Куда приводят мечты

Глава XII

Дальше Бога нет

«Сны — смерти лоскутки… О, как они мне ненавистны!»

Эдгар Алан По.

      Конечно, Саре снилась тёмная комната, её единственное убежище и спасение от всех земных и неземных невзгод, как было тысячи раз до этого дня. Иногда она даже путала, наяву или во сне жаловалась мраку на тяжбы жизни, здесь или там, пугаясь от увиденного, вдруг замечала в зеркале высокий, скрытый мороком силуэт Короля гоблинов.       Сейчас, когда была она без сознания, снилось то же, что и раньше, и пробуждало хорошо знакомые чувства — как в теле, так и в уме. Это руки колдуна забирались под одеяло, затем в чашечки ночной сорочки со спавшими бретелями. Он стискивал грудь, больно оттягивал сосок, игнорировал обессиленное полусонным состоянием несогласие Сары, которая пыталась высвободиться, хотя и чувствовала, ловя каждое жаркое слово о том, что он с ней сделает, как стремительно влажнеет её бельё.       Джарет не стеснялся, шёл дальше, стоило ей лишь помыслить — на задворках сознания, в сновидении или в реальности, не знает — о неукротимой жажде ощутить, как намотает он её волосы на кулак, как уткнёт лицом в подушку, покуда воздух совсем не кончится, и будет она вырываться, брыкаясь и впадая в панику в борьбе за один чистый вдох, которым её, быть может, наградят за послушание; как прекратит терзать раскрасневшиеся груди и скользнёт вниз по животу, где, не избавляясь от тонкой тканевой преграды, одиозно медленно, приводя Сару в свирепое исступление, в котором схлестнулись жажда и протест, станет водить пальцем по её складкам, намеренно не сдвигая бельё в сторону, чтобы та мучилась и сама выказала желание. И вот тогда, когда она уже готова была сдаться, сновидение и прерывалось. Непременно прерывалось, уносясь издевательской насмешкой куда-то вдаль, туда, где и зародилось.       Помнится, когда-то будила её и обеспокоенная Лора, и Сара подскакивала — в слезах, но только что испустив блаженный стон с уст. Не могла она объяснить себе, откуда в ней такая тяга, беспомощность перед жестокими руками, постыдная раболепность перед болью, что несут эти руки.       И сейчас случилось то же самое. Жар от крепких объятий, ощущение чужого присутствия, невозможность вольно вдохнуть от сомкнувшихся у трахеи пальцев, порочная сонная нега — единственное место, где Сара, пусть и не до конца, всё же держа хлипкую оборонительную позицию, но была честна с собственными подавляемыми из последних сил желаниями.       Сколько спала — не знает. Чувствует только, как голова раскалывается после протяжных рыданий, да и в целом всего пережитого. Сколько бы сон ни длился, не покроет собой расходованные во время пустого путешествия силы.       Сара сипло застонала, накрыла ладонью гудящий лоб.       Пустого. Именно. Неизвестно сколько времени бродила она по проклятому Подземному миру, который, ко всему прочему, оказался куда глубже, чем думалось. Прямо-таки многоярусная тюрьма, многоэтажный ад с кругами, которые уходят вглубь. Восстановившийся в памяти провал, позорный и глупый проигрыш вдавил её в ложе, в котором проснулась, к счастью, одна, и вернул на прежнее место чувство полного краха, доказанной ничтожности перед Лабиринтом и его хозяином. До абсурда простая разгадка всё время была буквально под ногами и тихо усмехалась вместе со всеми обитателями Подземья. Никто из них не чурался урвать себе кусочек от её души, стремительно худеющей и тускнеющей с каждой секундой пребывания здесь. Сара всем существом чувствовала, как питает оголодавший мир, и продолжит делать это, покуда, наверное, не умрёт и оставит после себя один голый скелет. Так ведь говорится в тёмных древних сказаниях? В историю какой цивилизации ни углубись, к преданиям какого народа ни обратись, — всюду отыщутся легенды о принесённых в дар божеству, мифическому кровожадному зверю, ящерам, на съедение диким животным, рекам, озёрам, огню девах. Люди считали, что так жертвенница — зачастую непорочная — отдаст высшим силам свою, человеческую, а значит, со всеми остальными, благодаря жертвоприношению, ничего дурного не случится. Теперь-то понятно, что «небылицы» на пустом месте и сами собой не создаются. Нечисть, столько, сколько живёт на земле бок о бок с родом человеческим, охотится за людскими душами, силами, страхами, эмоциями. Каждая книга с мифами и даже сказками расскажет или намекнет вам об этом. И в том, что то же самое проделывает с ней самой Король гоблинов и его прихвостни — нет сомнений.       Древние законы работают и сейчас. Отцы и матери своими руками подносят собственных детей к ногам высших сил, но не спасаясь от их гнева, как раньше. Теперь ценой чужой судьбы покупаются блага материальные.       А ещё всегда и везде, подумалось Саре, за всех и всё отдувались женщины. И не успела эта мысль закончиться, как оборвал её, заставив дёрнуться, знакомый истошный вопль, только теперь звучал он куда ближе и оглушительнее. Всё верно, ведь раньше звук шёл из-под земли. Она наконец достаточно пришла в себя, отделила нескончаемый поток мыслей и образов из воображения от новой реальности и принялась глазеть по сторонам. А глаза болели, нелегко привыкали к свету, хоть и не слишком яркому. Казалось, то ли он пульсирует, то ли подводит зрение, однако освещение точно шло неравномерной волной, пусть и спокойной, но вглядеться во что-то оттого ещё тяжелее. Нельзя было не отметить царящую здесь прохладу. И не такую, как в нетопленом доме, не такую, что витает в воздухе аккурат перед снегопадом, и не ту же самую, сквозь которую бежишь по комнате после прохладного душа, чтобы скорее укутаться в забытый на стуле халат. Это настоящая подземельная прохлада. Тяжёлая, вязкая, неотступная и пропитанная запахами влажного старого камня и сырой земли.       Как в могиле.       Ужаленная своим же предположением, Сара подскочила, потёрла глаза, и вскоре они таки освоились в мягком полумраке... комнаты? Бугристый каменный потолок, испещрённый трещинами с поросшими из них сияющими кристаллами, такие же стены. Каждый кристалл, как и казалось, медленно и умиротворённо, повинуясь собственному ритму, пульсировал, то увеличивал ореол своего свечения, то уменьшал. Фиолетовый, бледно-зелёный, розовый, голубой... Последний напомнил о друзьях. Ещё совсем недавно — полная жизни компания молодых людей, с восхищением глядящая в будущее, теперь — болотные огоньки без права на упокой и спасение, существующие как без жизни, так и без смерти. Застрявшие в едином предназначении. Голова от этих мыслей тяжелела. Если бы Сара только знала, если бы догадывалась, что душу и тело своё задолжала Королю, ни за что бы не позволила близким отправиться в злосчастную деревню. Только она одна должна была держать ответ перед колдуном. Однако не был бы он собой, не захвати и чужих жизней впридачу.       Большое неровное краями зеркало словно само собой произрастает из грубой рельефной стены напротив кровати. Сара видит в нём, мрачном и тусклом от неровного света, своё отражение, застывшее на деревянной кровати. Всё такая же измождённая и измученная, одинокая и испуганная, как мышь, которая не успела выскользнуть из захлопнувшегося шкафа. Кто-то избавил её от рваных джинсов с рубашкой и облачил в струящуюся ночную сорочку, столь же откровенную, сколь и невинную: лёгкая ткань длиной в пол, но на плечах едва ли держится, не скрывая ни изгиба, ни выпуклости. На руке — браслет Лоры.       Тут же вспомнилось о часах, разбитых ранее в жажде избавления от проклятия застывшей чёртовой дюжины, но и они с запястья исчезли. Не было никаких иных в пещере, куда поместили Обречённую. Да и зачем ей теперь знать время, в самом деле? Что отсчитывать? Чего дожидаться и куда спешить?       Здесь не видно ни окон, нет хоть какой-нибудь тоненькой трещинки через которую пробивался бы солнечный или лунный луч. В самом деле неизвестно, какое время суток царствует там, над замком, припрятанным под толщей земли, чтобы вводить в заблуждение попавших в западню путников.       Принялась осматриваться дальше. Заместо шкафов — намертво вросшие в породу древа, чудом живые и покрытые листвой под самый потолок. В необъятном стволе вытесаны заставленные чем-то полки. Не то печалью, не то страхом веет от возделанной подземным родом композиции, будто это распятый, измученный человек, поизмывавшись над телом которого жадные до жестокости твари в очередной раз показали своё превосходство над всем живым. А там, в высоких ветвях, в зелёной вязи тоже что-то светилось и сияло, и Сара даже хотела подойти поближе, разглядеть, но очередной прокатившийся неподалёку вопль вернул её в реальность.       Корни величавого, но израненного дерева, стелятся по полу, то прячась под него, то выныривая. Все стены, как ствол, как ветви дерева, укрывают собой зелёный, пахнущий свежепримятой травой плющ. Красит он зеленью и, казалось, совсем под ним затерявшиеся, неясно зачем нужные полотна с гоблинскими гротескными образами, и обрамляет зеркало, и скрепы кровати — падает с них живым балдахином.       Каменной шторкой спадает с потолка громоздкий широкий нарост подземной породы, отгораживая одну часть спальни от другой. Сара слезла с высокой кровати, и босые ноги упёрлись в предусмотрительно оставленные кем-то простые и удобные на вид туфли без ненавистных ею каблуков и побрякушек. Сторонилась она всегда подобных атрибутов, считая, что те — удел её матери, такой же бесполезной. Обувшись, обошла свисающую громадину, за которой спряталась вторая часть пещеры, где в одной из стен высечен проём с деревянной в нём дверью. Туда она и ломанулась, едва ли подумав не вполне очнувшейся после забытья головой.       За дверью — длинные косые коридоры, утыканные вездесущими кристаллами и коптящим в железных стойках пламенем. Гуляет по ним странный, легко тревожащий сознание гул, как если бы между щелями или стенами путешествовал ветер. И крики. От непрекращающихся криков живот у неё свело. Настоящая жуть: подземная пещера, обжитая гоблинами по своему вкусу и нуждам, Бог знает, насколько глубоко зарыта под землёй, и эхом бродят здесь вопли, полные...       Сара нахмурилась, задумавшись. Там, на поверхности, ей отголоски криков чудились мучительными, молящими о спасении и избавлении от кошмарной участи. Теперь, напружинившись, она ясно слышала нотки удовольствия. Сначала сердце скрутило жгутом, а затем, к её стыду и ужасу, — низ живота. Стоны и неприкрытая похоть, сменяя тональность и тембр, путешествовали по коридорам гоблинова логова, ничего не стыдясь. Откуда? Кто их издаёт? Почему? — непонятно. Один голос в голове велел поскорее захлопнуть дверь, завлечь себя чем угодно, лишь бы не слышать протяжных вскриков и стонов; другой оказался сильнее — Сара осталась стоять в дверном проёме, находя теперь прохладу стены для себя спасительной, приводящей в чувства и избавляющей от непрошенного жара.       Не будоражили её чужие полумучения-полублаженства, нет, — просто-напросто мысли, как тогда в лесу, снова атаковали и наводнили сознание пёстрые образы того, что их с Королём кратковременная прелюдия в хижине не закончилась там, где закончилась. Показалось, будто снова его холодные пальцы зарываются в волосы, исследуют вздымающиеся округлости, ворошат осточертелые ткани.       Когда с губ сам собой сорвался уже её собственный стон, в сознание вернулась трезвость. Как ошпаренная, рванула она обратно в свою каменную тюрьму, захлопнула за собой дверь и к ней же прислонилась лбом, пытаясь понять, что это на неё нашло? Сердце колотилось, гоняя кровь и подкидывая дрожащую грудную клетку, всю её насквозь пробила испарина. Стало быть, здесь, в подземном замке, и сейчас, когда тринадцать часов истекли, власть Короля и его тёмных сил над душой проигравшего куда выше, нежели ранее. В этой тусклой пещере, где стены давят, точно могила, окончательно свихнуться — дело несложное. Когда человеку по-настоящему страшно, когда он не ведает, что ждёт его в следующую секунду, из души на поверхность, хочешь того или нет, начнут всплывать вещи, о которых стоило бы давно позабыть. Но Сара не забыла, просто не могла. Задолго до инцидента в хижине навещал колдун её сны, сравнивал ни с чем их былую детскую непорочность, пятнал невинность жёсткой хваткой, горячим дыханием, уперевшимся в затылок, ощущением касаний жилистых рук под тонкой пижамой. Сара имела смелость во всём этом себе признаться. Нет в подобном ничего сверхъестественного или предосудительного, думала. Особенно, когда ты подросток с кипящей кровью.       Но теперь нельзя позволять себе такого. Как вообще, после всего, что произошло по вине Короля гоблинов, может она чувствовать нечто подобное? Однако человеческий стыд никогда не превосходил по силе похоть, а потому ещё с пол-минуты стояла, прильнув к двери Сара. Дышала, шептала себе под нос слова для успокоения.       Пока за взъерошенный от сна загривок, точно продлевая фантазийный эпизод наяву, её не ухватил пришедший на знакомый волнительный запах колдун:       — Добрый вечер, mein Schatz, — льёт он сладким тоном, будто приветственно целует тыльную сторону девичьей ладони, а не тянет за волосы так, что будь на лице морщинки, — непременно разгладились бы. — Чую, взволновал тебя шум. Даже очень.       Фантазии её тут же оседают, как пена, сразу как окатила волна припомянутого поражения и его сути.       — Ну и ублюдок же ты, Король. — Голос у неё так и остался сдавленным, как после ангины, и явно не передавал всей той ярости, какой хотелось окатить существо, отнявшее прежнюю, пусть и лишённую света жизнь.       — Как тебе нравится мой новый замок? — не обращая внимания на оскорбление, отвечает колдун.       Повисла тишина на какое-то мгновение: оба припомнили, с каким пренебрежением ответила Сара на подобный вопрос в первый раз.       — «Проще простого» — уже не скажешь? Вот досада. Ах да, знаешь, вспомнил, что придётся тебе таки возразить: эра палеолита давно позади, а утащить понравившуюся самку в пещеру нам ещё под силу, — захохотал он и отпустил её, почувствовав, что страх вновь одержал верх над недавней проснувшейся похотью в молодом жарком теле. — Иногда достаточно только выкупить её у амбициозной, но бездушной матери.       Он выхватил клочок света из воздуха, тот обратился сферой в его руках, и предложил:       — Можем даже понаблюдать за её купленными успехами, а? Посмотрим, чего ты стоила.       Хоть и больно задело, но Сара пропустила колкие слова, расправила волосы на саднящем затылке и села, ссутулившись от ноющей в мышцах боли, на край кровати.       — Пусть подавится. И смотреть мне на это без надобности.       Колдун, превратив шар в разлетевшиеся по комнате брызги, по-хозяйски устроился в накрытом мехом кресле и принялся орудовать челноком, который всюду носил с собой, и появлялся он в его руках тоже словно из пустоты. На нём чёрная рубашка, расстёгнутая под горлом, чёрный узорчатый жилет, а о тесно прилегающие брюки при каждом шаге тихонько ударялся закреплённый на поясе стек. Серебряные нитки танцуют меж указательным и большим пальцем, ловко накидываются петли, затягиваются узлы, и ажурная паутинка растёт, крепчает. Сара злится, глядя на неё. Зачем он вообще это делает?       — Вы с ней — оба бесчестные себялюбцы. Стоите друг друга. Её тебе нужно было брать, а не меня. А ты... — она вдруг поменялась в лице, как будто снизошло на голову какое-то озарение. — Ты просто смотрел и потешался надо мной, зная, что спасения мне не видать из-за матери! Смеха ради позволил вступить в игру!       Ей действительно делалось омерзительно гадко от того факта, что колдун бросил её в пекло с испытаниями, а ещё хуже оттого, что, попав в Подземный мир, Сара сама его об этом попросила, буквально готова была падать на колени, получить бы только заветный шанс на мнимое спасение. И ни один мускул на лице не дрогнул от откровенного и жестокого обмана.       — Что? — Джарет отвлёкся от своего занятия с видом, будто совсем не слушал болтовню Сары. — Ах, нет. То есть, да. Кто же от такой забавы-то отказывается? Но не только поэтому. Мне в самом деле было интересно, догадаешься ли ты, где выход. Он действительно был, Сара, несмотря на мой с Линдой договор. Потому что я, «бесчестный себялюбец», тоже бываю справедлив. Иногда. И, как любой гоблин, люблю игры. Поэтому даровал тебе настоящий шанс выбраться. И ты его продула.       Мысль об озере и о том, что большой блуждающий огонь, непохожий на других, так отчаянно на него указывал, тут же возникла в голове. Вероятно, Джарет что-то почувствовал, и взгляды их схлестнулись. И если блуждающие огоньки, как говорится в сказаниях, — неупокоенные души умерших насильственной смертью, то чья же душа направляла её к озеру? С какими всё-таки намерениями?       — Был? — склонила она голову. — Что же сейчас с ним сталось?       — Тебе он больше недоступен.       — Если вы с матерью заключили сделку, тогда какого чёрта ты припёрся, когда мне было пятнадцать?       Джарет с искренним недоумением, не растеряв, однако, своей высокомерной брезгливости в лице, уставился на Сару.       — Тебе, что, так сильно по голове попало? Призвала — и явился. Мать твоя здорово поработала, привив доченьке большую любовь к «Лабиринту».       — Но ведь мог и не делать этого, зная, что в конце концов я всё равно попаду в твои руки.       — Не мог. Приходить на зов жаждущих — моя святая обязанность и нерушимая клятва.       Сара презрительно фыркнула, не зная, как ещё выразить свой гнев, что может быть опасно в логове существа, способного на самые разнообразные изуверства.       — Надо же, какой послушный.       Король гоблинов приостановил своё занятие, неспешно отложил в сторону челнок и уже сплетённые узоры, и, казалось бы, должен на свою Обречённую осерчать. Но вместо того, уголки губ его приподнялись в коварной, обещающей что-то полуулыбке, а сам опустился на кровать рядом с Сарой, тут же принявшей готовность в случае чего сорваться с места. Глядеть в эти льдистые глаза с пёстрой пляской света кристаллов в них ей было жутко, потому предпочла исподволь глядеть на отражение колдуна в зеркале. Так же пристально на неё оттуда пялилась и мёртвая совья голова с костяного венца Короля.       — Что тебе снилось, дитя моё? — взявшись вновь за больное, поинтересовался он, хотя, Сара готова была поклясться, что тот прекрасно знает, о чём спрашивает в издевательски участливой манере. Он ли наслал сновидение? Или её собственное сознание уже не представляет без них жизни?       — Ничего.       — В самом деле? Странно. Отчего же тогда все гоблины как с цепи сорвались?       Она догадывается, о чём тот толкует, и вперивает в отражение какой-то жалкий, забитый взгляд. Боязно сыпать сейчас проклятиями, боязно и больно сражаться. Вспоминая свой сон, одна половина души желает, чтобы Король поскорее исчез, другая — чтобы остался, не думал даже шагу ступить за порог. От него веет теплом — единственным во всей этой тьме и хладе, и хочется к тому теплу прижаться так же самоотверженно, как рыба поднимается к поверхности, где дрейфует в ожидании улова лодка с фонарём на носу. Свет в ночи манит, зовёт к себе, а рыба, может и догадывается об опасности или даже в ней уверена, но вложенное самой природой не позволит поступить иначе.       — Пожалуйста, оставь меня. Ещё хоть ненадолго, — едва слышно, на сколько хватило мужества сжавшегося от догадок касательно его намерений сердца, вымолвила она.       Все подземные твари, потусторонние существа, вечно голодные до чужой души и того, чем она полнится, непременно чуют любое из выказанных чувств, особенно, если то сильно. Искрится оно для них как маяк в туманном море, велит следовать за ним, указывает путь. Это и в них природой заложено. Если человек слаб, не может совладать с собственным я, которое по тем или иным причинам порой расплескивается, как вода из открытой бутылки при галопе, тьме куда легче до него добраться и начать играть, будто марионеткой. Сара знала это, давно знала. Она ведь всегда много читала, наблюдала, слушала и запоминала. Так и тянуло к мистике, к потустороннему и неразгаданному. За просмотром телепередач, прочтением книг и слушанием случайных рассказов о необъяснимых и непонятых человеком вещах, она почему-то чувствовала себя в безопасности. Наверное, потому что сама могла что-то додумать, дорисовать в своей голове, а сказки о потустороннем ничего из этого не опровергнут. В отличие от реального мира, где каждое, с трудом составленное представление, которое оправдывало бы его жестокость и безразличие, — растопчат те, в кого всеми силами пытаешься верить.       Позже, конечно, в очаг этих пристрастий крупных поленьев набросала Линда, познакомив дочь со сказкой о Короле гоблинов и его мире, о его странных противоречивых повадках, которые, нельзя было не отметить, будоражили юное дочерино воображение, разжигали ещё больший интерес, активно выстраивали в сознании образ мужчины, укореняли его так глубоко и крепко, что все последующие годы взрослеющая и жаждущая чувств Сара будет искать его черты в каждом, кого подпустит к себе ближе обычного. Любой другой персонаж — из мультфильмов, литературы, даже самой любимой — оставлял её сердце равнодушным и тихим, кровь не вскипала, и воображение безразлично дремало.       Девушки, говорят, ищут в мужчинах обличия своего отца. Сара — вместо извечно отсутствующего и холодного Роберта — искала Джарета. До страха своенравного, непредсказуемого, жестокого, но не равнодушного. Король гоблинов, подмигивавший ей со страниц книги, веял такой сильной энергией, какой достаточно, чтобы без труда заколдовать целый город, не говоря об одной юной девочке, предоставленной лишь себе. И он просто не может быть хладнодушным, думалось ей когда-то. Это не в его сути.       Не иначе, как наступил Джарет на горло той неубедительности, с которой Сара попросила его покинуть комнату. Уж очень робко прозвучали её слова, слишком подозрительно и противоречиво звону сердцебиения, которое разнеслось по гулкой тёмной комнате-пещере к стыду и ужасу Сары. Она боится Короля гоблинов, боится на уровне логически непостижимом, но знакомом каждому человеку. И колдун это знает. Знает, какой возбуждённый ужас она к нему испытывает, маскируя то под напускной храбростью и дерзостью. Его и самого до потери контроля над собой распаляет её действительная уязвимость, как бы та ни мужилась, ни крепилась.       Сара шумно и поверхностно дышит и уже не помнит, как Король гоблинов оказался за её спиной, а она — между его ног на краю кровати. Нервический зуд разгулялся по её сосудам, зубы застучали друг о друга. Она собрала свою волю по тонкой хрупкой ниточке и попыталась встать, отстраниться от него, покориться протестующей части души. Всё это в точности повторяло уже случившееся в лесной хижине, только теперь, знала она, точно закончится по-другому.       Король, как и в предыдущий случай, рванул её за волосы обратно к своей груди, и оба смотрели друг на друга в пёстрой от цветных бликов зеркальной глади. Снова их воссоединило злосчастное зеркало. Всё опять грозилось стать продолжением фантазии наяву.       — Довольно, — тихо протестует Сара, уворачиваясь от касаний его губ.       — Тебя продали, mein Schatz. А у проданных нет голоса, — подстегнул он её, продолжая целовать пульсирующую шею сквозь едкую полуулыбку.       Она стиснула зубы от обиды, которая, впрочем, хоть и жалила больно, быстро растворялась в ощущениях куда более объёмных и мощных. Они по телу текли и бурлили, с кровью добирались от макушки до кончиков пальцев, твердели внизу живота. Пульсирующий клитор накрыли затянутые в чёрную тонкую перчатку пальцы, и встретившиеся жар и холод вытеснили из груди не то жалобный, не то молящий тоскующий стон. Джарет, им ещё более воодушевленный, растянув свою ухмылку, стал рисовать круги поверх предательски быстро намокающей ткани.       — Очень дёшево продали, — продолжает колдун, чувствуя, как, в свою очередь, болезненно набухает его плоть, уперевшаяся в давно к нему готовую и ждущую этого Сару. Одна мысль о её предназначении в его руках сводит с ума. — Но свойств и характера выкупа это не умаляет. Ты здесь, и ты будешь делать то, что тебе велят.       Прежде яростное возмущение уже бы сдавило ей нутро, заплясало огнём в глазах, вырвалось наружу, но не сейчас, когда Сара тонула, будто с грузом на ногах, в омуте из клокочущих подавленных желаний. Теперь в резервуаре, где те хранились годы напролёт, огромная трещина, через неё всё и льётся наружу. А пробоина растёт, как паутина, что прядёт Король гоблинов, рисует узоры и расползается во все стороны.       Верно, продали её. Продали за земные блага, царствующие там, наверху, покуда Сара, заточённая под землёй, будет расплачиваться за всё до последнего цента на счету матери, за каждую полученную улыбку и взрыв восторга. Как мерзко, как отвратительно теперь осознавать, что таилось за щедрыми дарами Линды в те редкие дни её появлений, за поездками, которые она устраивала для дочери, снова вживаясь в роль пекущегося о чаде родителя, который о нём не забывает, невзирая на «тяжбы» карьеры.       Проклятая лицемерка. Вот и отлично, вот и хорошо. Лучше быть проданным гоблинам товаром, чем продолжать тесниться в твоей тени.       Сара хотела хоть что-нибудь ответить колдуну сквозь оглушительные мысли, но только и выходило, что губы подрагивали, подбородок трясся. Даже заплакать не получалось. Жжение слёз пропадало, стоило только появиться. Она шумно сглатывала, уже и позабыв, что открытое горло её предоставлено Королю, и он этим пользовался сполна: обнажил острые зубы, играючи впивался ими в кожу, чувствуя то же, что чувствует любой хищник, загнав жертву в угол — не убежит. Свободной рукой медленно, вдыхая каждый миг, исполненный витающим вокруг них ароматом пробивающей насквозь безнадёжности, занырнул под сорочку, не пропуская кончиками пальцев ни сантиметра пылающей кожи, пока добирался до груди. Сжал до вскрика, так сильно, что позже Сара обнаружит синяк.       Она, всё ещё отмечая в накрывшем разум мраке слабые проблески старой истины, которой всегда придерживалась, попыталась смежить колени, зажав руку в перчатке так, чтобы растеряла волю своих движений. Сиплый вздох слетел с губ, когда затея себя оправдала, и Король гоблинов высвободил руку. Но тут же, подскочив, Сара коротко взвизгнула от обжегшего кожу звонкого шлепка по бедру.       — Всё, что тебе велят, Сара, — повторил Джарет назидательно.       Дыша поверхностно и хрипло, она покосилась на висящий на поясе колдуна стек, живо представляя, что в следущий раз для той же цели может быть использован и он. И, казалось, охватил её страх, так и было. Только шло это чувство, крепко держась под руку с вязким, стыдливым, противоестественным удовольствием. Ноги размякли сами собой и теперь не препятствовали вернувшейся к промежности ладони. Средний и указательный пальцы плывут то вверх, задевая чувствительный бугорок, то вниз, — натягивая ткань, пробиваясь сквозь неё вглубь складок с каждым разом всё напористей. И снова то же желание, что в ночь Вальпурги, хоть все маски и облики теперь сброшены — чтобы он двинулся дальше, не смел останавливаться. Пусть избавится от преграды и...       Сара, не сдержавшись, издаёт стон, который тут же пресекает сомкнутыми устами. Краской залило всё лицо, а тело почти не слушается. Она на Короля не глядит, — вперивается в стену, избегает взглядом даже отражения, боится повернуть к нему голову, зная: стоит на это решиться, как вблизи окажутся его губы, и если позволить им в себя впиться, пути назад уже не будет. Уже и чувствуется на языке фантомный вкус этих самых губ. А он только того и ждёт, — чтобы развалилось до основания её самообладание, чтобы Сара, давясь сердцебиением, потянулась за поцелуем, как за глотком воздуха. Намеренно медлит, не рвёт на ней одежду, как хочется, — предпочитает мучить их обоих.       Плавно и медленно водит он тазом, упираясь той в ягодицы, скользит дальше, заставляя её воспалённое, разбитое на несовместимые друг с другом части сознание жалеть о том, что ткани разделяют их плоть, их вскипевшую влажную похоть, а то, что делало её самой собой, — всё больше уносится вдаль, оттуда только шипит, как сквозь белый шум. И тем не менее зовёт из этой дали что-то, манит, как низкочастотный гул передатчика, то неизвестное и ею непонятое, оставленное позади.       Сара зажмуривается, откуда-то находит силы, чтобы последовать за той крошечной искрой, что не даёт ей покоя. Задерживает дыхание и вдруг сердце её спотыкается о свой ход: лезвиями чиркают по нутру яркие, оглушительно громкие кадры один за другим: лес, сотрясающийся от песнопений и плясок, залитая светом прогалина, поглощённые удовольствием вспотевшие лица и тела. За ореолом света поляны — тьма и горная прохлада, прохлада озера, а Сара на берегу его. Ополаскивает лицо, выветривая ненужные мысли, затем в испуге отшатывается, — мерещится собственное измождённое отражение, но через миг уже растворяется в кругах на воде. Тогда лицо на водной глади выглядело в точности так же, каким сейчас выглядит её настоящее лицо.       Ей, выходит, показали неотвратимое будущее? Тот, кто тихонько звенел цепями из непроглядного лесного мрака, наслаждаясь в ожидании своего часа. Но почему именно в водах тех? Не в зеркале, не в отражении заполненных до краёв кадушек в хижинах? Не может быть совпадением то, почему всё указывает на Мёртвое озеро, являющееся здесь искажённым отражением тому, что на поверхности, в мире Верхнем: призывы блуждающего огня, насланные жуткие видения, дабы запугать, предостеречь от разгадки. Водяной, сыплющий своей помощью и призывающий к воде не приближаться.       В чьих руках она теперь млеет? В тех, что творят кровопролитие над невинными, и вспышки из прошлого сейчас — символ и напоминание об этом. До ужаса отвратительно сделалось внутри. Сара вывернулась, вырвалась из рук Короля и рухнула на пол. Гнала от себя мысленный образ всеми силами, комната перед глазами смазалась и заполнилась парящими чёрными кляксами, вернулись в неё прежде отплывшие на второй план крики из глубин замка.       Как ни странно, но колдун отчего-то унял своё желание, растворил в медленно пришедшем в привычный ход дыхании. Поднялся с места, как ни в чём не бывало, не обращая внимания на лёгшие на лицо, потревоженные пряди, и спокойно зашагал прочь.       — Стой, — позвала Сара из-за спины, задыхаясь, когда тот уже почти скрылся за каменной «шторой», разделяющей опочивальню. — Так кто же это кричит? Хоть сейчас ответь, разве есть смысл скрывать, когда...       — Когда выхода уже не найти? — ухмыльнулся он, подхватывая.       Она едва подавила всхлип.       — Чьи это голоса?       — Тебе следует отдохнуть. Затем прогуляешься и, быть может, ответы на вопросы сами тебя найдут.

***

      Стены огромного грота, где каждая упавшая капля воды звучала как разбитый стакан в давно уснувшем доме, сплошь покрыты мерцающими на свету крошечными крапинками, будто инеем. Они и на каменистой почве, и на нависших с вышины сталактитах, делающих пещеру похожей на демонстрирующую частокол клыков пасть. Пучками тут и там, как в комнате Сары, из выбоин растут кристаллы, дотягиваются своим накатывающим, как волны, мерцанием до ровного и стойкого света грибов и похожих на застывшие капли воды головки растений на согнувшихся от их веса стеблях. Цветами это едва ли можно назвать, как и те, что побольше — размером с целый китайский фонарик, столь же искусно расписанный самой подземной природой и её предоставлениями о прекрасном. Метров через тридцать от входа тихо качается у каменистых берегов неизвестно откуда берущая свой источник вода — широкое подземное озеро, цвета такого густого и насыщенного, будто не водой заполнено, а то лазуритовой, то изумрудной, сменяющими друг друга красками.       Пришла сюда Сара, пробравшись через целую систему подземных ходов и коридоров, которые в уме сразу же обозвала катакомбами: из стен — тёмных, мрачных давящих на восприятие проходов, каждый из которых является частью одной большой подземной системы — пялились на проходящих пустыми глазницами человеческие черепа. Рты то раззявлены — и заняты забитыми в них коваными торшерами для факелов, то сомкнуты. Из глазниц уже проросли цветные каменья или вьётся не нуждающаяся в тепле солнца растительность.       Оставшись в одиночестве после визита Короля, на долю Сары снова выпало то гадкое, но до воя знакомое чувство опустошения, какое бывало ранее, стоило только отцу, матери или любому другому, кому доверялась, бросить ей кусочек надежды, тепла, а потом всё снова погружалось во тьму. Джарет стал для неё тем же самым, а то и сильнее, действительно сильнее, ведь раньше от пустоты девушка бежала к приютившей её тьме. А что теперь? Теперь тьма забрала её и ждёт расплату за то, какой внимательной и кроткой к ней была.       Когда закрыл Король гоблинов за собой дверь, а шаги его растворились в гуляющей по замку какофонии, Сара принялась драть на себе кожу от стыда, от отвращения, от ужаса перед самой собой — впервые такой честной собой. Сара, которая была раньше, страдала от своих снов, и уж точно не позволила бы им воплотиться в реальность. Сейчас ужас в груди просыпался, как только представляла она, что поддалась бы, что снял колдун свою перчатку, и голые пальцы погрузил в неё, а после — боль. Она чувствовала её приближение и уже готова была взглянуть той в глаза. Ведь хотелось, до стенания хотелось повернуть к нему голову и словно бы не нарочно, в порыве протеста коснуться губами хотя бы впалой щеки, но нет. Вернувшиеся видения из прошлого остудили этот пыл, чему она теперь безмерно благодарна. И если на уже виденные ею зверства способны подчинённые ему гоблины, то что же может сотворить их Король?       Странно, но здесь, под сводами грота, под раскидистым — также люминесцентным — древом, под которым устроилась, пусть всего на несколько минут, но удалось надышаться такой тишиной, что даже мысли утихли, мышцы расслабились и наступил нежданный, даже подозрительный покой. Невиданная подземельная красота, хоть и не вызывала в стиснутом со всех сторон уме восторга, тем не менее, действовала умиротворяюще, будто бы и не являлась частью этого мира, а живёт по своим собственным правилам. Под рябящими красками озера ни разглядеть, ни заметить, что оно под своей толщей скрывает и скрывает ли. Вот сияние розового кристалла нарастает, и вода делается как океан у горизонта на утренней заре. Мерцает голубой — озеро теперь ярче летнего неба. Зелёный — как девственный лес после дождя.       Сара сидела на берегу, на, казалось, безопасном от воды расстоянии, рисуя пальцем невидимые узоры — поначалу настороженно, затем осмелела — на горошистой шляпке гриба размером с четверть её тела. Едва ли его размеры, свет или мерцание растений её удивляло, — это ведь Подземье, волшебное потустороннее измерение, о котором когда-то крепко мечталось. Сидела и думала, куда ей деть себя позже, когда, к примеру, и здесь находиться станет невыносимо. Ни одного гоблина, к худу или к добру, не встретилось на пути, пока ноги несли её под мрачными сводами подземельного замка, больше походящего на муравейник, по пустым тёмным залам и лестничным пролётам.       Тут раздался вдруг короткий всплеск, а за ним полился голос:       — Тебе следовало раньше согласиться на предложение стать моей невестой, нежели сидеть теперь да тосковать. Тебя ведь сам Дьявол к воде тянет, — качает головой появившийся из-за гряды валунов Водяной.       — Убирайся! — воскликнула Сара, сжав челюсти. Уж слишком живо в её голове вновь вспыхнула последняя выходка Лиэла, и каждая деталь его облика — особенно по-хищному горящие глаза под расслаблеными веками, полный уверенности и неустрашимости взгляд, будто не существует для него ничего, чего бы он не сумел свершить, — раньше, слепя своей нечеловеческой безупречностью, вызывали лишь изумление и некие подозрения, сейчас же только подчёркивают и питают то, на что Водяной способен. И часть из этого он уже проявил.       Тот бархатисто рассмеялся:       — Неблагодарные вы, люди. Но такие забавные.       — Неблагодарные? Ты ничем не отличился от своей чёртовой жены, решив меня укусить. Ещё и стыдить смеешь?       — А мне, может, нравится твой прелестный румянец.       Та, сев к воде боком, цокнула языком, злобно будто бы, хотя на самом деле смутилась только сильнее, а рука сама собой потянулась к щеке, прикрывая от пожирающих жёлтых глаз. Она вдыхает аромат сырых камней, пытаясь вернуть себе ту приглушённую безмятежность, какая царила без чужого присутствия. А тот так и прожигает стойким, но не навязывающим себя вниманием.       — К тому же, твои раны ведь затянулись, верно? Если кусает мерроу, необходимо избавиться от крови, поражённой ею, дурной крови. Это я и сделал тогда. Или нужно было бросить тебя окровавленную?       — Да, а твой... — она быстро поправилась, воздержавшись от брани: — Твоё перевозбуждение, ткнувшееся в меня — «приятный» бонус, так?       Лиэл в ответ заливисто смеётся, будто только этого замечания и ждал.       — Но я ведь говорил, как сильно человеческая кровь пьянит подземный род. Меня в том числе.       — Это озеро, оно тоже опасное? — игнорирует его изрекание Сара, мотнув подбородком в сторону берега. После случившегося, конечно, нельзя было доверяться подводному демону как прежде, тем не менее, замолкая хоть на секунду, она чувствовала растущую внутри тяжесть той пустоты, что образовалась в ней, в покинутой, брошенной, нужной одной лишь себе и купившему её Королю гоблинов. Просто хотелось говорить дальше, пусть и с тем, кто вкус крови её нашёл привлекательным.       — Твоя жемчужина ведь не горит.       Девушка приподняла руку, убедилась.       — Значит, нет под водой... ну, этих твоих?       Лиэл отрицательно покачал головой, улыбаясь мягко, почти даже безобидно, несмотря на устрашающий ряд зубов. Затем оттолкнулся от камней и принялся неспешно, без всякого натуга скользить спиной по воде, изредка тревожимой его массивным белым хвостом. Сара скользит глазами по цветной ряби и снова позволяет себе очароваться ею хоть ненадолго, отмечая про себя, что непременно запомнит дорогу к гроту и вернётся к нему. Столько раз, сколько протянет в Подземье, какую бы судьбу для неё ни уготовил Джарет. И независимо от того, есть отсюда выход или нет. Хотя мысль эта казалась абсурдной, а сверху бетонной плитой ложились слова:       «Тебя продали. Очень дёшево продали.»       Она молчит. Молчит грузно и почти не двигается, размышляя, рисуя кистями воображения на холсте озера то, что возникает в уме. Саре всегда это хорошо удавалось: что бы ни окружало, что бы ни происходило, — выстроить перед глазами совсем иную, чуждую реальности картинку не составляло никакого труда.       Спустя время краткой тиши и безмятежности, Водяной, оттого, что на него перестали обращать взор, питать чувствами, растерял интерес и стал медленно погружаться под воду, утягивая за собой реку своих длинных волос и топя в глубине перелив узоров на коже. Хотя, скорее, просто захотел подразнить интересующую его деву на берегу. Слишком уж, что странно, умиротворённой она сделалась, будто встретилась уже со всеми ужасами Подземья. А это не так.       Тогда Сара опомнилась:       — Лиэл! — позвала тронутым тревогой перед подбирающейся пустотой одиночества голосом. Словно снова её лишали тепла в этом тёмной, холодном и сыром погребе, в который посадили.       Над водой снова показалась макушка и обжигающие золотом глаза, вопросительно мигая.       — Не знаешь ли, — гулкая, ходящая по просторам грота пауза, Водяной слышит, как человечье сердце стучит быстрее, чем разбиваются о камни капли со стен и потолка, — кто кричит без остановки там, наверху?       — Да, секреты Король гоблинов любит, — хмыкнул он, закатив слегка глаза, будто от наскучившего, частенько повторяющегося действия, хотя и улыбался при этом как-то снисходительно. — Но какой в секрете интерес, если всё очевидно?       — Что очевидно?       — Гоблины, да и не они одни, наверстывают упущенное. Выиграв у Лабиринта три года назад, ты запечатала всё Подземье, заставила голодать, понимаешь?       Хоть тень от уже почти раскрытых догадок, или правильнее сказать — истин, от которых хотелось убежать, легла на её лицо, Сара отрицательно покачала головой. Лиэл продолжил:       — Люди, Сара. Ты лишила Подземный мир людей, которые попадали сюда испокон веков. Кто-то сам взывает к тёмным силам, кто-то теряется в себе, становясь лёгкой добычей, некоторые умирают не своей смертью и становятся его частью, как...       — Как те, что превратились в блуждающие огни.       Лиэл медленно сморгнул, избавляясь от возникшего во взгляде, непонятого Сарой выражения.       — Верно, они в том числе. И пока теплится в них память о себе живых, могут указывать верные дороги к верным местам, но воспоминания стираются быстро. Вскоре всё растеряют, и путь станут освещать дурной. Могут и сгубить.       Сара, неровно выдохнув, расфокусировала взгляд на танцующих от капель водных кругах. Не стоит верить тому, кто один раз уже укусил тебя, но если слова его — правда, то, выходит, что и белое блуждающее пламя указывало путь не к спасению, а к западне? Столько версий, мыслей, исхоженных и нехоженных троп, что хотелось просто махнуть на всё рукой и плыть, как это сияние кристаллов на воде, по течению, и будь что будет. Король гоблинов твердит, что выход из Подземья для Сары бесповоротно потерян, и потерян по её вине, но и он — первый плут из всех, что ей известны.       Люди любят говорить, будто выход непременно есть у любой ситуации. Насколько точно работают человеческие истины под землёй?       — Так значит... Из-за меня..?       — Из-за тебя целый мир остался голодным, дорогая. Время для нас застыло.       Она верно обо всём догадывалась ещё там, на поверхности, Подземья, где есть своё солнце, своя луна и небо. Вот почему Король гоблинов, сбросив старый облик, стал выглядеть иначе, будто кто-то взял и сменил дурное освещение. Лабиринт питался ею во время шествия по нему, питалась каждая встречная тварь. Об этом душа знала уже давно, не принимая. Теперь дрожала от новой неизведанности — что с ней сделают теперь?       И Лиэл. Он страннее и глубже, чем кажется. Не проявлял к Саре злобы, как встретил, и даже помогал. Если не считать инцидента на берегу. Разве похоже это на изголодавшую тварь? Или просто-напросто не стал переходить дорогу Королю, зариться на «купленную» девичью душу и тело?       Сара вскинула взгляд к сводам грота. Там, в верхних частях подземного замка, так и гуляли по лабиринту прерывистые голоса, плыли по узким лазам и коридорам, эхом рассыпались по воздуху, возникали то там, то тут.       — Что они с ними делают? — сдавленно спрашивает она, всё ближе подтягивая к себе колени. Зрачки стянулись в подрагивающие точки. — С этими людьми, с девушками, которые кричат?       — Гоблины пусты, лишены чувств, жемчуг. Они питаются чужими, для того им и нужны люди. Вечно голодны, извечно похотливы. Неутолённая страсть для них хуже голода. И...       — Что «и»? — тело, напрягшись, подалось чуть вперёд. Голос её перебивал стук разошедшегося сердца.       — Ты ведь умная дева, Сара, знаешь, что к чему.       Вновь расшатанное состояние её было похоже на воспламенившийся электрический щит под напряжением. Скворчал, плевался искрами, а кто-то додумался плеснуть в него воды. Она вскочила, шоркнув подошвами чужих туфель по каменистой насыпи, прижала руки к вискам и понеслась прочь, к чёрному ходу, что ведёт из грота.       — Не знаю, чёрт возьми, не знаю! — кричит, будто сама себя пытается убедить, обмануть, а воображение уже иллюстрирует сочащиеся из всех щелей вопли гоблиновых мучеников, с которыми, она уверена, творят нечто ничем не уступающее тому, что сделали с деревней в ночь Вальпурги.       Лиэл вздохнул, со скучающим видом поглядев той вслед. Оттолкнулся от камня и лёг на спину, выговорив:       — Утоляют они с людьми свою плотскую жажду. Утоляют, а потом сжирают.       Вот чей-то голос стихает, другой — возрастает, кто-то — молит, взывая к покинувшему их Богу, кто-то — льёт исполненный вожделения стон, и все они сливаются воедино, плетут безумный унисон, будто замок — преисподняя, его обитатели — карающие демоны, а кричащие — грешники, отбывающие наказание за неведомые проступки. Хотя, это неправда. Сара знала, как и почему попадают в руки к потустороннему люди, откуда выхода нет. Все они, уверена, — такие же отчаявшиеся, заплутавшие во тьме, как она.       Она оставляет Водяного в одиночестве в тихом гроте, снова преодолевает сеть тёмных кривых коридоров, ведущих наверх, но на этот раз бежит не от криков, а на них. Не может, не желает больше слышать их и гадать, кем издаются и откуда. А те будто намеренно пляшут, путают, меняют своё расположение, вынуждая плутать по замку, который таковым и не назовёшь.       Поворот, ступени в тёмной развилке, ведущие аж в три новых коридора, тупик, запертые двери, решётки в камне, обжитые вьюном, снова тупик, опять закрытые двери, и неизвестно, из-за них ли доносятся голоса или, может, из той, что в конце хода? Она прислушивается к каждой, дёргает ручки, вопрошает: «Где вы? Кто вы? Отзовитесь хоть кто-нибудь!», но в качестве ответа к девичьим стенаниям лишь примешиваются чьи-то глумливые смешки, приглушённый грохот, хлёсткий звук ударов, набирающие темп шлепки и булькающее захлёбыние.       Но у одной двери сердце на мгновение встало. Встало и с трудом пошло дальше, потому что почуяло знакомое присутствие. Сара даже заозиралась по сторонам, думая, что за ней кто-то пристально наблюдает. Ощущение знакомое, глубоко въевшееся в восприятие, как один и тот же парфюм, используемый кем-то на протяжении всей жизни, и аромат его непременно ассоциируется с этим некто, напоминает о нём, всплывает призраком в памяти, хотя того, кто этот аромат носит, рядом нет. Это же присутствие — ёмкое, обволакивающее, почти физически ощутимое — дарила тьма, в которой Сара придавалась грёзам. Это был Король гоблинов. Это был он. Всегда.       И вот заглядывает она, тихонько склонившись, в замочную скважину, а комнату по ту сторону не кристаллы освещают — живой огонь в пасти камина, в искусных кованых светильниках и золотых канделябрах. Тёплый и пляшущий, он рисует на горбатых стенах беспокойные тени, сливающиеся друг с другом так, что и не разобрать, чем или кем отброшены. Сара разобрала громадное ложе с взъерошенной шёлковой постелью, застланный мехом пол, расписавшие стены узорами древесные корневища. На полу у камина — множество самых разнообразных цветных подушек и скомканных одеял. Вздрогнув, на мгновение отступила, готовая бежать, когда в поле зрения очутился Король гоблинов, совершенно нагой и покрытый блестящей испариной. Бликами она сверкала на коже, под которой от беспрерывных движений перекатываются мышцы. Он нависает над распластавшейся на той груде мехов и подушек едва одетой девицей, совсем юной и, кажется, мучительно обессиленной. Белое лёгкое платье разорвано, с трудом прикрывает часть живота и бёдер, по голой груди свободно ходит свет от огня. Колдун протянул к ней руку, и движения его казались даже ласковыми и осторожными, но в следующую же секунду пальцы грубо сомкнулись на волосах, раздался девичий жалобный стон, рваный от ожесточающихся толчков.       Сара сглатывала вязкую слюну с трудом, в глотке билось, как чумное, сердце и велело уносить ноги, но те как приросли к месту. Ужас с чувством болезненного любопытства, живучего желания понять и увидеть, что происходит в замке гоблинов, сражались друг с другом и яростно спорили, в конце концов сходясь во мнении, что рано или поздно их глазам предстанет каждая здешняя тайна, и ни к чему тогда мучения перед неизвестностью. Тем не менее, сердце прилипло к желудку, а во рту совсем пересохло.       Казалось, двое у огня слились в глубоком, полном нарастающих, как и рывки Короля, стонов поцелуе, и Сара неприятно смутилась, на мгновение даже решив отказаться от глупой затеи и вернуться к себе или куда угодно, но тут губы её произвольно разомкнулись, выдавая испуганный хрип. Рукой она быстро зажала себе рот, продолжая смотреть в скважину: сдобренные шумными вздохами полустоны быстро обернулись воплями в начавшейся борьбе. Дева вцепилась колдуну в его беспощадные руки, заколотила по всему, до чего дотягивалась, пока с влажным хрястом и заструившейся кровью Король гоблинов вырывал ей зубами язык. Но вдруг остановился на полпути, когда багровый шмат оставался держаться на паре мясных нитей, и медленно поднял голову к двери, устремив взор к двери. Огонь не светил ему в лицо, но глаза, эти жуткие глаза лесного хищника сверкали из-под вздёрнутых бровей. Сара увидела в них всё. Всё, что звенело в её бессознательной части: загробный холод, всю уже пролитую и ту, которая ещё прольётся кровь, безмолвное обещание, что всё им задуманное будет приведено в исполнение, как отложенный до поздней даты смертный приговор.       Сара, борясь с отказавшимся служить телом, сорвалась с места и помчалась прочь, до шума в ушах страшась обнаружить за собой преследующие шаги, которым даже незачем переходить на бег — ей не спрятаться, не убежать, не выбраться. Она в ловушке, в запечатанной каменной могиле без единого живого просвета и напоминания о том, что Верхний мир и вовсе существует или когда-то для неё существовал. Пути назад нет.       Тебя продали, mein Schatz, очень дёшево продали.       Я ведь предупреждал, Сара, что тебе это не по силам.       Моё обречённое дитя.       — Ты куда это так мчишься?       Охнула Сара, когда застал её врасплох этот полудетский, звонкий, но настойчивый голос вынырнувшей из-за тёмного поворота девчонки. На вид ничуть не старше её самой, тощая, с торчащими, словно акульи плавники, костями, но глаза исполнены живым и проворным любопытством. Человек. Или по крайней мере на него похожа.       — Ты ещё кто? — гаркнула Сара, озлобленная на внезапное появление незнакомки, хотя уже тогда почувствовала внутри крошечный проблеск облегчения: она не одна перед этой обречённостью, хотя радоваться подобному — ужасно само по себе. Особенно, после увиденного минутой ранее. Обернулась, прислушавшись, не идёт ли кто.       Та растягивает потрескавшиеся сухие губы в механической какой-то улыбке:       — Ирида.       Хочется выспросить, откуда та пришла и что здесь делает, но вопрос быстро сходит, — глупее реплики, находясь в плену у гоблинов, не придумаешь.       — Ирида, значит, — переводит Сара дыхание, а у самой руки трясутся так, что пальцы не сгибаются.       — Так чего ты здесь забыла? — с ещё большим накатом изрекает та, и можно даже вообразить, будто эта часть замка принадлежит ей. Уж больно ревностно и резко звучат слова.       Сара хмурится, ярко припомнив, за чем наблюдала минутой ранее. Слипшаяся влажная кожа, широко раскинувшая ноги девица, изнемогающая в пограничье сладострастия и мучений под Королём. Лицо её, залитое свежей кровью и визг. Мысли спутываются ещё хлеще.       — Потерялась. Я...       — Сара. Обречённая. Знаю. Идём, провожу.       Ирида, не желая дожидаться согласия, цепко хватается за руку и мелкими, рубленными шагами движется прочь, утягивая Сару за собой. Вторая, хоть и поддета возмущением от выказанной грубости, тем не менее решает проследовать за взъерошенной, чудно́го вида незнакомкой. Ни к чему сейчас поднимать шум. Хотя и может показаться, будто он потеряется в слиянии стонов, — она всё ещё слишком ясно ощущает на себе дикий взгляд Короля и слышит невысказанные обещания о том, что рискует сама оказаться на месте жертвы на полу у огня. И пламя воображения начинает разгораться, однако в этот раз удаётся его пресечь.       Всяко лучше, нежели бродить здесь в одиночку, задыхаясь от не покидающей мысленного взора картины того, чему пришлось стать свидетельницей. Казалось, подобное в исполнении жадного до крови и зрелищ Короля и не должно ни пугать, ни изумлять. Но как не пугаться, когда на душе стоит, в землю вдавливая, чувство, будто время мчится и приближает твой собственный черёд? Неизвестность перед выпавшей на её долю участью должна была когда-то рассеяться, Сара это знала, но не могла быть готовой к тому, чем заполнится эта неизвестность.       А ещё она видит, что перед ней сейчас, бесспорно, безумица. Возможно, не всегда такой была. Во всяком случае, до того, как попала в Подземный мир, в руки гоблинов. Что же с ней делали, что творили, раз остался в человеческих глазах один лишь только проблеск — помешательства? Движения дёрганые, речь спешит и заплетается, зрачки не покоятся на месте, одежда — простая юбка со спавшей с плеча блузой — растрёпана. Ведёт спешно, но не тем путём, по которому Саре уже пришлось идти: сначала коридор влился в большой, наверное, в более половины размера грота с озером, круглый тронный зал. Те же громадины сталактитов на потолке, узлы освещающих пространство кристаллов в иззубренных стенах и впившихся в искажённый потолок колоннах. Ползёт по колоннам зелёный плющ с не проснувшимися, закрытыми бутонами, уцепился и увил собою проросшее из земли чёрное, как смоль, корневище. Оно, будто чудище с щупальцами, раскинулось по каменному помосту в дальнем конце зала, с вышины которого глядит, скрутившись в изысканную, но неестественную для древа форму ножек, подлокотников и широкой спинки. Полный выстраданных живых узоров и переплетений трон Короля гоблинов. Настолько же впечатляющий, насколько уродливый, жестоко изувеченный, но продолжающий жить и плодить багровую, как венозная кровь, листву.       Затем некое подобие фойе, снова лестница, уходящая вверх и, кажется, вниз, вот только проход к последней перекрыт железной дверью. Они уже зашагали вверх по поблёскивающим ступеням, слушая догоняющее их эхо и отдалившиеся женские голоса и хохот развлекающихся гоблинов, как спину вдруг обдало свистящим ветром. От него на пару мгновений загудела даже громоздкая дверь, из-под которой тот и вырвался. Порыв короткий и быстрый, но достаточно сильный, чтобы пробрать до самых костей, и без того продрогших от хлада подземных пещер.       — А там что? Внизу, — остановилась Сара, обернувшись. Лицом старалась не выдавать своего встревоженного, опасливого любопытства. Зубы у неё всё ещё стучали от ужаса, и оборачиваться, содрогаясь, приходилось на каждый шорох.       На вид ничего примечательного: обыкновенный толстый, вкрученный в каменное подспорье кусок железа с кованым орнаментом и подвесным замком.       — А туда лучше не ходить. Никому.       — Почему?       — Уж поверь, не стоит, — неприязненно процедила Ирида сквозь зубы, и не успела вторая ей ответить, как дымка безумства в блёклых глазах вдруг рассеялась. Ненадолго, но вспыхнул странный проблеск. Затем она выплюнула: — Не для тебя это уж точно.       Сара, готовая поклясться, что слышала в том тоне некий вызов, заподозрила неладное. Её, что же, со злым умыслом собрались взять на слабо? Сыграть на любопытстве, чтобы загнать в ловушку? Что-то липкое приникло к нутру, распирая. Теперь, знала она, не проведёт ни дня без мысли о том, от чего её «ограждают», что прячут. Ниша, в которой кроется запертый на замок проход, не освещена ни факелами, ни даже вездесущими кристаллами, что странно и, возможно, намеренно. Не облепил железо и плющ — застенчиво обогнул зелёной кромкой. Король гоблинов не обронил ни слова о том, куда ей следует ходить, а куда — настрого запрещено, так в чём же дело? Или эта сумасшедшая, которой почему-то очень понадобилось увести Обречённую из крыла, где за закрытой дверью тёмный колдун вершит свои бесчинства, — просто развлекается?       Тем не менее дышало тем порывом подземного ветра нечто отдалённо знакомое, виденное или слышанное, хоть и смутно. Как если бы Сара прикоснулась к чему-то задевшему за душу раз или два в жизни, а после бесследно потеряла. В какой-то момент среди шелеста потока даже померещился чей-то шёпот.       Не могла, конечно, не образоваться и самая уязвимая из всех догадок — а вдруг, там выход? Выход не для неё одной, а для всех угодивших в Подземье? Может, колдун в очередной раз лгал ей о тщетности поисков спасения, а спасение на самом деле ещё ближе, чем представлялось?       Во всяком случае сейчас следует отложить эти мысли подальше. По крайней мере, пока Ирида, неясно какие цели преследующая, не уберется восвояси. И вскоре она убралась, доставив Сару в комнату с видом таким, будто занимает пост здешнего надзирателя и никак не может позволить, чтобы какая-то беглянка свободно разгуливала по замку. Зачем ей понадобилось уводить Обречённую в выделенную ей спальню — непонятно. Как и всё в этом месте. Сара, скитаясь меж сырыми стенами, ожидала столкновений с гоблинами, с их непробиваемыми, лишёнными всякого сострадания взглядами и кривыми оскалами, и душа на каждом не освещённом повороте замирала, — думала, что покажется оттуда алый колпак и всем своим видом, вонью крови напомнит о том, что было, есть и обязательно с ней будет.       — Вот здесь и оставайся, — распоряжается Ирида, вталкивая ту в уже знакомую ей комнату, новое её пристанище и уязвимейшее из укрытий.       Истрёпанные, как пожухлая листва по осени, нервы бьют по Саре желанием сорваться на нахалке, что всё меньше и меньше вписывается в образ жертвы в руках гоблинов, и она уже даже раскрывает для того рот, как Ирида внезапно вздрагивает, услышав, как окликают её рыком с другого конца подземной ветки. Бледнеет, будто покойница, хлопает перед носом дверью и уносится спешными шагами прочь.       — Какие же вы все тут психи, — выдыхает Сара, вновь оказавшись в том же положении, что и после пробуждения здесь: застыла у двери, убедившись, что за её пределами поджидает один только хаос и перевёрнутая вверх тормашками реальность. Её новая жизнь? Так всё теперь и будет? Крики боли станут привычными, а может, смешаются с её собственными?       Хлопанье крыльев выволакивает её из мутного и вязкого забытья — словно тлеющим окурком разбудить спящего. Тело сжалось и велело немедленно обернуться, но вместо того взгляд взмёрз в отражение белой, как звёздный свет, пернатой в зеркальном камне, торчащем из стены. За спиной у Сары, устроившись на сплетении корневища, сидела птица. Но стоило девушке, наконец, собрав храбрость, обернуться, — той и след простыл.       И ночью подступившей — так Саре показалось, что пришла новая ночь — сны снова вжали её в кровать, принявшись душить. Но сегодня не Король гоблинов потревожил это сновидение.