Роман в письмах

Милый мой Генрих

      Как я люблю твоё имя! Мне невероятное удовольствие доставляет даже просто писать его или произносить. Иногда, когда никто не слышит, я разговариваю с тобой.       Дела по-старому. И, думаю, это хорошо. Работа моя даёт результаты, медленно, но всё же ощутимо. С некоторыми из бойцов я даже подружился. Если узнать их поближе, и, прежде всего, если задаться целью хоть как-то их понять, они оказываются в большинстве своём не такими, какими казались мне сначала. В свою очередь и я, наверное, открываюсь для них немного с новой стороны. Пока не знаю, можно ли идти с ними в бой, но поболтать с ними и положиться на них в каких-то повседневных делах я могу спокойно.       От твоих писем я делаюсь пьяным и внутренне до одури ласковым. Как помощнику командира, мне это не пристало, но ни на что я не готов это променять. Излить эту ласку не на кого, и она копится, заставляя меня ночами напролёт шататься по деревне, носиться под дождём, как шальной пёс, валяться на траве, пока никто не видит.       Я очень прошу тебя не грустить. Я понимаю, что у тебя есть на это причина, но всё же, пожалуйста, живи, не пропускай ту жизнь, которая, — пока, — идёт без меня. Знай, что я твой и навсегда останусь твоим, что бы со мной не случилось и где бы я ни был. Я никому не говорил это до тебя, и ни к кому не чувствовал ничего подобного.       Здесь очень красивые рассветы. Обычно я встаю довольно поздно, а вчера, проспав всего часа три, вдруг проснулся в сумерках, и заснуть так и не смог. Вышел на улицу. Сначала всё было серым. Я прошёлся по деревне до окраины, вышел в поле и остановился. Было довольно холодно, в низинах и у реки стоял туман, и вся трава была седой от росы. На востоке медленно расползалась красно-оранжевая полоса. А потом, в единый миг — я видел его, это был именно единый миг, он был похож на тот момент, когда солнце выходит из-за тучи, — всё преобразилось. Первый солнечный луч осветил всё столь резко и со столь необычного ракурса, что даже место это показалось мне незнакомым. Трава уже не была седой, а сияла на солнце, туман из серого стал белым, а небо — голубым, а свет был ярким, почти красноватым. И всё это я видел будто в первый раз. И было ощущение праздника.       Скажу пошлейшую вещь, но ты с моей жизнью сделал нечто подобное. Всё приобрело смысл, которого прежде было лишено, и всё кажется мне более красивым и значительным, чем до тебя, а в чём-то как будто и незнакомым. Я каждый день с удивлением и радостью, словно заново, осознаю, что не один. Что я чей-то, и это, прежде бывшее бы обременительным, теперь для меня дороже всего. Я знаю, что ты мой, и что ты ждёшь меня. Это даёт мне силы жить и верить в то, что скоро всё будет хорошо.       Кажется, я скатился в неописуемый слог, годный для бульварного чтива, это произошло случайно, но переписывать я не буду. То, что я сказал — правда. Но, как я говорил, слова иногда только мешают. Надеюсь, я не оскорбил твой безупречный вкус. Я и сам не люблю всё озвучивать, ты же знаешь.       Ты знаешь, здесь у меня нет денщика, нет вообще никого. Я всё делаю сам, и мне это нравится. Чистить сапоги и форму, чистить и седлать коня — всё это очень успокаивает и настраивает на созерцательный лад. Денщик — это удобно в напряжённые боевые дни, когда тратить время на подобные хлопоты вместо решения срочных задач офицеру нецелесообразно. В остальное же время я совсем не против этим заниматься.       Конь у меня вороной. Зовут Гусар. Привык ко мне, пытается шарить у меня по карманам, — я приучил его, что у меня всегда с собой что-то есть для него, — и даже целует меня в щёку. Надеюсь, ты не будешь ревновать. Интересно, что бы ты сказал, увидев меня верхом. Вероятно, влюбился бы без памяти.       Буду заканчивать. Я очень рад, что теперь могу писать тебе всё, чего просит душа. Не грусти, жди меня. Напиши, как твои дела, не нужно ли тебе что-нибудь.

Твой Женя.