Playing With Fire

Первый переломный момент наступил почти через три недели после Святочного бала. Это был тот самый момент, когда разумная часть моего мозга должна была вмешаться и сказать: «Ну, на самом деле, это не очень хорошая идея». Это был тот момент, который заставил бы стороннего наблюдателя неодобрительно покудахтать и сказать: «Она должна быть умнее». Но разумная часть моего мозга была странно молчалива. Я очень старалась избегать Эйдана и Женевьеву после Святочного бала. На самом деле мне не хотелось думать о том, что отношения между ними двумя были реальны, хоть я и согласилась прибегнуть к очень легкомысленному и опрометчивому плану в ответ на эту самую реальность. Лучше игнорировать, чем накручивать себя — для меня так было безопаснее. Поэтому я пряталась по углам, чтобы не встретить Женевьеву, и перестала придумывать отговорки, чтобы не разговаривать с Эйданом. Я отвлеклась на новые проблемы и заботы. И какое-то время это работало. Но однажды вдруг перестало. Мой путь во время патруля старосты включал определенный коридор недалеко от класса Заклинаний. Он был удаленным и очень плохо освещенным, что превращало его в заманчивое место как для парочек, так и для шутников. Этот коридор стал моей зоной ответственности, потому что мне нравилось засиживаться здесь на одной из скамеек с книгой. Никакое количество обжимающихся не могло меня смутить. Моего присутствия, как правило, было достаточно, чтобы отпугнуть нарушителей спокойствия и убедиться, что парочки держат свои руки на виду. В прошлом году я столько раз ловила свою сестру Бьянку и ее бойфренда Гектора Калпепера, что Гектор стал называть меня Шарлотта-Холодный-Душ. Бьянка предложила ему переосмыслить это прозвище; когда он этого не сделал, она разорвала их отношения на следующий день, подговорив охотника из Когтеврана, чтобы тот развесил двадцатифутовый баннер в честь их расставания вокруг поля для квиддича перед матчем Когтеврана и Слизерина. — Как именно тебе это удалось? — спросила я. Бьянка пугающе рассмеялась. — О, у меня есть кое-какие связи. Бывают моменты, когда я уверена, что только страх неодобрения моей мамы удерживает Бьянку от обращения к преступной жизни. Впрочем, эффективность ее методов отрицать не могу: неудачное прозвище не прижилось, хотя на шестом курсе я все еще патрулировала тот коридор. Был четверг, третья неделя после Святочного бала, и в коридоре было больше людей, чем обычно. Родни и его друг из Пуффендуя — Спенсер? Стэнли? Нужно спросить у Беа — хихикали над чем-то вроде кричаще безвкусного журнала, который быстро исчез, как только они увидели меня. Они попытались спокойно удалиться, но Родни споткнулся о развязанный шнурок. В коридоре были обычные парочки — пара пятикурсников, которые о чем-то спорили шепотом, четверокурсники, которые невинно держались за руки, Надя Минковски и Отис Уоррен, Рошель ДеЛаурентис и Оливер Эспозито, студенты Шармбатона и Дурмстранга, которых я не знала… И Эйдан и Женевьева. Годы притворства, что Эйдан был для меня не более чем другом, подготовили меня к этому моменту — выражение моего лица ничего не выражало. Я выглядела как незаинтересованная, почти скучающая, полу-авторитетная фигура, которая не особо хотела здесь находиться и у которой на уме были другие, более важные вещи. Глядя на меня, нельзя было сказать, что внутри у меня все рухнуло до самого центра земли. Трудно было заметить, что мое сердце сильно колотилось о ребра, и совсем не из-за головокружительного трепета от взгляда, брошенного в мою сторону — Эйдан смотрел только на Женевьеву. Я села на свою скамейку и вытащила учебник по Трансфигурации. Я не хотела смотреть на Женевьеву и Эйдана, хотя достаточно хорошо видела их со своего места. Я уткнулась в свой учебник и время от времени переворачивала страницу, хотя не могла достаточно хорошо сосредоточиться, чтобы понять хоть слово. Я знала, что поступаю глупо — не то чтобы это было для меня неожиданностью, — но тот факт, что они спустились в этот самый коридор, чтобы обниматься и целоваться, придавало особый статус их отношениям. Это уже не было идеей или теорией, которую легко можно стереть с лица земли: это было чем-то реальным и неоспоримым. Казалось немного — много — жалким, что я сидела в этом коридоре, не потому что я была на собственном романтическом свидании. Я сидела в этом коридоре, потому моя обязанность — быть третьим лишним. Шарлотта-Холодный-Душ, старая дева, староста, третье колесо. Все, что мне было нужно, это двадцать два кота и постоянно хмурый взгляд. Я действительно не знала, как долго просидела там, притворяясь, что читаю учебник, но в конце концов меня отвлек Фред Уизли. Как будто у него был особый талант находить меня, когда я сидела на скамейке и размышляла о состоянии моих романтических перспектив. И, как и в прошлый раз, я была не в настроении для шуток или остроумных бесед. — Что ты здесь делаешь? — спросила я, не отрывая глаз от учебника, когда он сел рядом со мной. — Разве парень не может навестить свою любимую старосту без особой причины? — У тебя всегда есть причина, Уизли. Или, скорее, мотив. — Однажды ты заставишь меня разрыдаться, Льюис, и тогда ты пожалеешь. — Сомневаюсь. Как ты меня вообще нашел? — Выучил наизусть путь твоего патруля, конечно же. Я отважилась оторваться от учебника. Он ухмылялся. — Я открою тебе секрет, Льюис. — Он наклонился ко мне. — Большую часть моего успеха можно отнести к общему пониманию того, какие области не контролируются. — Ты гений, — сказала я, возвращаясь к своему учебнику. — В любом случае этот коридор для дилетантов. — Он выхватил учебник из моих рук. — Хей! — Я делюсь жемчужинами мудрости, а ты игнорируешь меня из-за этой чепухи. — Он прищурился, прежде чем с треском захлопнуть книгу. — Я уже почти обиделся. Я тяжело вздохнула. — Чего ты хочешь, Уизли? Он нахмурился. — Что на тебя нашло? — Ничего. Это был долгий день. — Я тебе не верю. Я пожала плечами. — Да и не надо. Меня это не волнует. Может быть, я вздрогнула. Может быть, мой взгляд всего на секунду метнулся к Женевьеве и Эйдану. Может, он просто угадал. Как бы там ни было, Фред взглянул вглубь коридора и вдруг все понял. — Оу. Действительно долгий день. — Да ерунда, — быстро сказала я. — Ерунда? — Я имею в виду — не то, чтобы это какая-то неожиданность… — Конечно. — Просто- Я пыталась подобрать правильное слово. Фред задумчиво наклонил голову, и я вдруг вспомнила, что он понимал. Я забыла, почему мы вообще заключили эту сделку: потому что мы оба в определенной степени были ранены. Фред, возможно, даже сильнее, чем я, — он признался в своих чувствах Анджелине. Я и близко не была такой отважной. — …ты знаешь, как это бывает, — сказала я наконец. — Ага. Несколько мгновений мы сидели молча. — Так что ты собираешься с этим делать? — спросил он. Его глаза сверкнули так, будто он уже знает ответ. — Почему ты всегда задаешь мне этот вопрос? — Ты загадка, Шарлотта Льюис, — сказал он, делая широкий жест рукой. — Как я могу не интересоваться внутренней работой величайшего ума нашего поколения? — Сейчас ты просто ведешь себя нахально. — Я? Ни в коем случае. — Он улыбался. — Я спрашиваю, потому что кто-то должен подтолкнуть тебя. — Это еще что значит? — Я наблюдал, как ты ведешь себя. Большую часть времени ты уверена в себе — ты прогоняешь всю информацию через свой острый мозг и выбираешь самый умный путь для самого умного решения, и ты не оглядываешься назад, потому что тебе и не надо. — Он сделал паузу. — Но иногда ты замираешь. Ты балансируешь на грани между мыслями и действием, пока кто-нибудь не подтолкнет тебя. — Он слегка толкнул меня плечом. — Твой анализ основывается на единственном разговоре, который у нас был на балу? — Я не хотела признавать, что он был прав. Не только потому, что он становился невыносимым, когда оказывался прав, но и потому, что признание своей неправоты означало стать более уязвимой, чем мне хотелось бы быть в тот момент. Глаза Фреда сверкнули. Он знал это. Конечно. Мерзавец. — Я не буду раскрывать свои секреты, — сказал он. Он снова ударил меня по плечу. — Так… что ты собираешься с этим делать? Я не хотела отвечать на этот вопрос. Ответить означало бы признать еще большее бессилие. — Ничего, — сказала я через мгновение. — Ничего? Я пожала плечами. — Я мало что могу сделать. — Ты сильно недооцениваешь свои возможности, Льюис. — А ты сильно переоцениваешь власть, которая у меня есть над вселенной. — Я думаю, ты забываешь о сделке, которую мы заключили. Наступила тяжелая пауза, как будто он произнес ключевую фразу и ждал моей реакции. Мое сердце колотилось о ребра, и я сглотнула. — Что ты имеешь в виду? Он ухмыльнулся. — Перестань, Льюис, едва ли ты настолько недогадливая. Он наклонился и поцеловал меня. Признаюсь, до этого момента я особо не задумывалась о том, что значит быть фальшивой девушкой Фреда Уизли. В глубине души я предполагала, что будут какие-то публичные проявления чувств и что они, вероятно, будут включать в себя поцелуи. Но на самом деле я не задумывалась о том, на что может быть похож поцелуй с Фредом — это казалось чем-то, о чем лучше беспокоиться, когда это уже происходит. Что ж, сейчас это и происходило. На тот момент я целовала не многих мальчиков, но достаточно, чтобы понять, что Фред был хорош. В его движениях была неожиданная нежность — он был мягок и осторожен, проводя языком по моей нижней губе, уговаривая меня ответить на его поцелуй. И я ответила с осторожностью. На вкус он был как апельсины. Его рука легла на мою шею, большой палец коснулся бьющегося пульса. Я была совершенно уверена, что он знал, что я покраснела до корней волос, и что все внутри меня переворачивалось с ног на голову. Может быть, он знал, что я думала об Эйдане и Женевьеве, одновременно пытаясь отогнать эти мысли; может быть, он тоже думал и пытался не думать об Анджелине. Я наклонилась в поцелуе и попыталась раствориться в жаре наших губ и языков. Фред первый отстранился через мгновение. Он посмотрел на меня, и наши носы почти соприкоснулись. — Ты явно читала не только учебники, Льюис, — сказал он тихо, изогнув бровь. Румянец пополз от корней моих волос к черепу. Улыбка Фреда стала шире. — Ты слишком наслаждаешься этим. — Даже не буду скрывать. — Не раскаялся он. — Более того, я собираюсь поцеловать тебя снова. Подожди около минуты, а потом убегай. — Почему? — Драматичное заключение. — Он наклонился ко мне, сокращая и без того небольшую пропасть между нами. — Это заставит всех смотреть на тебя. Хотя к следующему поцелую я уже была более подготовлена, мое сердце все равно бешено колотилось, а щеки все еще горели. Я снова почувствовала эту нежность — хотя его явно забавляла моя нервозность, но это не означало, что ему было все равно или он не понимал. Он поцеловал меня осторожно, как будто спрашивая разрешение, следуя моему неуверенному примеру. И поэтому было почти жестоко внезапно оторваться от него примерно через минуту и сбежать с места происшествия, пробормотав «извини». Он звал меня вдогонку, когда я мчалась по коридору, но я притворялась, что не слышу его, и что не замечаю, как в мою сторону поворачиваются головы. Я бежала, пока у меня не закололо в боку, и пока между мной и Фредом не оказалось несколько коридоров и пару лестничных пролетов. Я остановилась, тяжело дыша и смеясь. — Боже милостивый, дитя! — воскликнул портрет суровой женщины, сжимавшей угрюмого спаниеля. — Ты больна? Почему ты смеешься? Я действительно не знала ответа на этот вопрос, и это заставляло меня смеяться еще сильнее.

***

Мои патрули старосты теперь проходили примерно так: я начинала пробираться к своей обычной скамейке, где меня подстерегал Фред, который обнимал меня за талию и тянул к ближайшему углу или скамейке, чтобы «незаметно» целоваться. Чего сторонний наблюдатель никогда бы не понял, так это того, что все было тщательно спланировано и умело организовано. Когда он тянул меня к ближайшему углу или скамейке, Фред прижимал губы к моему уху и бормотал ограничения по времени. Я должна была следить за часами, затем инсценировать свой уход. Несмотря на то, что могла предположить моя первоначальная нервозность, это оказалось отличным средством для снятия стресса. Было приятно, когда тебя обнимали и целовали, даже если все это было обманом. Если бы я была склонна к особенно сильным полетам фантазии, то легко могла бы представить Эйдана на месте Фреда. Я этого не делала, главным образом потому, что это казалось опасным, хотя, как я уже говорила, не то чтобы весь этот план был блестящим с самого начала. На четвертый день я увидела Анджелину, уединившуюся в углу с Ли Джорданом. Это был первый день, когда Фред не прошептал мне на ухо ограничение по времени. Он почти ничего не сказал, но в поцелуе чувствовались настойчивость и свирепость, которых раньше не было. Впервые я поняла всю боль его разбитого сердца. Ли был его другом. Даже если Фред не признался Ли в своих чувствах к Анджелине, боль от предательства — пусть даже непреднамеренного — со стороны друга ничуть не облегчала ситуацию. Поначалу было сложно сказать, работал ли наш план. Я не слышала никаких слухов, кроме монолога Беа о поездах, который для меня был лишь плодом сверхактивного воображения Беа. К третьему дню я начала переживать, что ставлю себя в дурацкое положение без особой причины, не говоря уже о том, что при этом оставляю коридор без присмотра. Но наконец-то — наконец-то — на пятый день мельница слухов в Хогвартсе начала со скрипом вращаться в сторону действий. — Слышала тут забавную вещь от Рошель ДиЛаурентис, — сказала Беа за обедом. Ее бровь слегка дернулась, что обычно означало, что у нее был секрет. — Выкладывай, Беа. — Она сказала… — Беа сделала паузу, чтобы сделать совершенно бесполезный глоток чая. — …что она видела, как вы с Фредом Уизли целуетесь в коридоре рядом с классом Заклинаний не один, не два, а три раза на этой неделе. На самом деле было четыре раза, но я не собиралась поправлять ее. Я знала, что мне надо делать: смеяться, отрицать, уходить от ответа. — Три раза? Чудо, что у меня остается время на учебу. — Обычно я бы усомнилась в таком заявлении, — сказала Беа, продолжая, будто не слышала меня, — но я заметила, что ты довольно близко… познакомилась с упомянутым джентльменом, и я думаю, что он определенно выразил заинтересованность в покупке билета на определённый диковинный локомотив… — Ты ведь не собираешься бросать эту метафору с поездом, не так ли? — Я превращу эту метафору в эпическую устную историю, которую мои потомки будут рассказывать из поколения в поколение, потому что я включу это в свое завещание, как особое условие передачи наследства. Вот насколько я верю в эту метафору. Я закатила глаза. — У тебя действительно душа поэта. Мне жаль тебя огорчать, но я ни с кем не проводила время в том коридор. Если только Рошель не перепутала Фреда с моим учебником по Трансфигурации. Беа сжала ладони вместе и задумчиво посмотрела на меня. — Могу ли я действительно доверять словам человека, который не ценит искусство метафоры? — Правда, Беа: стала бы я лгать о чем-то подобном? Я вообще хоть раз врала тебе? Трудно было говорить это, не испытывая чувства вины. Больше не было никаких отговорок: я лгала. Не уклонялась от правды, не перефразировала, а прямолинейно, старомодно лгала. Хуже было от того, что Беа выглядела так, будто совсем мне не поверила. К счастью для моей совести, вскоре она узнала, что слух о моих внеклассных занятиях с Фредом Уизли был правдой. Пока мы учились в Хогвартсе, у Беа было немало парней, но она не была частым посетителем коридора рядом с классом Заклинаний. Как и Фред, она считала, что этот коридор предназначен для дилетантов, и, как и Фред, она знала, когда я могла быть там. Если бы я знала, что была вероятность того, что она появится во время одной из рассчитанных сосательных сессий с Фредом, может быть, я была бы немного честнее с ней. Может быть. Это был шестой день наших тайных поцелуев, второй день без ограничения по времени. Мы были в частично уединенном уголке, и я только что с головой погрузилась в восхитительное место, где имело значение только физическое ощущение поцелуя. Я ни о чем не думала — ни об Эйдане, ни о Фреде, ни о школьных занятиях, ни об обязанностях, которые я игнорировала, ни о секретах или лжи. Я просто наслаждалась ощущением его губ и своих рук, которые запутались в его волосах. — Ты распутница! Мои глаза распахнулись, и Фред прервал поцелуй, повернувшись к источнику шума. Это была Беа. И ее мальчик из Шармбатона. Конечно же. — Я не могу поверить… — Беа выглядела так, словно разрывалась между тем, чтобы задушить меня за ложь, и торжествующими воплями, потому что я доказала ее правоту. Праведный, но смиренный гнев в конце концов победил. — Мы с тобой поговорим. Позже. И ты мне все расскажешь. Я кивнула. — А ты, — сказала она, поворачиваясь к Фреду и тыча указательным пальцем ему в грудь. — Я ожидаю, что ты сделаешь из нее честную женщину. — Тебе не кажется, что мы слишком молоды для брака? — спросил Фред. — В следующем году — без проблем, но сейчас? Мы практически младенцы. — Не дерзи, ты понимаешь, о чем я. — Она тыкала указательным пальцем ему в грудь с каждым слогом. — Не надо этой чепухи про «подкрасться-чтобы-поцеловаться-но-не-удосужиться-пригласить-ее-на-свидание». Она слишком хороша для этого. Ты будешь вести себя как джентльмен и пригласишь ее на настоящее свидание. — Я и не мечтал о меньшем. Говорите о Фреде что хотите, но он мог быть обезоруживающе искренним, когда хотел. Взгляд Беа немного смягчился, и выражение ее лица стало чуть менее убийственным. — Хорошо. — Она последний раз тыкнула ему в грудь. Беа оглянулась на меня с выражением, которое, казалось, предполагало, что мы поговорим позже, иначе я рискую потерять несколько важных конечностей. В конце концов, она схватила за руку своего озадаченного парня из Шармбатона и зашагала по коридору. Мы осмелились улыбнуться, только когда ее шаги полностью стихли.