Роман в письмах

Здравствуй, Генрих.

      Спасибо тебе за карточку! Ты ничуть не изменился, и смотреть на тебя приятно. По-прежнему, когда читаю твои письма, в голове звучит твой голос, а теперь ещё и буду на тебя смотреть.       Только прочитал твоё письмо, в котором ты говоришь про снег — и на следующий же день, т.е. сегодня, он выпал и у нас, первый снег этой зимы.       Кот наш подрастает. Сначала был с кулак, теперь уже с два. Конечно же, мы не бросим его, как ты мог такое подумать. На руках я его действительно иногда держу, но он всё норовит уползти куда-то на плечо или на пол. Если вдруг будем переезжать, придётся сажать его в корзину с крышкой, больно уж шустрый. Вспомнилось — в мирное время у нашей бригады был козёл, как-то раз забодавший городового. Козёл в смысле мобильности несравнимо удобнее кота, но, с другой стороны, он менее приятен как животное, а у того был к тому же и скверный характер, как ты можешь понять. При некоторых батареях у нас живут собаки.       Развлекаемся мы по-прежнему тем, что ездим верхом в поля и играем в карты. В пехотном полку затеяли свой театр, но мы особенно не участвуем, а из меня так вообще актёр так себе. Тебе бы всё это, наверное, показалось совсем уж наивным, но делается оно не ради высокого искусства, конечно, а ради удовольствия, и чтоб совсем уж не затосковать. Полагаю, от участия в таких постановках удовольствия больше, нежели от их просмотра, но есть в этом и какое-то очарование.       Конечно, у меня есть тёплые вещи. Это, к тому же, не первая зима на фронте, не беспокойся за меня. Всё необходимое у меня есть, а лишние вещи на войне только мешают.       В Москву я пока не собираюсь: много дел здесь, и переезды отнимают слишком много сил и времени. Да и грустно будет уезжать из Москвы.       К слову, ты говоришь о возвращении в Москву после окончания войны. После окончания войны я должен буду вернуться в Калугу, где в мирное время дислоцируется моя бригада. Впрочем, от Москвы это близко, и я смогу наезжать туда, навещать родных, приятелей.       Сегодня мы верхом ездили в артиллерийский парк, как раз во время снегопада. Как преобразился вид от одного только снега! До этого было уныло, грязно и серо, а теперь всё чистое и приятное глазу, и даже светлее кажется. Не удержались — проскакали галопом по этой снежной равнине, до чего приятно! Но снег ещё тоненький, и за нами оставалась чёрная дорожка следов. Вполне живописно. И ещё сегодня видел рябину: ягоды красные-красные, и на них снег, всегда мне нравится это сочетание. Боюсь, снег этот надолго не задержится, снова всё растает и будет слякоть, но совсем скоро уж зима, которая, конечно, ещё успеет надоесть, но теперь видится желанной.       Сейчас, уже в сумерках, мы вернулись к себе, и я сижу пишу письмо, пока денщик растапливает самовар. У печки сушатся наши шинели. Друг мой сидит напротив и напевает балладу Томского. Я упомянул про оперу, и мы поняли, что уже давным-давно не были в театре. Я имею в виду настоящий театр, не любительский. Я никогда не был особенным театралом, но теперь всё это, как и синематограф, мне мило, а в твоих рассказах — тем более. Пожалуй, и наши занимаются этим по той же причине.       Что-то много я написал, целых несколько листов. Закончу-ка на этой приятной ноте. Сейчас будем пить чай. Жду от тебя вестей — конечно, хороших.

Женя.