягивал маску довольства всем, что имеет, в том числе дочуркой, которая каждым своим взглядом, жестом и словом напоминает мать.       Они с Тоби рассекали по дому, гоняясь друг за другом, бег грохотал по ступеням лестницы, от стен так и отлетал звон восторженного детского смеха. Уильямс выкладывался по полной, развлекая своего младшего, просто в лепёшку разбивался. Выдумывались новые игры, содержимое шкафов раскурочено в поисках вещей, что сгодятся для забав вроде пряток с переодеванием в страшилищ. Кожаные перчатки, шубы, старые пластиковые маски, фрагменты костюмов для Хэллоуина — сойдёт всё, и от подобных ухищрений мальчик, не знавший родительского безразличия, приходил в восторг. Круглые щёчки его разрумянились, он носился от комнаты к комнате в поисках нового убежища, пока где-то неподалёку намеренно искажённый голос отца для более устрашающего эффекта отсчитывал секунды, прежде чем приступить к игрищу.       Дверь кухни была приоткрыта, хотя обычно Сара предпочитала полностью отстраниться от неизменно шумных вечеров за стеной. Делала так, потому что знала, что к ней зайдут только в том случае, если что-то понадобится с кухонных полок или от неё самой. Но севшая на крыши городка ночь уже не была одной из множества предыдущих. Сара, хоть и обложилась учебниками со всех сторон, включила жёлтого свечения лампу, — горела изнутри, металась меж двух огней. Она медленно тлела от своего же безмолвия, страшась признаться отцу в том, что случилось с ней до возвращения домой, признаться во всём, что происходит последние полгода по вине человека, которого следовало сторониться, как хищника. Но что-то подсказывало, будто не будет от этого никакого проку. Как не было толку от сердечных, полных страха признаний в том, что в доме по ночам ощущается чьё-то присутствие; в том, как сильно изматывают выходящие за все рамки кошмары; в том, что дела в школе с некоторых пор идут не очень, не вяжутся и отношения с друзьями, которых в один прекрасный день будто подменили. А может, это она сама, вернувшись из Лабиринта, изменилась так, что ни одна здоровая живая душа больше не желала с ней знаться, чувствуя потусторонний холод? А он есть, Сара знала и чувствовала это.       И между всем этим билось, как оголтелое, одно лишь простое желание: быть услышанной, замеченной, по-человечески и по-отечески понятой. Как в те редкие моменты, когда отец поощрял свою маленькую Сару за высший балл в контрольной работе; когда играл и развлекался с ней точно так же, как теперь делает с Тобиасом; когда мог просто уложить в постель, не отмахиваясь нехваткой времени для прочтения пары страниц тоненькой книжки с рассказами о приключениях.       И тогда, сидя за столом в полутьме, которая раньше полнилась уютом, Сара намеренно не закрыла дверь. Наверное, по той же причине выполнение домашнего задания всегда и проводилось на кухне — чтобы чаще попадаться ему на глаза, чтобы возрастал шанс встретиться с ним один на один, — вовсе не потому, что так было уютнее. Лампу хотелось расположить таким образом, чтобы лучше освещала лицо с рассечённым виском и опухшей губой, свежие синяки на шее, но тут же давили сомнения: увидит и... налетит с обвинениями? Как в тот день, когда чёртова шлюха Мисси, перетрахавшая половину школы и города, вдруг напала на Сару с тумаками и обвинениями в том, что та не должна даже думать о Теодоре. Завязалась настоящая бойня, в результате которой репутация достойной ученицы для Сары была потеряна, а дома ещё влетело от отца. Однако, когда Тед прознал об инциденте... В общем и целом, Мисси провалялась на больничной койке месяца два. И, разумеется, уже тогда следовало навострить уши, и, быть может, стал бы слышен характерный звоночек. Вместо этого Уильямс упивалась мимолётным, но таким тёплым состоянием нужности, желанности и даже какого-то понимания рядом с Тедом, который на самом деле, конечно, действовал исключительно под властью собственничества и ярости, что всегда просыпалась в нём по одному щелчку.       Запыхавшийся от игр, встряхнувших его не самые молодые кости, Роберт вошёл в кухню со счастливой улыбкой до ушей. Лицо блестело от пота, одет в страшное тряпьё, без которого малыш Тоби не признавал призванных хорошенько прощекотать нервы пряток с догонялками. Вымотанными, но бойкими шагами отец прошёл к кувшину с водой, налил себе стакан и утолил жажду, не забыв прихватить для сына горсть сладостей из деревянного шкафа, в котором Ирэн их обычно прячет. Сама она отсутствовала, решив несколько дней погостить у сестрицы и отдохнуть от собственного чада.       Кувшин со стаканами стоял в каком-то метре от Сары, чьё лицо от глаз весьма ненадёжно укрывал лишь спутанный ворох волос. Она не опускала головы, не прикрывалась ладонями или книжкой, не отворачивалась, всё это время находясь в ореоле жёлтого света лампы. Провожала увлечённого играми Роберта от порога до стола, затем до шкафа, и опять до порога. Так он и захлопнул за собой дверь, ни разу на дочь не взглянув, не разглядев в уже искажённом немым плачем лице багровых и синюшных пятен.       Он даже не заметил.       Наверное, глупо, наверное, странно, но сейчас в этих тёмных коридорах витало то же самое чувство. Горящая лампа, пустота и всеобъемлющее ощущение ненужности и покинутости. Король гоблинов оставил её одну в пространстве с застывшим временем, где и секундная стрелка с места не двинется, пока Обречённая не отыщет желаемого. Желаемого, о котором попросила сама. Неважно, если тебя, моя дорогая, волоком затащат в Подземье, неважно. Важно то, о чём ты здесь попросишь, о чём будешь говорить и даже думать.       Как бы сердце ни колотило по рёбрам, а в развилке никого кроме темноты не оказалось, но и её луч лампы разбил, стоило только ступить в проём. Сара остановилась, поджимая ногу, точно подстреленный зверь — лапу, стала думать: свернуть ей вправо или влево? И там, и там — сплошная темень, иногда одарённая светом луны, что на несколько мгновений выглянет из-за туч. Только вот глянув в коридор, что слева, душу такая тоска охватывала, такая пустота, что хотелось выть. На секунду в голове даже промелькнуло предположение: не прячется ли там за очередным поворотом уже хорошо знакомая ей воронка? Конечно, о беге времени беспокоиться теперь незачем, но и первый, и второй раз, распроклятый портал таил в себе нечто похуже любого ночного кошмара. Если это и так, то в шуме ветра не разобрать и гула, с которым раззявленная пасть чёрной бездны, сотканной из самых потаённых человеческих страхов, настигает свою жертву.       Растерев бедро раненной ноги, потому что та то и дело дёргала, Сара, стараясь ступать неслышно, выбрала уходящий вправо коридор и как только ступила пару шагов, услышала запах воды. Манящий страдающего от жажды путника аромат, сплетённый из ноток влажных лесных трав и древесины, что, должно быть, находятся в непосредственной близости от водоёма. Это же заставило и насторожиться: в этой каменной тюрьме, где ничего, кроме раскинувших свои сети стен не видно, здесь может быть растительность? Скорее новая ловушка, чем правда. Король знает, в чём Сара сейчас нуждается больше всего, и, должно быть, измывается над ней таким образом, как мираж над заблудившимся в пустыне.       Но неизвестно, насколько далеко или насколько близко каменный лабиринт расположился в отношении леса, в котором уже довелось побывать, и, возможно, уже за ближайшей стеной зелёная чаща колышется на ветру?       Так или иначе, а выбор не велик. К тому же теперь, когда счёт пошел не на часы с минутами, а на оставшиеся в теле и разуме силы, не стоит медлить. И Сара, подсвечивая себе дорогу лампой, неизменно напоминающей о Водяном и его скромном предложении стать для него невестой, несла себя вперёд, заметно прихрамывая. Вот уж действительно, если на то пошло и сделается совсем плохо, то для неё, потерявшей всё по вине гоблинова Короля, будет уместнее даже супругой некого водного демона стать, нежели желанной игрушкой в руках колдуна, пусть он и ходит по земле. Да, при таком раскладе намного занятнее рассекать озёрные глубины, натыкаясь там на трупы, чем самой стать дохлятиной. А Король гоблинов пусть идёт на...       Она остановилась, за шёпотом ветра расслышав ещё что-то. Впереди к тому времени как раз показался новый поворот, да и луна выплыла из пыльных облачных лоскутков. Это слышались водные всплески, рваные, но почти регулярные, то глухие, то звонкие. Значит, правда, где-то совсем близко источник запаха, полного застоявшейся влаги, и даже ближе, чем слышится.       Сара спрятала за спину свою лампу, чтобы, если там и вправду кто-то есть, не привлекать внимание раньше времени, ведь этот некто может быть опаснее тех, с кем уже не посчастливилось столкнуться. Воображение так и рисовало громадных размеров водных тварей, что уловят чужое присутствие моментально, и среагирует должным их хищному нутру образом. С другой стороны, шумящей может оказаться обычная птица, присевшая на воду утолить голод или жажду, но страх упорно диктовал своё и убеждал, что в Подземном мире, сколько себя ни успокаивай, гораздо более вероятным будет первый вариант.       Правым не стал ни один, ни второй нарисованный сознанием образ: за поворотом, за широким проёмом образовалось большое ответвление, со всех сторон также окружённое стенами той же величины, что предыдущие. Такое уёмистое, что в пространстве легко расположился исходящий лунными бликами пруд. Вокруг того — полные листвы деревья, почти те же, что в лесу или у уже виданного озера с мёртвыми водами; густые кусты и хватающиеся за каменную ограду побеги вьющихся растений. Но первым, за что намертво уцепился усталый, но настороженный взгляд, был не местный образ природы с его странным расположением, а тощая белая фигура, сгорбившаяся над берегом. Свет, падающий с неба, чуть не заставлял ткани белого балахона светиться, поглощая серебряные лучи. Объёмный капюшон скрыл полуопущенную над водой голову, спина с острыми, как штыки, лопатками, то и дело вскидывалась и оседала от усердной работы.       Сара вцепилась в каменный косяк, размышляя, как поступить, но не в силах двинуться, чтобы не привлечь внимание женщины, полоскающей в пруду перепачканную кровью одежду, некогда бывшую белой. Глаза, всё больше привыкающие к ненадёжному свету, обрисовали в серебряной полутьме длинный, выцветший ворох волос призрачной прачки, чей страшный образ был знаком ей ещё из рассказов у костра в кругу собравшихся в лесном походе детей. Кто-то говорил, будто существо это — опасно, кто-то — нет, и всякий описывал по-своему. Сходились на одном: это дух женщины, полощущей в водоёмах вещи тех, кому пророчет неминуемую гибель, в некоторых случаях — одежды уже отдавших Богу свои души.       Бельё ходило по поверхности пруда, вторя движениям сухих тощих рук, выглядывающих из-под балахона, и с плеском воды мешались надрывные женские всхлипы да протяжные стоны, от которых вздрагивала согбенная фигура. Сара прищурилась, пристальнее вглядевшись, отчего оглушённое сердце встало на несколько мгновений: рыдающая над водоёмом женщина стирала вышитое синей лентой, белое праздничное платье, где цвета крови стало куда больше, нежели осталось белого. Платье Лоры, в котором она пробыла всю Вальпургиеву ночь, пока не погибла.       Решившись поскорее уносить ноги, Сара ступила первый шаг вдоль коридора, но тут же, почти ахнув, обнаружила, что проход исчез, сменившись тупиком. Хотелось было выбросить возникшее изумление, шепнув себе под нос отборной брани, но по затылку вдруг поползли мурашки, и всем своим естеством она ощутила, как на неё смотрят. Пустого мутного цвета глаза, глубоко посаженные в узкое худое лицо глядели из-под наброшенного на голову капюшона. Прачка заметила немого наблюдателя, тотчас же оставив своё занятие. Сара тоже уставилась в неподвижное теперь существо, больше всего боясь потерять белую фигуру из виду, а затем, проморгавшись, обнаружить её с распростертыми к собственной шее руками.       — А-а-а, — с довольством ведьмы, обнаружившей в своём пряничном домике угодивших на погибель детей протянула женщина, больше походившая на не так давно расставшуюся с жизнью старуху. Голос у неё был надломанный и скрипучий, и вмиг позабывший о стенаниях, — Обречённая. Не туда ты направилась. Видишь, тупик.       Сара, сжав в кулаке ручку тихо мерцающей лампы, ступила на единственную оставшуюся дорогу, ведущую мимо берега, на котором прачка не сводила с неё, казалось, невидящих рыбьих глаз. В голове только так и метались суматошные мысли и всевозможные варианты исхода событий, а на вид она сама стала бледная, как одеяние существа, с которым пришлось столкнуться.       Похоже, решила она, в землях, что под властью проклятого Джарета, некогда собрались, а возможно так и жили с самого своего появления все твари, которых люди обозвали легендами, приписали к вымыслам и фольклору, об опасности и реальности которых позабыли с течением веков и сменой поколений. Ныне для большинства все они — персонажи фантастических книг и кинематографа, но Саре теперь приходится глядеть в нечеловеческие глаза каждого из них и по-прежнему сомневаться в себе, надеяться, будто всё это — чересчур реалистичный кошмар. Она бы обрадовалась даже коме, в которую предположительно впала, когда они с ребятами, скажем, попали в аварию на горной дороге, что ведёт к деревне. Однако изнывающее от усталости тело и стучащая в ранах кровь спешили разуверить.       Готовая в любой момент использовать хрупкую на вид лампу в качестве защиты, Сара медленно обступала повернувшую к ней голову прачку полукругом, а тело было готово подскочить и нестись прочь от любого треска или шороха. Взгляд, соскользнув с земельного цвета лица тощей, как смерть, женщины, неволей зацепился за запутавшиеся в знакомой синей ленте соцветия. От совсем недавно украшавших праздничные венки, тонких стебельков с цветами теперь веяло смертью. Сейчас они стали ничем большим, как мрачным напоминанием о том, насколько хрупка человеческая жизнь и как легко её растоптать. Послышалось призрачное эхо восторженных голосов, так навсегда и оставшихся у костра, ставшего не защитой для возведших его людей, а приманкой нечистой силе. Следом — последние крики, мольбы и хрипы.       Сара ускорилась, боясь теперь собственных воспоминаний больше, чем существа на берегу.       — И твои одежды сгодятся, — прокаркала прачка, похлопав рукой по груде мокрых вещей. — Давай их сюда.       Голос её то и дело менялся, вмешивая в себя множество оттенков и никак между собой несопоставимых тонов, будто она, имея в своём арсенале целую коллекцию из них, не могла определиться, какой именно использовать. Он то срывался на всхлип, то готов был расхохотаться, то плескался в презрении, то сочувствующе мурлыкал, и всё вместе било по слуху, как звучание неисправной кассеты.       Старуха потянулась к Саре, приоткрыв в ожидании истекшую чёрной слизью пасть. Та пошатнулась.       — Пошла к чёрту и ты тоже, — гневно выпалила Сара, не в силах перестать думать о том, чьи окровавленные одежды прачка полощет и почему. — Гореть вам всем в одном аду.       Ей, когда пред мысленным взором метались, не находя пристанища, образы убитых, было уже безналично, как отреагирует на выпад старуха и что сотворит. Сара пятилась по той же дорожке, окаймляющей пруд и, должно быть, ведущей к новой локации. Не хотелось смотреть на теперь уже осклабившуюся прачку, на чьих мёртвых щеках ещё не застыли слёзы, на то, с каким усердием корпит она над вещами покойных, но и нельзя было упускать её из виду. Только сейчас стало заметно, что белый балахон, белый саван прачки тоже измазан кровью от живота до подола.       — Дай их мне, — не унималась Банши, протягивая свои узловатые пальцы к вожделенной чёрной рубахе. — Отдай и ступай куда хочешь.       Сара вдруг увидела, как жемчужинка в плетениях браслета, почуяв воду, замерцала, отчего унестись отсюда хотелось ещё пуще.       — Тебе и самой легче станет.       — Не дождёшься, — шикнула девушка, ускоряясь. — Я ещё жива. Жива.       Ковыляя прочь так быстро, как позволяла больная нога, она не замечала ни того, как ухмыляющаяся старуха выудила из общей кучи с бельём белое платье, в коем Сара и попала в Лабиринт, в коем, не ведая, нежилась в объятиях Короля под чужой личиной; ни того, как Банши, снова ударяясь в предзнаменующий плачь, тихо затянула песню:

Не плачь, не бейся, — силы береги,

Пока часов тринадцать обрубает бой.

И средь больших дорог ты спасу не ищи.

За мутной, черной гладью отныне, милая, мы свидимся с тобой.

      — Ох, девица, ох, Обречённая, — так и причитала она в пустоту. — В воде смерть свою встретишь. Не ходи в воду, в омут не суйся.       

***

      Сара замерзала. Прохлада с водоёма налетела такая, что чем дальше избитые дорогой ноги несли тело в каменный лабиринт, тем стылее делалась кожа, волоски на руках вздыбились, а зубы постукивали друг о друга. К тому же, от постоянной ходьбы рана вновь закровоточила, пришлось оборвать подол рубахи и перевязать лоскутом лодыжку.       Застегнув все до единой пуговицы, заправив рубашку в джинсы, Сара обняла себя за плечи и шла всё по той же обросшей травой дорожке, и теперь почему-то казалось, будто раньше ответвление это было у́же и меньше. Но по ходу продвижения пруд ширил свои границы, чёрная гладь его терялась в густой темени под деревьями, куда лунный свет проникнуть не осмелился. Прачка осталась где-то далеко позади, за одной из тех стен, что высились над самой водой и основанием своим уходили в глубину. Вода беспрепятственно гуляла сквозь.       Несмотря на пережитое в сон клонило со страшной силой, и Сара била себя по щекам, щипала за руки, лишь бы не провалиться в дрёму, которая в этих стенах непременно станет для неё последней. Хотелось громко рыдать, выплеснуть своё зло на тварей, цинично обозвавших её Обречённой. Все они усмехались, искренне веруя в то, что скоро получат долгожданную жертву и не будет тому больше никаких преград. Но где же у всего этого границы? Остановилось время — ускользнул смысл, и это странное чувство прилипло к душе склизким червем. Всё неправильно, бессмысленно, перевёрнуто вверх тормашками.       Чтобы хоть как-то себя взбодрить, Сара один за другим выуживала из памяти все живущие там мелодии, которые напевала под нос, песни, раньше бросавшие в блаженный жар, стихи и просто невнятные реплики, некогда сорванные с экрана телевизора. Ковыляла тяжело, едва доставало дыхания на любое слетевшее с губ слово, но она шла вперёд и верила, что в принесённых из Верхнего мира таится то, что хоть немного, но придаст ей сил.

      — И день за днём, так ночь пройдёт, случится то, что важно, — задыхалась она, шагая, — и без сомнения — ищущий найдет, пройдя свой путь отва... отважно. Один лишь шаг, но каж-дый день, пусть ма-ленький, но ценный. Один лишь шаг, одна сту... ступень. И ты добьешься цели непременно.       Хотелось повторить строфу, что вполне годна стать негласным гимном путешествия, где на кон водружена сама жизнь, честь и свобода, когда вдруг уже сделавшуюся привычной композицию из шагов, свиста ветра и шёпота листвы дополнил собой новый звук. Она остановилась и напряжённо вслушалась, точно зная, что уловила ничто иное, как лёгкий стеклянный звон, как если бы, к примеру, её масляная лампа, раскачиваясь, билась о какую-нибудь твёрдую поверхность, но та по-прежнему висела на пальцах, почти вплотную прижатая к отчаянно нуждающемуся в тепле телу. Звук повторялся не совсем ритмично, но часто, беспокоя округу звяканьем. Ум тогда сразу посетил короткий эпизод, когда Сара, возвращаясь к большому праздничному костру от лесного озера, услышала доносящийся из чащи переливчатый звон цепей, которые позже обнаружила на одежде Короля. Можно посчитать, что звук этот создан для того, чтобы пророчить беды, однако здесь было что-то иное.       Она напрягла зрение, выхватывая из своенравной ночной темноты силуэты деревьев, высоких стен, спокойную поверхность водоёма, который и заполнял коридоры лабиринта тем самым запахом мокрой травы, древесины и сгнивших водорослей. Услышав его впервые, Сара наивно понадеялась, будто жемчужина, приблизившись к родной стихии, останется в непоколебимом покое, и тогда можно будет утолить жажду. Однако, даже будь оно так, после вида окровавленных вещей в руках стирающей Банши, всякое желание отпадало необратимо.       Наконец, у поросшего густой травой берега, в которой бугрились камни, выдал себя слепящий лунный отблеск и то, что его отражало — бутыль или небольшая банка, не было видно в точности. Стекляшка, барахтаясь меж скромных волн, билась боком о волун, выросший из воды. На него-то и предстояло взобраться, чтобы достать заинтересовавший предмет, ведь другой способ подразумевал собой прямой контакт с водоёмом, под тихой рябью которого может таиться кто и что угодно.       Сара и не рассматривала всерьёз возможность просто пройти мимо, не разузнав, что плавает да позвякивает в этой проклятой тиши, поэтому, нахмурившись, тут же принялась за дело. Откуда-то налетело чувство, будто есть во всём этом какой-то потайной смысл, и, продолжи она дорогу, непременно пожалела бы о своём упущении. Странным образом прибавилось и сил, и духу, будто бросился в кровь адреналин, взяться которому было неоткуда. Сонливость отступала, и деревенеющие конечности оживали. Нечто в подсознании отчаянно силилось убедить в том, что вещи той здесь и вовсе не место.       И вот уже несколько минут спустя, оставив на берегу свою лампу и по нему же добравшись до камня, она, морщась от боли в лодыжке, вскарабкалась на твёрдую вершину, а оттуда уже протянула руку к воде. На поверхности подпрыгивало только заткнутое деревянной пробкой горлышко, но уже стало ясно, что перед ней обыкновенная стеклянная бутылка. Напоминает одну из тех, внутри которых красуется крошечная модель корабля, их коллекционировал отец. Камень оказался довольно скользким и своей твердой поверхностью врезался в кожу, но Сара, пыхтя и скалясь от натуги, таки дотянулась пальцами до горлышка и подхватила бутылку.       Вытянув ёмкость, она застыла в чистом недоумении: та не пуста, а набита сушеными травами да цветами, какими всю ныне погибшую деревню усыпали и увешивали селяне в качестве защиты от нечисти. Праздничные венки, чай, плетёные гирлянды, цветастые пучки — всё делалось из одного и того же набора лесных растений. Среди засохших листьев и стебельков в бутылке прожилками змеились разноцветные ленты, коими также красовался каждый дом, каждая коса, подвязанное ими платьице, всё те же венки, скатерти и даже деревья. И посреди этой странной композиции покоился свёрток бумаги. Какого Дьявола?       Тут же непроглядную поверхность воды рассекло собой чьё-то искажённое злобой лицо, за ним — плечи и утыканные когтями руки. Обнажив тонкие, но неимоверно острые рыбьи зубы, дева с торсом человека и длинным змеиным хвостом впилась Саре в предплечье, тут же окрапив зеркальную водную гладь свежей кровью. Та гортанно завопила, пытаясь подняться на ноги, а чудовище только усерднее тянуло захрустевшую руку к себе, и веки её, из-под которых виднелась ярко-фиолетвая радужка, трепетали от нескрываемого наслаждения. Крик спугнул с деревьев ночных птиц, и луна, как назло, стала заползать за облака, бросая Сару на съедение тьме. Тут же в голове повсплывали бьющие по мозгам эпизоды, видения об утоплении, которое кто-то над ней совершает силой, и руки этого некто такие же холодные и жестокие, какие сжимают её плечо сейчас, какие трогали и тогда, когда Водяной нёс её на поверхность.       В какой-то момент, когда боль от выкручиваемого наизнанку плеча стала невыносимой, Сара, рискуя быть затянутой под воду, использовала вторую руку, которой упиралась в камень, и просунула пальцы меж склизких жабер, что виднелись у хищной девы на бледной синюшной шее. Та завопила пронзительно и звонко, точно умирающая касатка, и разжала челюсти. Схватилась за травмированные человеческими руками жабры, которые Сара постаралась стиснуть покрепче и даже вырвала оттуда бледно-бордовый шматок. Получив волю, Сара уже не чувствовала собственной боли и вдобавок крепко зарядила хищнице по лицу здоровой ногой.       — Сука, — взрыкнула она злобно, — чёртова сука! Ненавижу! Сколько их тут...       Тотчас же обнаружилось, что руки пусты — бутылка канула в омут и пропала с поля зрения, только потревоженная борьбой вода билась о большой камень. Дева тоже исчезла, разрисовав водную гладь кровавой рябью. Сара даже не ощутила сполна победного трепета над отступившей тварью, вместо этого заметалась от одного края камня к другому, надеясь заметить торчащее из воды стеклянное горлышко, но того нигде не было.       — Вот Дьявол! — воскликнула она и хотела с отчаянием треснуть укушенной рукой по валуну, на котором сидела. Следом, конечно, завопила — рывок отдался болевой волной.       Тело затрясло, и дарованная страхом бесчувственность, предназначенная самой природой для выживания в подобные моменты, стремительно отступала, растворяясь вместе со злобой на существо, что посягнуло на человеческую плоть. Небольшая попытка снова двинуть рукой привела к резкой пружинящей боли, одарившей всю округу очередным протяжным криком.       — Вывихнула, — констатировала она сама себе, едва не рыдая, а глаза так и прилипали к чудовищному следу от укуса зубов, острее стилетов.       Невредимой левой рукой, которая сделалась совсем непослушной и ватной, Сара снова ухватилась за подол рубашки, чтобы новым лоскутом перетянуть истекающее ранение. Совсем не думалось о том, как сильно пролитая наземь кровь человека с заключённой в ней силой манит обитателей тёмного Подземного мира, голова буквально пульсировала при виде сорванного с места пласта мяса. В ушах, заглушая всё остальное, стучало перепуганное сердце, перед глазами плыло, не позволив заметить, как из чёрной глубины вылезла ещё одна хищница и потянула чешуйчатые конечности к приманившей её плоти.       Сара было бросилась назад, к берегу, на который следовало вернуться сразу же, как высвободилась из хватки первой девы — теперь она это усвоила, — как вдруг из воды показался второй силуэт, но больше и проворнее в движениях. Ощерившись, отчего стал совсем не похож на себя, Лиэл навис над своей мерроу и угрожающе зашипел. Та дёрнулась, втянула рыжеволосую голову в острые плечи и с испуганным видом скрылась в поросли прибрежных камышей.       Лик у Водяного — до этого вытянувшийся, с горящими янтарным пламенем глазами — быстро принял прежний вид, плавники и сверкающие чешуйки пригладились, когда он ласковым, глубоким своим голосом обратился к Саре:       — Ох, жемчуг, так и хочется тебе в омут кануть. Что же, ходить больше негде, кроме как у воды?       Ответить сразу просто-напросто не доставало воздуха в лёгких. Каждый раз, когда происходящее казалось всё более нереальным, выходило за очередные рамки восприятия, даже если оно донельзя напичкано сказками, всё больше хотелось верить в то, что через несколько секунд трель будильника на прикроватной тумбочке зазвенит от уха до уха и смоет, наконец, мрачные краски Подземья. Но о мире людском, о мире простом, без магии и наделённых ею существ, — теперь оставалось только мечтать, как когда-то мечталось о противоположном.       — Ты..? Боже мой! — приподнявшись на одном локте, выдавила Сара, глотая слегка подгнивший воздух. — Что это за тварь?       Лиэл откинул тяжёлые пряди от лба к макушке, и неестественно правильные черты его лица выступили в вернувшемся лунном свете.       — Моя невеста, — обыденным, лишенным всякого интереса тоном ответил он. — Ну, одна из них.       Просто не найдя, что ответить или как реагировать, Сара замахала шумящей головой и наконец двинулась в сторону суши, бросив:       — Хреновые у вас семейные развлечения.       На самом деле, до этого момента в мысли и не приходило, что Водяной, хозяин здешних озёр со своей властью и причудами, может иметь далеко не одну жену. Ещё и ей самой предлагал пополнить их ряды. Интересно, каков ритуал вступления в брак с... ним?       Лиэл негромко посмеялся и двинулся к берегу вслед за Сарой.       — Прости её. Она не виновата в том, как сильно манит вкус и запах твоей крови.       — Я тоже не виновата. Можно подумать, я здесь по своей воле.       — Ты права, — согласился он, без утайки наслаждаясь её исполненными обидой высказываниями, процеженными сквозь сжатые от боли зубы. — Совсем не по своей воле. Но по-прежнему стоишь на ногах и не сдаёшься. Я восхищён.       Не обращая на хвальбы внимания, она уселась на траву у берега и принялась теперь как следует осматривать полученные ранения, что, если уж мыслить трезво, значительно снижают шансы не то что на выживание, — на простое передвижение в стенах Лабиринта. Тело совсем переставало слушаться: всё дрожало, как от лихорадки, кровью залило всё предплечье, а плечо и вовсе не позволяло полноценно вдохнуть. Сара всхлипывала и сбивчиво лепетала себе под нос всевозможные проклятия, пока целая рука снова принялась за подол рубашки — если такую рану не перетянуть, можно смело ложиться ждать смерти прямо здесь, на месте.       — Так расскажешь, зачем полезла в воду? Совсем ведь не жажду утолить, правда? — он указал глазами на не унимающийся свет жемчужины в браслете.       Сара даже застыла на мгновение, выстроив цепочку из мыслей.       — Там! — палец указал в сторону злосчастного надводного камня. — Прошу тебя... Не мог бы ты поискать там бутылку? Пожалуйста, обыкновенную бутылку, она плавала у камня, пока твоя... невеста, — её передёрнуло, — не вцепилась в меня.       Лиэл приподнял бровь от накаляющегося интереса, и отблески его, как искры в пламени, заплясали в горящих в ночи глазах. Сара же восприняла это неловкое молчание чистым недоумением Водяного от её странной просьбы, и тут же принялась мямлить. А быть может, просто язык не слушался её должным образом.       — Очень прошу тебя. Я бы предложила что-нибудь взамен, но... — она обвела взглядом свой жуткий вид и жалобно воззрилась на Водяного. Ведь раньше он не отказывал в помощи и даже делал это по собственной инициативе, может, повезёт и сейчас?       — Ты можешь.       — Могу?       — Можешь попросить меня об услуге, но только об одной: я могу достать бутылку или подлечить твои раны. Что скажешь?       Со сдержанной, но полной довольства улыбкой он смотрел на неё и видел в потемневших глазах вспышку воспоминания, и оба знали, о чём речь. Сара явно выстроила перед мысленным взором эпизод, когда Лиэл, бесстыдно обжигая кожу своим языком, буквально стирал им ссадины и любые царапины. Не будь её собственная кровь направлена сейчас в другое русло, то непременно залила бы краской мертвенно-бледные щёки. Вместе с тем в громыхающий болезненными импульсами ум вернулась рациональность: бутылка может оказаться бесполезной, напичканной одними травами да лентами, — очередной традицией селян, прежде незамеченной, а избавление от ран буквально спасает жизнь.       Где-то вдалеке, рассекая ветер, пролетел чей-то протяжный, даже печальный вой, заставляя ёжиться и напоминая о том, что путь может длиться дни, а вдруг вообще недели? И в дороге непременно встретятся те, кому раны на и без того измученном человеческом теле — лёгкой и желанной добыче — явно понравятся.       — Гитраш, — пояснил Водяной, когда та вслушалась, и продолжил терпеливо выжидать ответа. Свет луны играл и прыгал на растянувшихся по воде волосах.       — Что я буду должна?       Он слегка сощурился.       — В этом мире ведь ничего не случается просто так, верно? Так чем я стану тебе обязана?       — А разве за былую свою помощь я что-то у тебя требовал? — похолодевшим голосом, и даже оскорблённо ответил Лиэл, смутив девушку переменой в своей, казалось, непоколебимой невозмутимости. — Может, в Подземье и царят известные тебе законы, но в воде, жемчуг мой, правит моё слово и желание. Ты поняла это?       Она даже застыла, позабыв на мгновение о боли оттого, насколько, оказывается, стремительно может поменяться в лице и в тоне озёрный хозяин, очевидно, имеющий свои собственные причуды. Затем отмерла, согласно закивав тому в угоду, лишь бы не передумал и не оставил её истекать кровью на песке, не лишил ещё одного шанса на спасение.       — Да, конечно. Извини, не думала, что обижу тебя.       Тот растянул тонкие губы в удовлетворительной улыбке и очень медленно, точно аллигатор в болотах, двинулся к берегу, неслышно шевеля хвостом.       — Ну? Ты надумала?       — Да. Да, пожалуйста, — огладила вывихнутое плечо, — я не сумею продолжить дорогу в таком виде. Помоги.       Получив согласие, Водяной вдруг скрылся под водой, оставив на поверхности только прожилки лунного света. Было слышно, как волны плещутся у камней, ветер сквозит в кронах, и на мгновение даже можно было решить, будто Лиэл передумал, и теперь не вернётся, оставив «свой жемчуг» в жалобных стенаниях посреди незнакомого берега.       Однако вскоре в мерцающем свете из водоёма показалась сначала бледно-бирюзовая макушка, за ней — два горящих янтарных глаза, изящные линии шеи, поджарый торс и...       Глаза у Сары распахнулись: хозяин подземных вод не стал выползать на берег, шевеля хвостом и помогая себе руками, как прежде, — хвост вовсе исчез, Лиэл ступил на мель на двух длинных, бледных, как он сам, ногах. Наготу очеловечившегося тела прикрыли одни только волосы, и то — причинное место, слепящее взор не хуже танцующей на воде луны, осталось на виду, чего Водяной, похоже, ни капельки не стеснялся. Так он прошагал к самой суше, не отрывая неизменно любопытного взора от окаменевшей девушки, пока та, в свою очередь, силилась прийти в себя. Говориться и делаться в землях Короля гоблинов может всякое, но к такому, видит Бог, она не была готова.       — Предлагаю начать с самого сложного, — буднично произнёс он, опускаясь на песок в такой близости, что обдало подводным холодом и запахом тины. Теперь Сара старалась, что бы ни случилось, не сводить внимания с его хищных вертикальных зрачков, и в то же время не укладывалось в голове, почему она вовсе в который раз доверяется существу его происхождения. — С плеча.       — Ох, — только и слетело с уст, пока воображение поднимало из схронов памяти все сведения о том, как в общем и целом принято вправлять вывихи. Волосы на затылке встают дыбом. Может, раз Водяной порожден магией, то и способы у него иные? Не такие кошмарные.       Но он уже мягко давил ей на ключицу, требуя улечься на спину, а затылок заботливо удерживал когтистой, перепончатой пятернёй.       — Подожди! Как...       — Ш-ш-ш, — перебил Лиэл. — Ты же знаешь, как это бывает.       Его фигура, всё ещё истекающая влагой, нависла над Сарой так, будто вовсе не для исцеления принимал он эту позу, и тогда бурлящее в её крови беспокойство обернулось лёгким забвением. Сердце учащённо билось в своей клетке, где-то в животе появляется дрожь и что-то словно вяжется в узел, делая тело совершенно безвольным и податливым, как в тот миг, когда безымянный светоч выманил её из иллюзии, застлав глаза блаженной пеленой. Лиэл мог бы убить её сейчас — не шелохнется.       Не почувствовалось и того, как холодные мокрые пальцы крепко обвились вокруг предплечья, а уже в другое мгновение адским огнём плечо прожгло насквозь, и что-то оглушительно щёлкнуло под вязью мышц. Бедняжка взвыла не хуже мерроу, жабры которой собственноручно превратила в рвань, и на секунду даже возникло гневное, окрашенное болью предположение: может, так Водяной мстит за невесту?       Нет, глупость. Если и захотел, то навредил бы хуже и куда изощреннее.       — Тише, дорогая, тише, — он прижал её своим весом, чтобы не дёргалась и не вредила себе же. Животом, с которого кверху сползла разодранная рубаха, Сара ощутила холодное касание крепкого пресса, а за ним и члена, однако и на миг отчего-то не верила тому, что существо это пожелает присвоить себе её честь. — Я ведь не говорил, что будет не больно, верно? Но и это позади.       — Чёрт! Это ужасно больно! — всхлипывала ему в плечо, а по щекам таки потянулись солёные дорожки, сколько ни сдерживай.       — Зато теперь всё в порядке. Несколько штрихов и...       Не будь в его до жути идеальных чертах коварства, приглушенного для восприятия неумолимым спокойствием и нечеловеческой грацией, можно было подумать, словно сейчас, застыв с приложенной к измученному девичьему лицу ладонью, Лиэл сделался ею совсем очарованным, оттого и затих. Пальцы повели к виску, одарили влагой линию скулы, узкий коготь очертил невидимую дорожку на щеке. Возможно, в самом деле очарован, пусть и по-своему. Наповал очарованный человек по обыкновению станет потерявшимся, обезоруженным, вручит власть над собой в руки того, кем восхищён, но не существа Лабиринта, нет. Кому-то из них, как, к примеру, Водяному, не чуждо глубокое чувство прекрасного, некий восторг, но он никогда не уподобится человеку — не пойдет на поводу у доступных ему чувств. И пока Сара, окружённая его магией, весь цвет которой заиграл в высеченных от рождения в теле Лиэла узорах, утопала в человеческой слабости, что одновременно является и силой, именуемой чувствами, сам он помышлял о совсем ином.       Он склонил голову, и рассечённый бездушным ударом висок тут же обожгло холодком. Шершавый, как у кота, язык мучительно медленно слизывал с кожи застывшую кровь. Сара сейчас могла только молчать, смиренно прикрыв глаза, ведь сама на то согласилась, однако и нельзя сказать, будто происходящее ей противно. Одно только присутствие хозяина вод дурманило и околдовывало. Не прошла даром и его необоснованная, тем не менее, столь необходимая и приятная добродетель, и здесь, средь безжалостных хищников, на жадной до крови земле той обделённой любовью и вниманием девочке, которой где-то в глубинах души Сара и являлась, хотелось верить в подлинность светлых поступков, хотелось доверять. Это, наверное, ещё одна неисправимая человеческая дурость — порой совершенно неубиваемое стремление искать и ожидать чего-то хорошего. Даже там, где его нет.       Всё то же самое Лиэл проделал и с прочими ранками да царапинами, и даже глубоким порезом на лодыжке: водил языком, иногда гладил пальцами, которые предварительно смочил во рту, при этом сверля Сару таким взором, будто пальцами этими собирался ласкать вовсе не ушибы. Она то поддавалась смущению, а то и вовсе отворачивалась, пытаясь призвать себя к трезвости мысли, однако и первое, и второе, к её радости, всё больше отдаляло от боли. Пыталась сосредоточиться на чём-то более приземлённом, к примеру, — на думах о чудодейственных свойствах слюны этого странного существа с бирюзовой копной длинных и жёстких волос. Лиэл вершил свою помощь медленно, растягивая, будто специально, каждое движение, и любое из них отдавалось в Саре неповторимой реакцией. От её отдачи глаза Водяного делались ещё ярче и увлечённее. Громкие вздохи, тихие стенания, изгибы груди, к чему преградой служил лишь тканевый слой, дрожащие губы — живые, полные буйной крови, вовсе не то, что у его жён с их холодными хищными чертами. И не то, что у него самого.       Так увлекли её эти ощущения, так отстранили от реальности, что не остался в памяти тот момент, когда ряд тонких острых зубов, вошёл в изодранную мерроу плоть, когда кровь, приливая к ране, запульсировала, и только тогда, стоная на грани боли и удовольствия, Сара пришла в себя.       — Лиэл! — взмолилась она, а голос слушался слабо, не привлекая внимание вцепившегося в предплечье Водяного. Сара с ужасом заприметила зрачки в обрамлении живого огня: они сузились вяще прежнего, сделались бездушными, будто разум в услужении одних только жестоких инстинктов. — Остановись, прошу!       Хозяин вод утолял свою кровавую жажду, а боль стягивалась в одну точку и делалась невыносимой. Сара отчаянно забилась под ним, вопя и мысленно проклиная себя за неоправданное доверие. Веки у Водяного опустились, глаза закатилсь от позабытого удовольствия, и отголоски его нашли своё проявление в напрягшейся до предела плоти, что теперь упирается в Сару. Свет в испещривших тело узорах стал таким ярким, что мерцание его легло цветными пятнами на девичью кожу.       Он оторвался от руки внезапно, запрокинув голову в очевидном экстазе. Сара, пользуясь моментом, проползла спиной к ближайшему валуну и застыла, глядя на раскрашенный багрянцем частокол зубов за разомкнутыми губами.       — Не подходи!       Лиэл, содрогнувшись телом от остатков блаженства, тихо рассмеялся. Не могло не забавлять то, с каким ужасом и недоумением переводит она взгляд с его паха, к лицу и обратно.       — Прости мне эту вольность, жемчуг. Я увлёкся.       — Увлёкся?!       — Твоя кровь, не скрою, рассудка лишает, — он невинно пожал плечом, и как-то невидяще, словно глубоко погрузившись в думы, продолжил: — У Джарета губа не дура. Всегда так и было. К тому же, иначе от яда твою рану было бы не избавить.       Сара, не желая больше рисковать, ведь неизвестно, как поведёт себя он через секунду, — вскочила и понеслась прочь, и только тогда обнаружила, что большая рваная рана, оставленная мерроу, всё-таки затянулась.       — Сдвинь стрелки на тринадцать, когда надоест игра! — бросил ей вслед Водяной и ещё на какое-то время, бесстыдно раскинувшись, остался на берегу, разгоняя по телу полученное удовольствие.

***

      Мчалась она от него на всех парах, хотя знала — вряд ли станет преследовать. Стоило слушать разум, а не глупые, окутанные чарами Водяного чувства, и борьба эта длилась столько, сколько Сара себя помнила. Всегда шла туда, где, знала, — добра нет, и шла упорно, на поводу у чувств. Шла к отцу и матери за поддержкой, а находила одни усмешки, упрёки или полную отстранённость, будто она для них — временный гость, о присутствии которого, к тому же, частенько забывают. Бывало, фантазировала Сара, будто — то отец с матерью, то она сама — призраки, и бродят в отведённом им пространстве без упокоения. Уж слишком фальшиво, наигранно ощущалось всё, что их окружало: и брак, неясно, на чём простоявший несколько лет; и родительские взаимоотношения, которые, прежде чем скатиться в постоянные скандальные будни, походили не то на пьесу, не то на соревнование, в котором те доказывали друг другу и обществу, кто лучше справляется со своей ролью в семейной жизни.       Дорога, оставив позади широкое ответвление с просочившимися в него водами Мёртвого озера, вновь сделалась узким каменным коридором в обрамлении высоких стен, и теперь поползла в гору, отчего дыхание скоро сбилось. Сара привалилась к одной из стен и снова, будто что-то могло измениться, уставилась на кружочек наручных часов. Демонстрируют они то же положение стрелок, что замерли и, казалось, тоже чего-то ожидают. Сама себя она понять не могла: не то радостно было от излеченных ран и неисчерпаемого количества времени в запасе, не то до отвращения горестно, не покидало старое чувство — будто обводят вокруг пальца. Гоняют, как грызуна по пластиковым лабиринтам, потешаются над его поведением, ошибками и слепотой. Грызун никогда не покинет отведённых ему стен, его участь предрешена, и неважно, чего и как долго он так упорно ищет. Именно такое чувство по душе и скребло.       Но что же ещё остаётся? Нужно было сразу сдаться на милость змею, которому, в случае дальнейшей непригодности будет скормлен подопытный грызун? Даже если шанс на спасение не больше искры, не следует отворачиваться от него. Внутри ещё теплилась и билась надежда. Вот если бы она ещё не таяла с каждой минутой.       — Ну как твои успехи?       Сара шарахнулась от материализовавшегося за плечом Короля, но его дыхание таки успело обжечь затылок.       — Проклятье! — выдохнула она, схватившись за сердце, которое и без того, казалось, вскоре откажет. — Тебе больше нечем заняться? Король вроде бы, а бродишь в ночи, как полоумный дед от комнаты к комнате.       — Ах, прости, просто отчего-то захотелось в очередной раз напомнить тебе о том, насколько бесполезны все твои усилия. Даже не представляешь, насколько они пусты.       Она раздражённо отмахнулась, словно от ничтожной, назойливой мошки, и зашагала вперёд так бодро, насколько позволяли оставшиеся в организме ресурсы.       — Говори что хочешь, сколько хочешь и как хочешь. Может, раньше я бы и стала тебе противоречить, доказывать что-то с пеной у рта, но не сейчас. Я устала от всех вас, психи, имей вас бес.       И тут же часть каменной дорожки обернулась липкой серой массой, в которой мгновенно увязли ноги, потянув за собой наземь и всё остальное. Сара больно приложилась локтями, зато не рухнула плашмя прямо на рёбра.       — Повернись и говори со мной как подобает, — недовольно потребовал Джарет.       Шипя, она обернулась на собственные ноги, но уже не обнаружила их в вязкой слизи.       Сраный фокусник.       Сара поднялась, оставив на земле свою опрокинувшуюся лампу, и полным злобной досады взглядом упёрлась в колдуна. Тот гордо возвышался над ней, не показывая рук из-под чёрного плаща, глаза эти, точно цвет реки на заметенном снегом севере, светились в темноте, как у любого встреченного здесь хищника. От Джарета, сколько себя помнила Сара с момента их первой встречи, всегда веяло опасностью. Поначалу смутной, размытой, точно капля чернил на воде. Но чем больше времени миновало, чувство это усиливалось, обретало форму, так и давило на грудную клетку, и уже вскоре станешь похожим на оголённый нерв, готовый к любому выпаду с его стороны. И каждый новый выпад будет непохожим на предыдущий.       — Ты устала, это верно. Потому что бьёшься в дверь, которая никогда для тебя не отворится, вот силы и утекают...       — Я чувствую, куда они утекают. Не нужны мне твои разъяснения. Не временем возьмёшь, так силой. Думаешь, совсем я глупа и не вижу, как ты поменялся, стоило мне хоть раз тут споткнуться?       Джарет усмехнулся, и один его здоровый зрачок расширился от чувства предвосхищения, сравнявшись со вторым.       — Думаю, из-за моей победы в прошлом ты был вынужден сесть на зад, ты что-то потерял, верно? Чего-то лишился. Быть может, силы какой-то, вот и ждал момента, когда появится возможность снова затащить меня сюда, чтобы всё восстановить. И вот я здесь. Почти все довольны, зовут меня Обречённой, пускают слюни, смерть пророчат, даже ты похорош...       — О-о, — протянул Король, чуть не хохоча, склонив голову в бок, — как мне лестно, дитя моё, благодарю.       — Я не это имела в виду! — вспыхнула Сара.       — А разве мы все не правы? Отсюда тебе не выбраться, ты обречена. Я твержу это уже давно.       — Ты твердил это и в первую нашу встречу, и что?       — О, Сара, ты далеко не всё знаешь, чтобы задирать сейчас нос.       — Можно я пойду? — раздражённо развела она руки.       — И даже не захочешь узнать, о чём я толкую?       — Себе свои тайны оставь. В конце концов, когда ты хочешь что-то до меня донести, то непременно делаешь это насильно и через боль. Так чего мне стоять да унижаться?       С последними словами под хохот Джарета она снова предприняла попытку отдалиться от него, шагая уверенно и твёрдо. На сей раз удачно: колдун остался на прежнем месте, упиваясь скрытой от её глаз тайной.       — В этом ты права. Что ж, слова твои услышаны, — сказал он, хоть Сара того и не слышала. Да и не требовалось ей этого слышать — всё увидит сама.              А когда она, не справившись со сверлящим изнутри желанием обернуться, поддалась ему, позади уже никого не было. Тогда сама собой грудь испустила содрогнувшийся выдох: немалых усилий стоило такое самообладание перед существом, способным в один щелчок расправиться с человеком самым жестоким способом, к тому же, уже разворошившим её сознание догола. Как назло навязчиво бились мысли и воспоминания о проведённых вместе ночах, об ощущениях, что приносили его руки, о фантазиях настолько реальных, что порой невозможно делалось разобрать, где вымысел, где — сон или, чего доброго, реальность. Знала, что если хоть чуток даст слабину, не сладит с собственными ощущениями, колдун мгновенно учует её позорные колебания, что делалось просто-напросто смертельным грехом на фоне всего случившегося. Он — безжалостная подземная тварь, без единой эмоции наблюдавшая за тем, как гоблины вырезают целую деревню, включая близких ей людей, и как можно после этого замирать перед ним, ощущать пульсацию в животе в ответ на касание?       Где-то и казалось, что это — не её вина, ведь Джарет ворвался в жизнь во всём своём опасном великолепии в самый разгар переходного возраста, когда каждая клеточка тела, каждая частица сознания напряжена до предела. И если уж поселится чей-то образ в молодой горячей голове, особенно, принеся с собой сшибающие привычный уклад будней события, то не отпустит ещё долго.       А о какой тайне он толкует? Должно быть, блефует, пытается вытрясти из души больше сил, которых, ощущает Сара, с каждой секундой остаётся меньше и меньше.       Ну и пусть. Если есть время, то и силы найдутся.       Вместе со всем этим дико хотелось есть, желудок к тому времени, наверное, трижды истёк своим же соком, и уже перестал жалобно урчать. Во рту и глотке появилась пакостная горечь, и в воде сейчас Сара нуждалась больше, нежели в пище. Может, повезёт, и пригодный водоём ещё попадётся по пути, но о здешней еде и её эффекте она помнила слишком хорошо и отчётливо.       Лабиринт змеился дальше, и не пахло больше в его стенах ни тиной, ни сырой прибрежной травой, но чем дальше Сара продвигалась, тем сильнее ветшала каменная коробка, в которой её заперли. Дорога растрескалась, как и стены, и из паутины трещин потянулись бойкие стебельки, обвившись друг вокруг друга и забравшись на самый верх каменных оград. Сварившись в собственных раздумьях и наступающем на пятки бессилии, отзывающемся в дрожащих от усталости ногах и сбитом дыхании, Сара, на самом деле, уже и не особо предполагала, сколько длится её путешествие здесь, в давящем на психику, непробиваемом пространстве. Ровные углы, однообразные повороты, бездушные тупики, ловушки, заставляющие, хочешь того или нет, следовать по маршруту, где на твоём пути коридор вдруг не оборвётся, не исчезнет, хоть и имел продолжение секундой ранее. А кто знает, не взбредёт ли свихнувшемуся Королю взять да и схлопнуть вместе все стены и Сару в них, точно букашку меж книжных страниц? Маловероятно, конечно, ведь он не любитель чего-либо заурядного, но вероятность, учитывая его вспыльчивый, воспалённый рассудок, есть всегда.       Каменная тропа увела влево, пригласив ступить в новую залу, и пламя её озаряющее тотчас же ударило по глазам. Под подошвой чувствовалось, будто что-то мешается. Сара отступила и подняла с земли венок: разнотравье умело сплетено в многопрядные колоски и увито оранжевой лентой.       Билли?