Куда приводят мечты

Глава XI

Три сюрприза для Сары

Зачем же ты жалуешься, что горишь в аду, если сама продолжаешь танцевать с дьяволом, моя дорогая? (с)

      Лабиринт исчез. Вместо каменных стен — хвойные стволы, не лунный луч — пляшущие языки пламени кострища, взамен свисту ветра — возгласы празднующих ночь Вальпурги. Каждый цел, здоров и весел, словно никто и не отходил от огня. Поляна чиста и пышет жизнью, ни капли крови на густом ковре апрельских трав.       Сара стиснула сотворённый руками Билли венок и вгляделась в лица каждого, кто водит шумный хоровод у огня: разрисованные красками, одетые в жуткие маски лица растянуты в улыбках, головы воздевают к небу, воспевают ему хвальбы и просьбы о благословении. Белокурые, рыжие, русые деревенские девицы и юноши, все упиваются охватившим чувством общности, крепкой уверенности в том, что и в этот год Вальпургиева ночь пройдёт для них как прежде. Традиции соблюдены, дань уважения древности отдана, нечисть не станет серчать на людской род, не нападёт, ведь всюду мерцает пламя, сплетены душистые травы, рассыпана соль и поются, подкреплённые этническим боем и трезвоном, песни.       А вот и Штефани, живая Штефани! За ней в цепочке хоровода следует такой же невредимый и ни о чём не подозревающий Джоузи. Оба румяные и вспотевшие от жара, но какие счастливые...       — Неужели он заставит меня пережить всё это снова? — задушенным голосом выдыхает Сара и, теряясь, прислоняется к высокой лиственнице, из-за которой её никто не видит. Да и может ли увидеть? Венок выпадает из рук.       — Только если ты попросишь. — Джарет, вновь подкравшись со спины, кладёт руку ей на вздрогнувшее плечо.       Сара, балансируя на грани между страхом и злостью, уставилась на Короля снизу вверх.       — Что это? Зачем это?       — Хотел показать тебе кое-что.       — А я смотреть не хочу.       — А я и не спрашивал.       Она вернула взгляд к гудящему празднеству и, тяжело и раздражённо вздохнув, потёрла лицо подрагивающей ладонью. Думается, что тело и нервы её никогда уже не придут в норму. Она так и останется живым комком из страхов и пагубных воспоминаний, даже если выберется отсюда, не погибнув.       — Слушать ты меня не захотела, но я считаю своим долгом продемонстрировать, насколько глубоко ты заблуждаешься. Сражаешься за пустоту. Тебе давно пора узнать о некоторых вещах, касающихся твоей жизни.       — Просто дай мне закончить эту игру. Просто позволь, — на грани мольбы шепчет она, стараясь не разреветься от безысходности, пред которой колдун постоянно ставит её на колени.       — Обязательно, Mein Schatz, обязательно. Я покажу тебе эти вещи, а затем ты, если пожелаешь, вернёшься к своим барахтаньям. То есть, поискам.       — Да ты же просто обведёшь меня вокруг пальца, как обычно! Утопишь в очередной иллюзии!       — А разве ранее в какой-то из иллюзий я показал тебе то, чего не было?       Сара умолкла, не зная, чем возразить, и теснее прижалась к лиственнице. В ушах так и звенела кровь, зная, что с минуты на минуту сознание снова швырнут в круговерть боли и живых страхов.       — Теодора не было? Или его деяний? — наседает колдун.       — Иллюзия — это и есть обман. Я больше не хочу в них попадать.       Джарет презрительно фыркнул:       — Ты жила в них всю жизнь. Однако сейчас —никаких фокусов. Только картинка того, что было.       — Я не хочу! — вцепилась она в колючий ствол дерева, готовая сорвать ногти, но не следовать за Королём. Её тело прекрасно запомнило, что предвещает появление Джарета всякий раз, и теперь каждая клеточка отчаянно протестовала, припоминая былое.       Его же эти пустопорожние протесты, казалось, только веселили. Звеня цепями, колдун ухватил её за шиворот и с полной зловещего предвкушения улыбкой потащил по тропинке. По телу его вместе с кровью чёрными волнами плескалась магия, до новой встречи с Сарой едва ли не иссякшая. Король гоблинов слывёт большим любителям устраивать неожиданности, и сейчас пришёл черёд подивить эту бедовую девчонку. Каждый раз эти его непредсказуемые выпады кипятили ей кровь: вот он стоит, весь исполненный покоя, а через миг может броситься на тебя, точно бешеный зверь. Глаза его порой именно такие — звериные.       Не поведя и бровью от яростного сопротивления Обречённой, Джарет остановился у одной из деревенских хижин.       — Какого чёрта?! — всё негодовала Сара, но не могла не оглядываться по сторонам, вспоминая, по какой припорошенной хвоей тропинке следует пойти, чтобы добраться до пруда, а по какой — чтобы оказаться в ногах у самой «Горы троллей». Всё выглядело совсем настоящим.       Джарет не отвечал, лишь многозначительно, с каким-то злобным удовольствием глядел в подсвеченное живым пламенем свеч, что внутри хижины, квадратное окно. Сильнее зубоскалил он только глядя на неё саму. Взгляды схлестнулись в немой минутной битве, где глаза подразумевали и говорили больше слов, которые Сара все до единого проглотила. Он уже нащупал то, что она давно ото всех припрятала, и теперь медленно и болезненно, будто кишки из живого брюха, тянет это наружу.       Подступала, как горечь к горлу, паника.       Он знает. Он, чёрт возьми, всё знает.       — Нет, — бросила она, отворачиваясь, будто слово это имело хоть какой-то вес.       — Что за глупости? Отчего же «нет»? Ты даже не взглянула, дитя моё.       — Я не... — голос спотыкнулся о протестующие чувства и захрипел. — Я не хочу. Верни меня обратно в чёртов Лабиринт!       — Немногим ранее я бы утонул в довольстве, услышав эту фразу, но не сейчас. Иди ко мне, Mein Schatz, такое не каждый день увидишь. Вернее, больше никогда не увидишь, — захохотал он. — Давай, ты же любишь спектакли.       Сара не переставая мотала головой, чувствуя себя ещё хуже, нежели ранее, угодив в воронку. Будто с неё сорвали одежду и распяли на виду у миллионов жадных взоров. Как? Как он это делает? Как добирается до таких глубин чужих мыслей и достаёт запрятанное? Она физически ощущает натянувшуюся между ними нить. Наглые цепкие лапы вытягивали из той ночи то, что даже от самой себя спрятала Сара, упрямо игнорировала и не верила. Не верила, что такое может произойти в том идеальном мире, в который сбежала от прошлого.       Джарет своими безумными, блестящими в нетерпении глазами подтверждал каждую мысль, жадно ловя и поглощая полные безнадёги, стыда и разочарования феромоны, выделяемые её ослабшим человеческим телом. Король гоблинов был хищником до глубины души и получал от этого истинное удовольствие, используя каждую дарованную природой способность по полной. И хищность здесь не в одной только жажде человеческих чувств: он действительно вожделеет втягивать полный кислого запаха — запаха страха — воздух, видеть, как волоски на жертве встают дыбом, тело напрягается и цепенеет, зрачки сужаются. В такие моменты всё естество его словно обретает дикую, первобытную форму.       — Ну же, — голос колдуна опять сделался бархатным, спрятав возбуждение, и тон этот не укладывался в одно русло с болезненно жаждущим взором. Казалось, откажи она ему ещё раз — и улыбка сползёт, он взъярится, и тогда станет по-настоящему плохо.       Король гоблинов протянул руку, и Сара, трясясь и уже глотая слёзы, всё-таки вложила свои холодные пальцы в раскрытую ладонь, принимая неизбежность. Кожа чёрной перчатки тут же сомкнулась, и он потянул заледеневшую теперь уже в немом протесте девушку к себе.       — Мы ведь оба прекрасно знаем обо всём, — замурлыкал колдун у уха, когда расположил Сару у окна прямо перед собой. Даже сквозь ткань рубахи она ощущала касание холодных костей его корсета и делалась ещё более напряжённой. — Почему ты всё время так себя ведёшь? Почему очевидное для тебя — пустой звук? Почему ты предпочитаешь иллюзии, затем ещё и меня в них винишь?       Стоя вплотную у окна, она по-прежнему не поднимала ни головы, ни взгляда, не пропуская, однако, ни единого Джаретова слова. Он молвит вкрадчиво и ласково, будто не порицает вовсе — пытается выудить ответ, чистосердечное признание. Его длинные пальцы, взявшись за подбородок, легко приподняли усталое лицо, заставляя глядеть прямо, туда, где силуэты отбрасывают подрагивающие тени.       Колдун укоризненно цокает языком, комментируя представшее зрелище, и льющаяся из него речь так и сочится издёвкой:       — Вот ведь незадача... Люди во всей красе.       Закусив губу так, что та посинела, Сара делает над собой усилие и наконец вглядывается вглубь мягко освещённой живым огнём комнаты, где по очереди выхватывает из золотого полумрака сработанные из дерева стены, полные охотничьих трофеев и сушёных лесных даров, простецкий стол посередине, выложенный грубым камнем камин и застеленная мехом кровать. На кровати той полусидя и развалился Билли Хартманн, чью шею обхватив руками, скачет покрытая испариной от страсти и старания Лора. В глубоком экстазе она запрокидывает голову, приглушённый поцелуем стон разносится по хижине, груди её, одну из которых сжимает Билл, подбрасывает кверху.       Дыхание перехватывает. С опаляющим, унизительным стыдом вспоминается, с какой отчаянной страстью там, в хижине, где затаилась в роковой вечер, отдавалась она смелым касаниям, крепчающей хватке, пила с уст горячие вздохи, как долго и мучительно этого ждала, искренне поверив в то, что возлюбленный с того самого момента сделается её и только её.       — «Ах, знаешь, Сара, по наступлении темноты я бы хотел получить ещё кое-что — твоё согласие на наш танец», — подливал масла в огонь Король гоблинов, цитируя пустой романтический порыв Билли. Он едва сдерживает возбуждение от надломленного стука сердца окаменевшей Сары.       — Перестань, — сипло просит она и утопает в позоре, в своей ничтожности перед злейшим врагом, в очередной раз распявшим её и обесчестившем. В груди жжёт от обиды, и каждый выдох заметно отнимает сил. Её поглотила безнадёжность, вызванная собственным положением. В современье разум — это твоё последнее безопасное убежище, но и того лишил её Король. Лишил и превратил его в развалины.       — Это тебе следовало перестать. Перестать шоры на глазах носить. Много интересного могла увидеть, а не просто предчувствовать.       Я знаю.       Задыхаясь от стыда и ненависти, Сара толкнула колдуна бедром и зашагала прочь от хижины. По что ей теперь, когда ничего нельзя изменить, смотреть на всё это? Она молчала и бездействовала тогда, когда ещё всё было поправимо, чем же помочь себе сейчас? Молчала и наблюдала, будто тень, которую никто не замечает, как глядел на Лору Билли, которому Сара бездумно уже успела подарить частичку себя, как та сверкает глазами в ответ, поправляет волосы, прямит осанку, как голос её меняется в его присутствии. Как живо они обсуждали удивительно схожие интересы, как вместе исчезали порой на общих сборах. При всём при этом Хартманн и не думал отказываться от своей роли пай-мальчика с чистыми помыслами, которую разыгрывал перед Сарой, зная, в каких она витала облаках. Нравилось ему, с какой застенчивостью девушка отводит глаза при его появлении, хотя минутой ранее сверлила прочих присутствующих тяжёлым взглядом. И Лора, в свою очередь, оставалась рядом, была к ней привязана, помогала и во многом поддерживала Сару, осыпала хвальбами в любом, даже малейшем начинании, в чём та так остро нуждалась, даже если не признавала.       «Если Билли тебе нравится, то всё непременно получится», — подбадривала Лора, безо всякого стеснения глядя подруге, которую называла ближайшей, в глаза. Теперь эти слова, выползая из памяти, били по голове кирпичами.       Похоже, им просто нравились эти пляски на углях, азарт и постоянное чувство деяния нечто запрещённого и неуместного по отношению к подруге. Не имеет это значения, когда ты молодой, — так считала Лора. И какая кому разница, чем ты эту молодость наполнишь?              Сара, тихо себя ненавидя, выбирала оставаться к этому глухой и слепой, безо всякого желания и способности ответить себе на вопросы о том, почему с ней подобное происходит и как от этого избавиться. Она лишь думала и надеялась, плывя по ненадёжному течению, на то, что однажды всё наладится, выправятся её взгляды на мир и людей. Мечтала, как в один прекрасный день произойдёт нечто настолько важное, способное перевернуть старые уклады вверх тормашками. Так, что, оглядываясь на прошлое, тело будет вздрагивать от ужаса, ведь после случившегося фантазийного нечто — необъятный переломный момент, большой взрыв во вселенной, породивший новую жизнь — впереди уж точно будет ждать что-то настолько существенное, что былое померкнет и покажется чепухой.       Дождалась.               — Это не твоё дело. И никакого права у тебя нет тыкать меня в мои промахи и провалы. Верни меня на прежнее место.       Он сверкрул глазами, спрятав в них лунный отсвет.       — Тут ты тоже ошибаешься, дитя. На тебя у меня имеются все права, — отвечает Джарет и медленно шагает к ней, звеня цепями по корсету.       Впадая в бешенство, она утирает слёзы и, выпрямившись, выплёвывает:       — Ты, наверное, не в курсе, но эра палеолита давно позади, поэтому нельзя просто взять и унести понравившуюся самку в пещеру, грозя своей дубиной.       Несколько мгновений между ними витало молчание, только музыка и песнопения ничего пока не подозревающих селян доносились со стороны. Затем Король гоблинов неожиданно расхохотался, даже схватился за живот.       — Как мне это в тебе нравится. Наступи хоть конец света, а твои уста так и будут истекать ядом. За цинизмом так легко спрятаться, правда? Но я не об этом, дитя моё. Идём, у меня всё ещё есть, чем тебя удивить.       — Не пойду.       — Что, желаешь ещё на господина Хартманна и его самку поглядеть?       Сара стиснула заскрипевшие от злости зубы.       — Согласен, зрелище занятное. Тобой, кстати, и поныне в жизнь не претворенное. Интересно, почему Лора оказалась ему интереснее? Весела, красива, высока и, что самое важное, знает цену себе и своей жизни. Даже по твоей голове прошлась ради удовольствия. И ещё никогда бы не дала себя в обиду всяким там Теодорам.       — Умолкни, — шипит она и сжимает кулаки. — Что было, то минуло, и этого мне не вернуть, не исправить. Да, в людях я разбираюсь так же хреново, как в детских сказках. Но это был их выбор, и повлиять на него я не могла.       Сара не знает, почему вообще стоит и оправдывается перед ним, но чувствует острую в этом необходимость, словно держит ответ перед самой собой, пострадавшей от выходок той части сознания, которая существует, не нуждаясь ни в логике, ни в здравом рационализме.       — Какая святость, — усмехнулся он.       — Зачем ты заставляешь меня смотреть на это? Надеешься, что сдамся? Я не пойму, чёрт возьми, уже ничего.       — Ни в коем случае не сдавайся, Mein Schatz. Ведь нам ещё есть на что посмотреть.       — На что... — воздух из неё выскочил от увиденного. — Господи!       Не обращая на неё никакого внимания, Король гоблинов уселся на старый пень и принялся преспокойно, с полуулыбкой на лице перебирать пальцами моток сверкающей под луной серебряной нити, такой тонкой, будто паучья пряжа. Не кричи сейчас Сара от ужаса, непременно подметила бы, что точно такую же паутину обнаруживала на своей постели после снов, в которых её навещал Джарет.       Но она продолжала кричать, надрывать глотку, пока окна старой хижины, ставшей кровом для плотских утех, заполонили чьи-то тени. Ворвавшиеся оголодавшие гоблины не позволили соитию завершиться, оторвав любовников друг от друга раз и навсегда. Сара прижала ладони к разинутому от ужаса рту, ноги приросли к земле, не выходило даже сморгнуть. Заледенев, она стояла и смотрела на то, как хрупкое тело Лоры, её милой подруги, её мнимой опоры, — когтистой ручищей швыряют из одного конца комнаты в противоположный. Слышно, как, ударившись об острый дверной косяк, хрустит позвоночник, и, казалось, конечности безвольно обмякнут, но она ещё жива. Билли вопит, жалкими попытками отбиваясь от монструозного телосложения подземных тварей, его хватают и, влепив пару увесистых ударов, заставляют глядеть на то, как на распластавшуюся на полу Лору взбирается гоблин в алом колпаке.       Саре становится дурно. Снова кислотная желудочная жидкость просится наружу. Неужели в самом деле в ту ночь так и произошло? Это — последнее, что они пережили перед кончиной?       Лора пытается кричать, но исходится только жалобным хрипом, пока изнутри её разрывает несопоставимый с человеческой анатомией, безразмерный орган гоблина. Остальные хохочут, нетерпеливо приплясывают на месте, точат ножи, оседлав стол и стулья. Грозят Хартманну лезвиями, дразнятся.       Когда насытился один, к делу приступил другой, бросая почти безвольное тело в сменную позицию — так, чтобы видеть медленно стекленеющие, навсегда застывающие в ужасе глаза и истекающее кровью лоно.       Поддавшись чувствам, Сара несётся ко входной двери, намереваясь — едва ли подумав — попытаться предотвратить это безумие, но замок оказывается запертым.       Джарет хохотнул, не отрываясь от своей паутины:       — Никак присоединиться захотелось? Любопытный выбор для потери невинности.       Тогда она кинулась к нему, почти физически ощущая, как покидает голову здравый рассудок, и, рухнув у пня, вцепилась в колдуна.       — Хватит! Хватит! — трясёт того за бедро, будто происходящее — не фантомная проекция прошлого, и в хижине истязают ещё живых и существующих людей. — Останови это!       — Ну скажи ещё, будто ты этого не желала.       — Я... Не желала! Ты сумасшедший, Джарет, сумасшедший!       Король гоблинов, взирая на свою жертву сверху вниз, будто безумный император с вышины на несчастного, брошенного на съедение львам, удерживал на лице бесстрастное выражение. Однако глаза по-прежнему мерцали подёрнутым зловещестью восхищением. Её перепуганное, заплаканное лицо, позабывшее о всяком отдыхе и покое, распахнутые в панике веки, напряжённые челюсти и окостеневшая хватка на его бедре, — всё это будоражило много больше даже самой умелой дворцовой фаворитки и её распутных выходок. Он и винил себя и благодарил за то, что заставил время остановиться: с одной стороны, так Сара отдавалась Лабиринту с тройной силой, сама того не подозревая, теряла силы, питала его хищные владения; а с другой, чёрт возьми, отдалился момент, когда она бесповоротно увязнет в Подземье, рухнет без сил в руки колдуна.       И то, и другое, конечно, несло за собой неимоверное удовольствие, однако застывшее время всецело угождало Лабиринту, его возрождение — принесёт удовлетворение самому Королю гоблинов. Во всех известных смыслах. Уж слишком долго по собственной глупости приходится ждать эту деву, а она и не догадывается, насколько глубоко укоренилась их общая история.       — Может и сумасшедший, — продолжает он тянуть время, пока Сара вскакивает и дёргается от каждого нового вопля, доносящегося из хижины, — но мне достаточно лет, чтобы не переживать о таких мелочах.       Сара съёживается, утопая в бессилии, в беспомощности, которая не позволит ей воспрепятствовать воле и жестокости Короля, которой он размахивает как косой, сметая жизни на своём пути.       — Лора, — всхлипывает она, обращаясь к пустоте, — Билли...       — О, как же это похоже на вас, смертных, — оторвавшись на секунду от своей пряжи, покачал головой Джарет. — Вы, люди, сами создаёте себе кошмары. Создаёте, теряетесь в их бесконечности, а затем искренне ужасаетесь, когда время истекает и выход найти уже не удаётся. А я лишь выполняю свою работу, поэтому не надо на меня так смотреть.       Для неё это было последней каплей. Понимая, что все эти зверства происходили в те минуты, когда сама Сара, слепо окрылённая, ждала прихода возлюбленного в другой хижине, а теперь проклятый Король просто сидит и брызжет ядом, усмехается и сыплет издёвками. Ждала, зная, что Билл Хартманн — вовсе не принц, которого она себе вообразила. Он был таким же, как бо́льшая доля его вечно жаждущих чьей-то разгорячённой плоти приятелей. Он подавал знаки внимания любой понравившейся девице, очаровывал зелёной бездной лучезарного взгляда. Но разве можно винить его, совсем молодого человека за выбранный в жизни путь? Сара была вольна отойти в сторону, но в бессчётный раз совершила старую ошибку: предпочла жить в фантазиях. Убегая от сотканных Королём гоблинов иллюзий, она убегала в другие, при этом не провела и дня без мысли о нём. Оттого колдуну делалось вдвойне смешнее.       Сара вскочила и, дыша яростью, снова отвесила бездушному колдуну звонкую пощёчину, куда сильнее первой, в самом начале своего пути. Казалось, будто потратила на удар едва ли не последние силы, а потому ноги почти не держали её. На щеке его проступили две кровавые дорожки, оставленные ногтями.       — Ненавижу тебя, — выдала девушка, теряя свой голос в сомкнувшейся от спазма глотке. Затем сдавил и страх. После — беспощадная рука в чёрной перчатке. Она даже не успела понять, в какой миг колдун оказался рядом и впился пальцами в трахею.       — Я ведь предупреждал не делать подобного, дитя.       

***

      В таком мраке не ясно, умерла ли, потеряла рассудок? Здесь только тьма и, кажется, капли воды одна за другой ударяются о что-то. Ветер бьётся в запахнутое окно, зашторенное так, что ни фонарь, ни свет проезжающего мимо автомобиля не проникнет. Может повезло, и Джарет просто задушил её, а темнота вокруг — то, что заслужила душа? Ни тебе ада, ни рая, ни блаженств, ни мук. Всё равно. Куда важнее то, что нет здесь звона цепей, едва уловимого, но такого знакомого лесного аромата, нет насмешек и проблеска льдистых глаз.       Повинуясь механической памяти, совершенно бессознательно Сара льнёт к краю кровати с пушистым покрывалом, чтобы облегчить усталые плечи, и ноздри тут же щекочет запах стирального порошка, известного ей с самого детства. Он-то и приводит в чувства, густая пелена перед глазами растворяется, и Сара, привыкнув взором к темноте, озирается по сторонам, чтобы убедиться.       Так и есть. Это спальня, её родная комната в отчем доме.       Она поднялась на всё те же трясущиеся ноги, на ощупь проковыляла к прикроватной тумбе с лампой. Дотянулась до шнурка, дёрнула — ничего. Густая темнота даже не шелохнулась. Не оказалось и большого света. При всей сохранившейся силе в уставшем, не видевшем пищи уже Бог знает сколько теле, оставалось лишь, подавляя одышку, повалиться на постель. Сердце ухало как после забега, и каждый удар приливал болью к горлу. Сара ощупала свою шею и убедилась, что бесследно хватка колдуна не прошла.       Больно. Мерзко. Не сон. Не смерть. Я всё ещё здесь. Значит, и он где-то рядом.       — Ну почему же ты остановился? Почему не довёл дело до конца? — хрипит, а самой делается жутко от голоса, который будто бы стал чужим и почти неживым.       Тьма молчит, не отвечает ей. Тьма всегда была лучшим слушателем, самым верным и бесстрастным. Не перебьёт твою речь, не высмеет, не развернётся и не уйдёт в тот миг, когда так нуждаешься хоть в чьём-то присутствии. Имеет плоть этот кто-то или не имеет — всё одно. Дело мрака — слушать и вникать, и там, в тёмной, без единого просвета комнате в конце концов кромешность начнёт оживать. Можно этого и не заметить, заливаясь перед ней слезами в сотый раз, повествуя о своей боли, несправедливости жизни и безразличии родных. Они должны были слушать, они должны были быть рядом и внимать каждой слезинке.       Но рядом с Сарой едва ли кто-то из близких был по-настоящему. Кажется, впервые она открыла для себя прелесть всепонимающей пустоты тёмной комнаты ещё в самом детстве, совсем юным созданием, задолго до того, как впервые отправилась в Лабиринт.       — Мама! Мама! Погляди, это тебе! — говорила маленькая Сара, протягивая матери чудную открытку едва ли не дрожащими от волнения руками. Примет ли хоть сегодня? Может, подхватит на руки, обнимет?       Но раз за разом повторялось одно и то же: полупустой, граничащий с презрением и незнанием, как поступить, взгляд, безразличные фразы и полные нетерпения жесты. В лучшем случае, если позволяло настроение — скупая улыбка, затем она поднимается с места и удаляется, делая вид, будто день полон забот.       На самом-то деле Линда не занималась почти ничем. Ни бытом, ни — поначалу — карьерой, ни дочерью тем более. Бродила по дому с бокалом вина, подолгу сидела на балконе, пуская фигурки приторно-сладкого дыма, много читала, вела беседы сама с собой, да такие живые, будто в самом деле сидит перед ней кто-то и на все реплики отвечает. Она жила в своём мире, под защитным куполом, который придумала и обустроила сама, чтобы спастись от той жизни, к которой её привёл неверный, роковой сделанный выбор — ошибка молодости, мимолётная влюблённость, повлекшая за собой брак.       И тогда Сара обращалась к тьме. В полуночном сумраке, под тиканье часов, под шелест обеспокоенных листьев за окном. Иногда она раскрывала его створки, впуская в спальню немного ночного воздуха и делясь с ним любимой темнотой, в иной раз — предпочитала всё запереть и оставить себе.       Бывало, правда, хоть и очень редко, но находила на Линду противоестественная её натуре нежность к собственному чаду, и порывы такие выливались в непривычные Саре моменты с нежданными материнскими объятиями и поцелуями, тёплыми словами и импульсивными предложениями в кои-то веке заняться тем, что интересовало не саму Линду, а её чадо. И если поначалу, по самому раннему детству не получающий любви ребёнок, не веря своей удаче и подпрыгивая от радости, был счастлив осуществить с мамой самую обыкновенную прогулку по старому городскому парку, по глубоко полюбившейся зелёной лужайке и горбатому мосту над прудом, — то, став немногим постарше, от такой инициативы со стороны матери или — ещё реже — отца делалось просто тошно. Передёргивало теперь и от нежных родительских касаний, и от объятий хотелось как можно скорее и грубее отстраниться, а в ответ на поцелуи она и вовсе огрызалась. Тогда Уильямсы старшие, наевшись «удивительной» переменой в поведении дочурки, отдалились ещё больше, хотя не нужно было быть большим знатоком, чтобы поймать в их глазах явное оттого облегчение.       У девочки ведь просто переходный возраст, это пройдёт. В этом ничьей вины нет.       А вот Сара отлично помнила, как пресекалась любая её тяга, душевный порыв и когда-то живущая в сердце ласка, которой поначалу так хотелось делиться с людьми, коим безоговорочно доверяет любой ребёнок.       — Мама, мамочка! Мне так нравится эта группа. Пожалуйста, давай послушаем вместе?       — Ты не видишь, сколько у меня дел? Неужто сама не можешь справиться? И будь добра, сотвори на лице выражение попроще. Нечего так на меня смотреть. Я не виновата в том, что твой отец весь день проводит вне дома, а у меня не остаётся ни сил, ни времени ни на что.       Что за слёзы, Сара? Вытри сейчас же и не выводи меня из себя!       Думаешь, тебе тяжело живётся? Тебе? Ха! Какие у тебя могут быть проблемы? Ты думала о том, как живётся обездоленным детям? А хоть раз подумала о том, каково бывает мне?       Не прижимайся ко мне со своими соплями. Надо же, какие мы ранимые и нежные.       И опять слушала её только одна тихая тёмная комната, где зловещая затаившаяся тишь имела форму, черты и вес. Все уже спят, а Сара всё сидит на полу, желая и не желая, чтобы кто-то из взрослых вошёл в спальню и увидел её странное поведение. Да, её бы отчитали, задавали бы неприятные вопросы, но, кто знает, быть может по-настоящему задумались бы о том, что привело их дочь к её странностям? Может, в коем-то веке они бы решили проблему сплочённо, как настоящая семья? Ради такого, конечно, стоило рискнуть, наплевав на веление незамедлительно лечь спать. Но нет, Сара сидела на прежнем месте, всхлипывала, скулила, покачивалась из стороны в сторону, чтобы хоть как-то себя и своё напряжённое тело успокоить, а к ней никто не заходил. Почти никогда, за исключением редких случаев, когда она меняла своё привычное положение и начинала бродить от одного тёмного угла к другому, сравнивая, где тьма гуще и вовлечённее её слушает. На звук шагов реагировали домашние, и тогда её просто ругали, никак не интересуясь о причинах ночных бродилок. Время позднее, значит, ребёнок должен спать и наконец перестать мозолить глаза своим видом.       Конечно, ни в чём материальном Сара не нуждалась. Сыта, одета, выучена, вежлива с людьми, хоть и довольно импульсивна. И если сначала маленькая девочка была рада получить от родных любую мелочь, как великий знак внимания в свою сторону, то вскоре поняла, что от неё, от её «навязываний» просто откупаются игрушками, красивой одеждой, сладостями, книжками, где каждая страница — прекрасная сказка, и почти ничего из этого больше не приносило радость. Всё и все здесь ненастоящие.       Искренней в этом доме был только ночной мрак, обращалась она к нему, и как всегда он её выслушивал.       К тому же мраку она взывала уже покинув родное гнёздышко. Плакала на полу ванной их общей с Лорой комнаты. Комнаты опустевшей, потому что та, наспех выдумав отговорку, в очередной раз направилась на встречу с их общим воплощением обожания. Сара всматривалась в зеркало, которое, если в него долго глядеть в темноте, обязательно начнёт играть с тобой, показывать то, чего нет при свете. Жалась к стене, беспомощная, никому не нужная и одинокая, точно как в детстве. Сидела там и просила у пустоты:       «Пусть они прекратят... Как бы мне хотелось, чтобы они перестали это делать! И однажды... Однажды они ответят. За всё.»       Это всё, что оставалось, всё, что она могла. Хоть и ненавидела себя, ненавидела их, и ненавистью эту кормила мрак, который привык всё понимать буквально, — но не сумела бы самостоятельно взглянуть правде в глаза, потому что тогда иллюзия идеального мира, где прошлое живёт только за плечами и больше не беспокоит — мигом рассеялась бы, унеся с собой всё то до опасного приятное, что дарят мечты.       — Почему я здесь? Почему именно здесь? — тихо, почти обречённо поинтересовалась Сара, когда почувствовала чьё-то движение. Это силуэт Джарета отразился в зеркале, образовавшись из тьмы.       — А ты ещё не догадалась?       Она горько вздохнула. Проклятые загадки и двусмысленные речи — излюбленная манера общения каждого существа из Подземья.       — Хорошо, можешь не говорить. Мне плевать. Я просто лягу спать, пока тебе самому всё это не надоест.       — Ох, дитя, в моих владениях твои методы не работают. Живя среди людей, можно спрятаться в мире грёз, но, дорогая, когда ты уже в мире грёз, то бежать некуда. Это тупик.       Ветер за плотно закрытым окном прошёлся по кронам деревьев, пошелестел листьями, заставляя вспоминать всё, что когда-либо происходило в стенах этой комнаты. Из щелей лезли старые воспоминания, некогда похороненные под плинтусом эмоции, тайны заскребли когтями по старому деревянному стеллажу, бестолково набитому всякой всячиной.       — Дальше Бога нет, — почему-то вырвалось у неё спустя минуты молчания. Глаза безразлично упёрлись в стену, которую годами напролёт сверлила взглядом теми длинными ночами.       — Его нигде нет. Только в людских головах. А иначе позволил бы он своей верной рабе угодить в лапы к нечистой силе?       Отвечать, а уж тем более спорить не хотелось. К тому же, он прав. Существуй что-то высшее, светлое и справедливое, в чём нас уверяют священные писания, не случилось бы с ней столько дерьма. И пусть во многих своих бедах она виновата сама, всё же слишком много свалилось на голову простой беззащитной девочки из маленького городка. Многое было просто несправедливо.       Не хотелось и двигаться. Холод, какого никогда не было в её родной комнате, гулял под руку с густой тьмой, и всё ещё чудился призрачный запах костра. Силы утекали и теперь делали это гораздо быстрее, чем раньше. Не думалось уже ни о еде, ни о питье, даже смутный образ замка гоблинов отдалялся всё больше, мысли начинали стихать, уступив место тяжёлому отстуку уставшего сердца.       Но Джарет не был намерен жалеть её или оставлять в покое:       — Идём.       — Я не могу, — скрипит в ответ Сара и ни чуточки не лукавит. — У меня больше нет сил.       — Глупости. Конечно, есть. Иначе я бы уже просто бросил в озеро твой убогий сухой труп на съедение хвостатым, с которыми ты так сдружилась.       — Так брось. Всё равно сделаешь это рано или поздно.       — Идём.       Король потянул её на себя и поставил на подгибающиеся ноги. С интересом оглядел: она стала похожа на куклу с белой фарфоровой головой и тряпичным телом, над которым мастер предпочёл не заморачиваться. Веки и бескровные губы самопроизвольно смыкались и размыкались, дрожащие руки, повинуясь остаткам спасительного инстинкта, слабой хваткой цеплялись за колдуна, потому что сознанию казалось, будто всё кружится и несётся куда-то.       Привалившись к плечу Короля, Саре не оставалось больше ничего, кроме как следовать за ним, покидая пределы комнаты, затем вдоль коридора в сторону родительской спальни. Отовсюду плыли знакомые запахи, под подошвами заглушала шаги мягкая коричневая дорожка, и даже ослепни Сара сейчас, непременно бы знала, куда идти, и сделала это, даже не споткнувшись. Каждый скрип, каждое посвистывание и гул от плясок ветра под крышей по-прежнему оставались родными, но и непреодолимо далёкими, ведь место это никогда не было ей настоящим домом.       От охватившего всё тело безволия уже не особо обращалось внимание на то, что происходит вокруг и к чему это приведёт. К чему приведёт её Джарет, чья бесовская ухмылка чувствуется даже под закрытыми веками? Он шагает неспешно, бережно и ласково придерживая свою спутницу, чтобы не рухнула, а та не в силах даже воспротивиться этой приторной театральщине. Наигранно участливый, совсем как Линда, когда нужно было произвести впечатление на людях. Раз так, решает она, то поскорее бы настигло забвение, уж лучше совсем лишиться чувств, чем плясать под его дудку да потешать. Колдун прекрасно ориентируется в непроглядной для человека темноте, будто волк, что идёт сквозь лесную чащу в ночь, а в сомкнутых челюстях у него истекающий кровью заяц.       Вскоре, миновав тихонько заскрипевшую деревянную дверь, оба оказались в просторной спальне мистера и миссис Уильямс. Правда, не Роберта и Ирэн Уильямс, а Роберта и Линды. Сара, пусть и дрожа от истощения, сразу приметила неладное: сначала в нос ударил запах, ставший уже чужим, забытым — выстиранные другим моющим средством постельное бельё, одежда и шторы, а пробившиеся сквозь избитые ветром окна лучи от фонарей легли на старый комод, ковёр и сдержанные обои, от чего в настоящем времени уже давно избавились и заменили на новые. Ирэн просто не выносила мысли о том, что в доме может остаться что-то от прежней хозяйки и беспощадно с этим расправлялась. Впрочем, протестующих не нашлось.       Джарет усадил Сару, озадаченно озирающуюся по сторонам, в кресло в самом углу и встал рядом, тоже водя глазами по старой спальне, но с какой-то жадностью и усмешкой. А стоило Саре только раскрыть рот для вопроса, как перебил её голос, раздавшийся в противоположной стороне комнаты.       — Мне нравится твоя непоколебимая, бессовестная уверенность, — говорит Джарет, но когда Сара поднимает на него глаза, губы его остаются неподвижными. Она оторопело хмурится. — Пути назад не будет ни для кого.       — Да плевать. Я не за нравоучениями тебя...       — Следи за речью, а не то останешься без языка впридачу.       Что за?..       Сара собирает в себе храбрость и волю по крупицам, по ничтожным выжившим песчинкам, чтобы наконец сдюжить и отвести взгляд от стоящего рядом Короля и обратить его туда, откуда льётся ничей иной, как голос матери. Она уже знает, каждой своей порой и каждым волоском чувствует, что увидит. Колдун не удостаивает её ответным вниманием — глядит вперёд, в дальний конец спальни, без особого интереса, но с удовольствием. А Сару оставляет наедине со вспыхнувшими мыслями, которые вот-вот спалят её дотла.       Линда тяжело вздыхает. Со старой причёской, если можно так назвать растрёпанную от отсутствия необходимости выходить в люди шевелюру, в невзрачном домашнем халате, на который множество раз проливалось вино. Ни блестящих довольством, как в нынешние годы, глаз, ни богатого макияжа, ни безупречных локонов, ни бесовской улыбки. Старая Линда из минувших лет, не имеющая ничего, кроме ненавистного брака и нежеланной дочери. Сидит на кровати и ведёт беседу с темнотой, в которой притаился Король гоблинов.       — Прости. Просто я... У меня никаких сил больше нет.       — Именно за этим я здесь, дорогая Линда. Ну так что же, слово твоё неизменно?       — Неизменно. Я не буду просить об обратном, клянусь!       — Будешь или нет — уже не моя забота. — Король из прошлого протянул женщине красную книгу. — Ты знаешь, что делать. Исполнится твоей дочери восемнадцать, и я приду за ней — за расплатой за твои грёзы.       Та порывисто кивала, и усталые глаза её влажно поблескивали в скудном блике уличного фонаря. Блестели в нём и украшающие шею, никак не складываясь со всем остальным в образе, в те времена ещё немногочисленные украшения, которые Линда всегда так любила, и не снимала даже дома.       — Да. Да, но не раньше, прошу тебя. Пусть повзрослеет, окрепнет. Пусть успеет...       — О, не мучай себя мыслями об этом. Всё ей успеется: и здесь пожить, помечтать о сказке на фоне серой реальности, и вырасти, и полюбить свою неотразимую маму, а быть может, наоборот — ещё больше возненавидеть.       Линда, казалось, хотела возразить, но вовремя прикусила язык, — желаемое слишком близко. Потупив очи долу в нерешительности, вставшей между ними, существами из разных измерений, — столбом, она задрожала пуще прежнего, то и дело поглядывая на фото Сары в рамке, которое было установлено скорее для отвода глаз — Линда не чувствовала к единственному своему ребёнку ничего, кроме собственной подавленности от одного существования дочери и тех хлопот, что оно за собой понесло. Трясло её тело и знобило, наверное, от осознания своих намерений. Или от страха. А может, просто от нетерпения.       — Так когда... — выдавила она пересохшей глоткой, вновь осмелевшись упереть взгляд в колдуна. — Когда я смогу..?       — Да хоть завтра собирай вещи и беги навстречу мечте, моя дорогая. Или, что же, в обещании моём сомневаешься?       — Не сомневаюсь, — подобралась она, прочистив горло. — Одно твоё присутствие здесь убеждает в том, что своё я получу.       — Безусловно. Ты полна воли теперь. Поэтому, как только решишься и покинешь этот дом, — он указал на кристалл в руках Линды, — разобьёшь его, и да начнётся новая жизнь! Твой успех, дорогая. Карьера. Мужчина, которому не плевать на тебя. Сильный, способный, готовый ради тебя гораздо на большее, нежели этот пентюх Роберт, а?       — Новая жизнь, — повторила она, уставившись в переливающийся пузатый бок сферы, способной перевёрнуть с ног на голову всё, что было её ненавистными буднями.       Сара вжалась в своё кресло, пока воздух пытался отыскать выход из её опалённых дыханием предательства лёгких. Она словно сделала жадный вдох в дюйме от кострища, и всё вокруг заполонила копоть, заплясали фигурки из чёрного дыма, картинка перед глазами поплыла. Новый скачок адреналина пробудил в ней силу, и Сара, больше смерти страшась, что настоящий Король гоблинов исчезнет вслед за своим двойником, растворившемся во тьме вместе с Линдой, что продала силам тьмы собственную дочь. Ухватила его за предплечье, будто он мог бы спасти её, уберечь от всего ужаса, в котором участвовал собственной персоной. Но сейчас, поддавшись отчаянию, она сделалась оголённым нервом, больше всего на свете боясь снова остаться в полной темноте и одиночестве — в том, в чём прожила почти всю жизнь.       Рот её беззвучно размыкался, щёки украшали горячие слёзные дорожки.       — Нет! — взревела Сара, не различая перед собой ничего, кроме размытого образа Короля. — Нет!       Слова «Это неправда! Такого не может быть!» — так и рвались из груди, но не находили выхода только по одной причине: она не сомневалась в том, что поступок матери — чистая и неоспоримая правда. Именно Линда подарила дочери «Лабиринт», именно она, делаясь порой неестественно дружелюбно настроенной и непривычно заботливой, впервые ознакомила дочь с древней сказкой о девочке, попавшей в руки Короля гоблинов, именно она отворила двери в мир волшебной истории, зная, чем та впоследствии обернётся для её чада в обмен на разительные перемены в собственной жизни.       Призраки, застывшие в прошлом, нашёптывали старые беседы с матерью, которые хранили в молчании столько лет:              «Там, в далёком-далёком королевстве, что раскинулось под землёй, живёт в своём замке и правит могущественный Король гоблинов.»       «Но Король гоблинов... он ведь плохой? Он крадёт детей.»       «Лишь затем, чтобы подарить им новую жизнь. Он следит в своём кристалле за тем, о чём дети мечтают, чтобы затем, встретившись с ними, одарить их грёзами. Мечты — это то, что будет с тобой даже тогда, когда все остальные тебя покинут. Они настоящие, доченька. Верь, не переставай верить в то, что хочется.»       — Ну почему? Почему?! — кричала Сара туда, где только что был силуэт Линды. Она сползла с кресла на пол, по-прежнему не отпуская руки Короля. — Разве я когда-то была плохой дочерью? Разве я была обузой? Разве многого просила?!       А колдун молчал. Тихо наблюдал с высоты своего роста за сидящей на коленях Сарой. Казалось, он мог даже слышать, с каким звоном бьются и разлетаются в стороны все некогда существовавшие у неё на душе мечты и надежды, все сладостные выстроенные иллюзии, в сути которых от чужих глаз была припрятана любовь к родителям, неземная к ним тяга и невозможность просто взять да оторвать от сердца этот шмат. Но для Джарета едва ли существует что-то невозможное: если Сара не оторвёт от души ненужное, он сам это сделает.       Она бьётся в истерике, с которой вылилось всё, что когда-либо её беспокоило, всё, что некогда случалось и сбивало с ног, и с изогнутых в болезненной гримасе уст то и дело слетает:       — Почему? За что? Ответь, почему? Что я сделала не так?       Король гоблинов прикрыл глаза от блаженства, ничуть не заботясь о сытом и довольном выражении на лице. Под сомкнутыми веками он видел свои владения, видел окрепших обитателей Подземья, что начали новую жизнь, видел то полное пустоты время, когда Сара отвергнула и покинула Лабиринт, покинула его самого, и всё погрузилось во мглу. Пришла пора прощаться с теми временами и раскрыть объятия для новых. Тех, что несёт в своих всхлипах, слезах и на понурых плечах прильнувшая от бессилия к его ногам Сара. Некогда полная напускной самонадеянности и иллюзорных планов на будущее Сара.       — Пожалуйста, — содрогается она и шепчет почти в бреду, обвив руками его крепкие худые бёдра, — пожалуйста, только не это место. Не этот дом, не эта комната, прошу...       Джарет медленно открыл глаза и взглянул на неё. Она, кажется, и двинуться не решается, боясь остаться в старой родительской спальне навсегда. Здесь, где среди семейных фотографий с фальшивыми улыбками, купленных для Сары игрушек, которыми с нею так редко играли, среди десяток книг по воспитанию детей, и прочих декораций, сотворённых для того, чтобы припылить глаза восхваляющему семью Уильямс обществу. Всё это — сплошная сценическая бутафория, оно никогда не было настоящим. Брак был для Линды игрой, дочь — бесталанным актёром, с которым приходилось взаимодействовать через силу, а вся жизнь — одним большим театром.       И Король понимающе, даже с состраданием кивает, легко подхватывает Сару на руки и несёт прочь, а над его косматой светлой головой без единой больше проседи размывается потолок, обои тают и ползут вниз, как капель по весне. Комната, вспыхнув новыми красками, превратилась в бесконечную вереницу событий, сменяющихся друг за другом, привлекая внимание и потешаясь: одна картинка — Линда в день, когда окончательно покинула их дом. Собрала вещи и выскользнула за порог, всего раз оглянувшись на спящую дочь; вторая — она же в объятиях мужчины, и глаза её полны огня, жизни и уверенной в исполнении надежды. Мужчины меняются, лицо её делается только краше и увереннее. И кто бы ни оказался рядом, она искренне радостна, счастлива и открыта; третья — отдаётся сцене, млеет пред настигшим её успехом, грязной целью, запятнанной чужой кровью. Сияет, лучится счастьем, упивается купленной свободой.       Сара отворачивается. Больше не сопротивляется — ни телом, ни духом, — позволяет себе сжаться калачиком на руках Короля, прислониться усталой, набитой ватой головой к пахнущей лесным закатом, стылой землёй рубашке. Позволяет признаться себе самой в одной простой, но болезненной истине, к которой шла и от которой бежала столько лет подряд: ни отец, ни мать, ни друг и ни подруга — Король гоблинов и только он один был с ней всё это время. В боли и здравии, в сладости и агонии, в скорби и в радости. Он был с ней, что бы ни делал и кем бы ни являлся. Был в той темноте, которой она открывала своё полное тайн сердце. Он слушал, кивал ей оттуда, запоминал и утешал, делал выводы и забирал оттуда всё, что ему пригодится. И можно ли его теперь за это винить? Его, творение и сына тьмы, который другой природы не ведает? Его звали — и он пришел, просили слушать и внимать — стал собеседником.       В голове только что и вертится одна старая, вычитанная где-то пословица, как нельзя лучше описывающая всё, на что легла тяжёлая вина и ноша Сары:              «Доверяя тайны ветру, не вини деревья.»       Но разве и саму Сару можно бронить за её горе? Разве виновата она в том, в чьём доме родилась, каким человеком выросла и что пережила? В том, что по незнанию обращалась со слёзными просьбами к нечисти?       Долго ли, коротко ли до ушей донёсся стук каблуков по мокрому камню, растревожив кокон, в котором Сара укрылась от всего хоть на те скудные минуты, что понадобились колдуну для возвращения в стены каменного лабиринта. Всё это время он не без довольства ощущал её рваное надсадное дыхание на коже груди, к которой та так ревностно прижалась, будто не за что больше удержаться — ни в том, ни в этом мире. Впрочем, так оно и есть.       Но теперь, почувствовав, как вновь пролившийся на Подземье дождь щекочет ноздри, она оторвала щёку от своей опоры и принялась глядеть по сторонам, щурясь от рези в глазах. Голова её ходила из стороны в сторону от бессилия, и держалась, казалось, на одном только упрямстве. С трудом подняла руку, чтобы посмотреть на часы — время так и не сдвинулось. Да и куда ему было идти?       — Поставь, — тонким несмелым шёпотом потребовала она, глядя из-под трепещущих век. — Поставь меня на землю. Я ведь... — из-за повлажневшего воздуха её одолел раздирающий кашель. — Я ведь не закончила ещё.       Сара повела перед ним охилевшей рукой с часами на запястье, указывая на них как-то даже совсем по-детски. Не отнимай, мол, у меня моё законное право, мою игру, благодаря существованию которой я всё ещё, самую малость, но чувствую себя принадлежащей к миру, в котором родилась. Эта борьба — последняя нить из прежней жизни, какой бы та ни была в прошлом.       — В самом деле? — Джарет выгнул бровь, искренне дивясь такому упорству.       Сара помотала головой.       — Даже если рухну здесь без сил, дай мне побыть одной до той минуты. Всё это время, даже если застывшее — моё, ты ведь сам говорил.       Несмотря на едкое упрямство, Джарет слышал и горечь смирения в её голосе. А что ещё оставалось делать после того, как ожили кошмары, когда тьма наконец ответила тебе на твои просьбы? Всё, что когда-то составляло привычную, пусть и не самую светлую жизнь, на деле оказалось сплошным обманом и поганью. Что ещё сделать, как не смириться с новой реальностью?       Поэтому пусть будет так, как она просит, решил колдун. Когда переварит то, что увидела — знает, что делать, ведь застывшие часы при ней.       Он поставил Сару на бессильные ноги, и потребовалось ещё несколько минут, чтобы равновесие к ней вернулось, и тогда она наконец отцепилась от Короля. И только хотела что-то ему вымолвить, как перебили чьи-то приглушённые толстыми стенами и трезвоном дождя крики, женские, девичьи крики и отчаянные мольбы. Сара вскинула к нему облепленное мокрыми прядями лицо, чтобы в глазах напротив встретить подёрнутое пеленой тайны озорство.       — Кто это? Я уже слышала эти крики раньше.       Джарет будто бы безразлично пожал плечом:       — Не одной же тебе связки надрывать.       — Кто это? — не успокаивается она, злясь на очередное проявление распроклятой здешней загадочности над всем, что бы ни попалось на глаза.       — Как придёшь ко мне, так и узнаешь. Ну а пока, — с явной издёвкой он обвёл глазами скудное серое пространство коридора, откуда забрал Сару немногим ранее, а теперь сюда же и вернул, — наслаждайся тем, что твоё, как ты сказала, по праву. А надоест — переведи стрелки на тринадцать. Ты всё знаешь.       Напоследок, прежде чем, опираясь о стену, захромать вдоль неё, девушка одарила ухмыляющегося колдуна презрением и стала ещё старательнее вслушиваться в дерущие глотки голоса. Такие вопли — полные боли и избитой безнадёги — она уже слышала по крайней мере дважды: во время кровавой бойни у костра, а после — крики Лоры, чьё соитие прервали, чтобы учинить другое — с переломанным хребтом. Был и третий раз, в проклятой волчьей яме. Что-то изнутри подсказывало и твердило, что голоса человеческие, не уловка, не клич очередной нечисти, желающей заманить в ловушку.       И Сара брела и брела вперёд, волоча ноги, хрипя и поскуливая от огромной неисправной дыры в душе, которая, стоило признать, уже давно трещала по швам, и требовалось лишь время, чтобы разойтись окончательно. Видит Бог, она бы предпочла снова стать израненной, испещрённой порезами и ушибами вдоль и поперёк, истекать кровью, и то не было бы так больно, как пожирающее нутро предательство. Театр стоил всего этого? Кинематограф стоил? Сальное внимание противоположного пола, афиши, плакаты, яркие вспышки, наряды, — стоили всего этого, мама? Сара, и без того никогда не получавшая должное ребёнку внимание и любовь, теперь чувствовала себя полным и беспросветным ничтожеством. Позорным ничтожеством, которое ищет ласки в объятиях слетевшихся на запах отчаяния хищников, объятия, которые быстро превращаются в удавку. Это мать с отцом должны были научить, как ценить себя, должны были напитать появившуюся на свет по их хотению душу вещами, что уберегли бы её в будущем. У неё не было ни единого шанса на мечты светлые, которые скромно и нерешительно и даже изредка прорисовывались в сознании в хороший день. Когда удавалось ненадолго убедить себя в том, что былое — неважно, пусто и бессмысленно, случалось, что и не требовалась ей чуткая к чужим чувствам тьма, и грёзы делались яркими и чистыми, исполненными эпизодами о вполне осуществимом будущем. Не было в них ни образа Короля, ни параллельных миров, ни магии. Всё могло быть настоящим.              — Чёртова стерва. Так вот, откуда весь твой «талант». Поэтому так скоро твоя звезда загорелась...       Сара шла и рыдала, и голос её уже почти сравнялся всё с теми же придушенными расстоянием и толщиной преград криками. Оплакивала не только свою жизнь, в которой могло было быть ещё так много всего, но и жизни тех, с кем пришлось расстаться, невзирая на то, как с ней обошлись, всё же когда-то они были её частью.       Брела и знала, что никогда не отыщет замок, даже если силы вернутся в обмякшие мышцы, если перестанет плакать, вновь поверит в себя и забудет о матери, о Билли с Лорой, о ни в чём не повинных убитых — Король не позволит ей даже мельком взглянуть на замок гоблинов, пока та не сдастся окончательно, пока не будет готова отказаться от своей затеи. Хотя оба прекрасно знают, что она уже сдалась.       А ежели всё сложилось бы иначе, то что? Пропавшая без вести в окровавленной лесной деревне язычников мисс Уильямс вдруг возвращается, появившись будто чёрт из табакерки. Не может объяснить, что случилось, где была и кто вырезал целое поселение. Следы зверств, она уверена, никто из гоблинов не стал бы прибирать за собой, зачем им это? Уж точно не для того, чтобы в случае возвращения на Сару, чего доброго, никто не посмел бы повесить обвинений. Да и не в гоблинском это духе — заниматься такой ерундой. Но даже если обвинений никто не выдвинет, то что тогда? Как начать жизнь заново после всего, что случилось? Разве Король оставит её в покое, не будет донимать из каждого тёмного угла? Не явится во снах? А сможет ли она сама его забыть? Глупости.       Неужто тогда остаётся лишь просто бездействовать, ждать у моря погоды?       Идти с каждой минутой становилось всё тяжелее, и не из-за одного только истощения: камень тропы ветшал, местами совсем рассыпался, показывая под своей пылью чёрные прогалины земли. Путь изгибался, петлял и нырял в ухабы, выбитые временем ямы и провалы ощетинившихся старыми развалинами провалы.       Сара охнула, когда, протерев глаза, наконец сообразила: всё это время она шла в гору, взбиралась по останкам каменных стен, рухнувших колонн, треснувших и рассыпавшихся в прах полов. Это руины замка. Тут и там: обрушенные коридоры, сгнившие балки, обрывки лестниц, поросшие мхом останки. Один иссохший скелет некогда грозного строения. Наряду с в момент придушенным воодушевлением от находки, свалилась на душу и оглушающая пустота.       Выходит, замка просто не существует? Но как же это?..       Она помнила, как по вине её победы четыре года назад обиталище гоблинов распалось на части, парило где-то в невесомости, будто игрушечное, гоблины проиграли. Неужто с тех пор крепость не восстановили? Более того, вероятно, не сделали этого намеренно, чтобы подобные ей дурёхи, угодив в Лабиринт, соглашались на игрища колдуна, где призом выступает свобода. Вот только проклятый Джарет и глазом не моргнёт, утаив то, что замка, который требуется отыскать, и вовсе больше не существует.       Сара взвыла, не веря ни своим глазам, ни чувствам, и ноги сами понесли её всё выше и выше, минуя произвольно образованные развалинами коридоры, проходы под старыми арками, покосившимися гигантскими плитами, некогда удерживающими своды замка. Кричала от ужаса, от осознания глупости своей и бессмысленности всего проделанного пути. Кричала, а вторили ей откуда-то издали всё те же истязаемые чьими-то руками девы, но и того больше не замечала. Слышалось в мыслях Джаретово насмешливое предупреждение:       «Бесполезны все твои усилия. Даже не представляешь, насколько они пусты.»       Сквозь дождь и озлобленный ветер, сквозь кусты и кривые деревья, пронизавшие собой руины, сквозь гул шумящей крови Сара мчалась, казалось, совсем от всех этих издевательств обезумев. Мокрая, грязная, в изорванной одежде карабкалась по острым обломкам, теперь походившим больше на скалы, пока не добралась до вершины и не уставилась вдаль, не бросая глупую надежду увидеть где-то в ночном, иссечённом дождём мареве нововозведённую гоблинову крепость.       — Нет... Нет! Нет! — голосит и почти теряет голос: развалины старого замка обложили один из горных пиков, коих здесь, куда ни глянь, бугрится под лесной порослью целый массив. Кривые, хребтистые, отвесные, пологие — окольцевали зелёную долину, в которой теперь видно и Мёртвое озеро, оказавшееся в представшей взору раскинутости куда больше, чем думалось, и вход в каменный лабиринт, куда, наплевав на стены, также проникают тёмные воды, и силуэты густого вездесущего леса, и разложившиеся у горизонта луга.       Сара закружила по сторонам, меняла под ногами каменные возвышенности, глядела то в одну, то в иную сторону, но так и не увидела ни замка, ни башни, ни дома, ни крыши. Одна лишь истоптанная ногами хищников природа и смутные отголоски прошлого в старых стенах у подножия. Прежнего лабиринта нет и того. Глотка у неё смыкается, дыхание, сожжённое подкатившей горечью, исчезает. Со спины, конечно, уже подкрался довольный проделанной работой колдун. Сидит себе под аркой, ещё сохранившей узорную лепнину, да сладостно ухмыляется. Сара почувствовала его присутствие и медленно обернулась, без какой-либо злобы в лице — просто не осталось сил. Руки безвольно висят, будто рукава накинутой на пугало рубахи, ноги подогнулись и повели к земле. Она рухнула на колени и даже не нашлась, что вымолвить ему в ответ на торжествующую, пакостную улыбку.       «Там, в далёком-далёком королевстве, что раскинулось под землёй, живёт в своём замке и правит могущественный Король гоблинов.»       Не глядя, Сара хорошенько стукнула тыльной стороной запястья по ближайшему камню, и осколки стекла, защищавшего часовой циферблат, расплескались по сторонам вместе с остатками терпения, стойкости и надежд. Надежд на что? Во что верить? Ради чего стараться? Какой в этом во всём смысл? Упрямые стрелки всё там же — менее часа до тринадцати, — бескровные пальцы ведут их вперёд, оставив лишь одно минутное деление до беспощадной чёртовой дюжины. Она не знает, зачем оставила себе эту скупую минуту. Наверное, всё та же извечная человеческая манера оттягивать неизбежное.       Хватит. Я не могу, не могу больше.       Сара чувствует, хоть и не видит, что острозубая улыбка у Короля сделалась до ушей: его насквозь пронзил трепет победы, торжествующего превосходства и знания тех вещей, о которых его жертва и не догадывается. Наивное дитя! Думает, будто раскрытые ею тайны — это всё. Но ей уже плевать, что знает она, чего — нет, хочется лишь позволить себе опустить веки и провалиться в тьму, не слышать, не видеть, не чувствовать. Она надеется, что Джарет лишит её жизни незамедлительно, сидит на коленях неподвижно и смирением своим почти молит о смерти. Что же он наделал, что сотворил с ней? А может, просто ускорил процесс, прекратил её вечные гонки от себя самой? Разрушил старое восприятие мира, но одновременно и раскрыл глаза на правду?       — Ох, совсем забыл, — картинно вскинул он брови, не в силах совладать с лукавой, многообещающей усмешкой на губах. Достал из-за спины кристалл и вгляделся в него. Сара, беспомощно обмякшая на сырой холодной земле, сощурилась от яркого глубокого свечения, исходящего из самой сферы. — Вы уже можете быть свободны, ребята.       С последними словами он, будто намеренно вторя поступку Сары, разбил кристалл о косяк арки, под которой рассеялся, и свет тотчас же вырвался на свободу: пять бледных огоньков, подпитавшись ночным воздухом, беспокойно закружили возле Сары, слепя своим мерцанием. Она защитилась руками, растерянная очередной выходкой колдуна, и совершенно не понимала, чего ждать.       — Блуждать вам вечно отныне в царстве Подземья, мои дорогие, — сказал Джарет, и выражение на его лице приобрело ещё более хищный вид, точно находился в предвосхищении нечто большого и многообещающего. Слабо-голубое свечение плясало на его щеках, в исполненных бесовщины глазах, отливало золото длинных прядей, и в синем пламени он смотрелся ещё жутче, нежели в живом алом, у большого праздничного костра посреди человеческой бойни.       Тонкие, но отчаянные в своих попытках голоса огней вились вокруг скорчившейся Сары и едва ли не смешивались в один. Тут она и признала, чьи это голоса:       — Замок! Замок!       — Замок гоблинов!       — Сара, вниз!       — Сара! Замок гоблинов — под землёй!       Словно удар топором по голове, вошедшее меж рёбер лезвие. Соскочив с места, спотыкаясь на ватных ногах под адский хохот Короля, Сара понеслась вслед за указывающими путь огоньками, не глядя даже на разбитые часы, — она и без того оглушалась боем каждой секунды в своей голове. Те, что совсем недавно были живыми людьми, её близкими, ныне — обречённые на вечное блуждание по полям, болотам, лугам и кладбищам огни без права на упокой и хоть какую-то иную цель. Они повели её прочь от колдуна, куда-то к другому концу горной кривой верхушки, под которой спрятал Король свой замок, сквозь завалы, коварные скользкие камни, сыпуху, нависшие мёртвым памятником руины старой крепости.       — Там вход, он там! — верещал голос погибшей Лоры.       — Скорее! Ещё есть время! — подгоняет Август.       Сара то валится, то цепляется за острые деревянные обломки штаниной, расшибает колени, ладони и локти, задыхается, но мчится вперёд, ухватив за хвост хилую, смазанную надежду.       Пятнадцать секунд. Король гоблинов, до глубины души восторженный представлением, которое устроил сам для себя, ухахатывается где-то позади. Огни рисуют проходы в ночной темени, освещают дорожку, вопят и кричат, точно грешники в котле.       Десять секунд. Сара видит в десятке метров от себя чернеющий под нагромождением горных скал проход и рвётся к нему ещё яростнее.       Секунда, ещё и ещё. По лицу хлещут вдруг взъярившиеся, протестующие каждому её шагу капли, острые как льдинки.       Пять секунд, четыре, три. От звона крови и сердечной дроби не различим уже ни колдовской хохот, ни голоса блуждающих огней. В глазах потемнело. Шаг, второй, ещё один.       Но она не успевает. Последний удар стрелки бьёт по груди, пронзает лёгкие, рвёт сердце на части. Сара почувствовала, как задыхается, тело выгнуло дугой и потянуло к земле, к острым зубастым обломкам, на которые она и рухнула с противным хрустом.       Тринадцать часов. Проиграла.