Ультранасилие

В переулке было тихо. Еще зеленые листья тополей склонялись к окнам пятиэтажек, тихо стучась в форточки, шепча, что пора подниматься. Солнечные зайчики скакали по стенам и запрыгивали в гости к забывшим запахнуть на ночь шторы, чтобы пощекотать торчащие из-под одеял пятки или согреть теплом сонных жителей. В квартире на третьем этаже зазвонил телефон. Громко, раскатисто. Этот звук никогда не сулил ничего хорошего, только наоборот: это всегда значило, что следователь Леонов поднимет трубку, буркнет «Выезжаю» в свои усы и потянется рукой к кителю на покосившейся вешалке. — Прости, солнце. Не получится, — он целует в макушку сидящую над омлетом дочь, берет кошелек и хлопает дверью. Можно услышать, как, кряхтя и покашливая, серая «Волга» отъезжает и скрывается за углом. Лана останется одна. Как всегда, так и сегодня. Завтрак можно будет закончить под аккомпанемент трещащего радио, под монотонную речь диктора: «По сведениям Гидрометцентра, днем в столице ожидается до 12 градусов тепла». Бла-бла-бла. Невербальным заклинанием она левитирует грязную посуду в раковину и заставляет губку сделать всю грязную работу. Из комнаты выплывает черный, потрескавшийся от времени рюкзак. Кажется, даже если и существовали бы заклинание или волшебная полироль, чтобы залатать лысые проплешины на кожзаме, они бы уже не справились с этим случаем. Но Лана считала, что так даже лучше — пусть по рюкзаку будет видно, через что они прошли вместе. Выключить свет, проверить газ и утюг, взять вещи и посмотреться в зеркало перед выходом. Первый день последнего года в школе. До последнего хочется верить в то, что магическим образом дела отца отменятся, они вместе сядут в его пропахшую куревом машину и с открытыми окнами долетят до небольшого китайгородского переулка. Он обнимет ее, помашет рукой на прощание и не будет уходить до тех пор, пока дочь не исчезнет в портале. Но Лана не знала такого заклинания. Так что оставалось только проглотить противное чувство обиды, засунуть его куда поглубже, поправить куртку и выйти за дверь. *** Двухэтажный особнячок бледно-желтого цвета наполнен запахом цветущих гладиолусов. В тесном московском переулке стоит звонкий гвалт детских голосов, он отражается от сияющих чистотой окон, пружинит от кирпичных стен и улетает ввысь, в светло-голубое небо без единого облачка. Белые колготки и банты рябят перед глазами, стройная очередь первогодок с ранцами выстроилась перед тяжелой деревянной дверью, ожидая, что та вот-вот распахнется и пустит свежеиспеченных учеников в новый мир — наполненный заклинаниями, зельями и школьными буднями. Лана протискивается через толпу растроганных родителей. Она пытается выцепить взглядом рыжую голову подруги и одновременно надеется не увидеть лысый затылок Кира, но замечает только заплаканные глаза и огромные букеты в шуршащем пластике. – Лана! – громкий командный голос классной руководительницы окликает девушку, — Сюда-сюда! Ну же, — она манит рукой поближе свой 11 «Г», таких позврослевших, похорошевших и выросших за лето юношей и девушек, — Не забывайте, что вы — лицо школы и проводники первоклашек в новую жизнь. Миша, — полный укоризны взгляд в сторону шушукаюшихся мальчишек, — если я увижу хоть намек на одну из твоих шуточек… Выпускники берут в свои ладони маленькие руки первогодок, которые постоянно оглядываются, крутятся и едва удерживают тяжелые букеты. Они ищут лица мам и пап, растворившиеся во вспышках фотоаппаратов. Ровно в 10 часов утра деревянные двери распахиваются. Змейка из пар неторопливо двигается: первая двойка становится в белоснежный очаг и исчезает в зеленом пламени. В воздухе тут и там раздается «Колдовстворец!» — это старшеклассники называют имя школы летучему пороху, который перенесет их на каминную остановку у главной площади школы. Через полчаса переулок пустеет, двери с приглушенным грохотом закрываются. В следующий раз особняк примет гостей в конце октября, когда дети отправятся по домам на осенние каникулы. *** Это было невероятно скучно! Торжественная речь директрисы на линейке почти слово в слово повторяла прошлогоднюю: дорогие ребята, это важный день, бу-бу-бу, приветствуем новых учеников, бе-бе-бе, приглашаем хор, ля-ля-ля. Ева стояла слишком далеко для того, чтобы можно было хотя бы пошептаться, а учителя – слишком близко. Кира не было видно, это нервировало. Огромная мощеная площадь перед центральным теремом была заполнена до отказа, накрапывал мелкий дождик, не упевающий долететь даже до самых высоких макушек — защитные чары укрывали каждого. И не позволяли непогоде сорвать самую важную цермонию начала учебного года. Каждый здесь знал, что линейка пройдет в любых обстоятельствах, и, наверное, даже если кого-то убьют прямо в толпе, Ольга Юрьевна продолжит говорить, возвышясь за трибуной и не обращая внимания на помеху. Так странно понимать, что сегодня она слышит эти слова в последний раз. В следующий раз ее первое сентября не будет состоять из часового концерта и пира в трапезной, после которого можно будет упасть на перину в общежитии. Скорее всего, 1 сентября 1995 года станет обычным днем, одним из сотни других, когда ранним утром придется цокать каблуками на работу в нудное Министерство, сливаясь с серой толпой волшебных и маггловских чиновников. Стеклянными глазами Лана смотрит на поющую первоклассницу. Детство кончится когда-то, ведь оно не навсегда. Ее детство закончилось летом, вместе с письмом в клюве белой совы. Тонкий конверт в нервных пальцах порвался в секунду, черные прописные буквы скакали и едва складывались в осмысленное предложение, но Лане хватило одной строки, пары секунд, чтобы розовая мечта сгорела на конфорке газовой плиты вместе с пергаментом. Нет, даже со всеми стипендиями мира ей не хватит денег для того, чтобы оплатить обучение в чертовой Англии. В магическом Оксфорде. Ни разу в жизни она не видела такой суммы, не держала в руках и половины того, что нужно на один семестр. Глупая, глупая мечта девчонки, которая почему-то возомнила себя лучше и достойнее других. Выпускной год казался фарсом, насмешкой. Какой смысл быть здесь, сдавать экзамены, если впереди есть только две открытых двери — местный университет или затрапезный волшебный городок с тремя вакансиями? Ах, точно, еще существовала третья. Стать секретаршей-цокалкой в одном из тесных кабинетов Министерства Магии, носить бумажки и зачаровывать ручки, чтобы они не оставляли клякс на официальных бланках. Море возможностей. Из мыслей Лану вырывает тонкий звон колокольчика. Сеня, могучий одиннадцатиклассник с проступившим на щеках румянцем, несет на своем плече малышку-первоклашку. Последний первый звонок означает окончание торжественной части, теперь можно расслабиться и все-таки добраться до Евы. — Привет! Фух, я думала, что не переживу, — подруга находит ее у центральной лестницы, — В этот раз еще скучнее… И я могла думать только о тех пирогах с капустой. Дома был пустой холодильник, пришлось пропустить завтрак, — Ева недовольно поджимает губы и начинает подниматься наверх. — Они опять? — Лана знала, что фраза про пустой холодильник никогда не была преувеличением. Родители Евы, уходя в запой, не слишком заботились о бытовых делах, предпочитая оставлять дочь наедине с проблемами. Хочешь есть — умей вертеться. Найди, одолжи, укради. Даже если речь идет о десятке яиц и черном хлебе. — Ага, — она беззаботно кивает головой и подает руку подружке, добравшись до последней ступени. — Мне жаль, малышка. — Чего жалеть, дурочка? Голоса растворяются в гуле большого зала трапезной. Сводчатые потолки откликаются гулким эхом, пока сотни учеников рассаживаются за своими столами: сначала ближайшие места к учительским занимают младшие, затем скрипят по полу тяжелые стулья тех, кто постарше, а Лана с «нэшками» и «мэшками» привычно разбегаются по своим нагретым и обжитым раньше уголкам. Старшеклассники делились на три большие группы в зависимости от специализации предметов в углубленных курсах: «гэшки» планировали карьеру в области гуманитарных наук, «нэшки» занимались естественными науками и чаще всего метили в колдомедики, «мэшки» находили свой покой в цифрах и сухих аксиомах математических изысканий. Ладно, наверное, по этой обеденной суете она будет скучать. Домовые всегда превосходили самих себя, выставляя на белоснежные скатерти многочисленные фарфоровые тарелки разных размеров. Праздничные обеды и ужины казались настоящими пиршествами с десятками видов пирогов, кулебяками и запеченными птицами совершенно огромных размеров. Хрустальные графины звенели, чокаясь о граненые бортики стаканов, компоты проливались тут и там, но тут же исчезали, не оставляя за собой и следа. Первоклассники с восторгом и интересом наблюдали за каждой деталью магического пира, жадно вгрызаясь не только в куриные ножки, но и в саму атмосферу. Ту, которая очень скоро станет привычной. — Кстати, я тут подслушала, что у нас будет новый учитель, — Ева приподняла брови, как бы намекая, что за слухом есть какая-то очень сладкая сплетня, — говорят, что он просто красавчик. — Насколько? Только учти, что быть не пятидесятилетним стариком маловато для того, чтобы считаться красавчиком, — Лана хихикает и вспоминает о предыдущем преподавателе английского: ссохшемся лысом старичке, который говорил только со смешным британским акцентом и вечно поправлял свой бесполезный монокль. Ему не хватало только котелка, впрочем, ученики были уверены, что в выходные дни в городе его можно увидеть не только в шляпе, но и с элегантной тростью. — Скажем так: вчерашний студент, — с хитрой улыбкой она отправляет в рот кусочек пастилы. — А вот это уже интересно! — Дай мне полчаса после обеда и я вернусь вот с такой, — Ева развела руки в стороны, — стопкой сплетен. Извини, красотка, было очень сложно чесать языком рядом с Василисой, она стояла над нами, как коршун. — Прощаю, — Лана с улыбкой кивает и понимает, что именно этого ей и не хватало. Быть в центре кипящей жизни, в гуще событий, рядом с теми, кто занимает собой все свободное пространство и не оставляет шанса рою из дурных мыслей в голове затмить собой все. Ева всегда была лучиком света в самый темный день. Самая красивая, самая обаятельная, самая талантливая и яркая, — по крайней мере, для нее, для Ланы. Даже если чья-то пустая голова думает иначе. Ева вытаскивала из постели по утрам, стояла рядом в курилке даже зимой, несмотря на то, что сама ненавидела сигареты, заплетала волосы в косички на ночь и никогда не осуждала всерьез. Ни одна трудность, кажется, ни на йоту ее не надломила. Что бы ни случилось, каждый день Ева брала сумку с вещами и шла к станку, потому что верила, что только тяжелый труд поможет ей выбраться из нищеты, найти дорожку к той красивой жизни, о которой она мечтала: о выступлениях в мировых театрах, о сверкающих сережках в ушах, о новых колготках для каждой репетиции и тихом, безопасном доме. — Я пойду, хорошо? Встретимся в комнате, — девочки кивнули друг другу и разошлись: одна отправилась в охоту за последними школьными новостями, а вторая сбежала вниз по лестнице, чтобы первой переступить порог спальни. Колдовстворец был огромным. Дорога от главного терема до башни на окраине или голубятни могла занять и полчаса, особенно снежной зимой. Но наиболее важные здания все же были сосредоточены на одном пятачке центральной площади, где проходила линейка. Крытые галереи-гульбища разбегались влево и вправо, соединяя между собой административные кабинеты, трапезную и некоторую часть классных комнат. Общежития располагались чуть поодаль: три высоких и длинных здания красного кирпича с резными окошками выстроились буквами «П» вокруг мощеной площади с небольшим зеленым островком.. В каждом корпусе комнаты группировались по годам обучения, и сейчас Лана торопилась попасть в самый правый, привилегированный — через черную дверь там можно было проскользнуть мимо поста дежурных преподавателей и не беспокоиться о том, что поздним вечером кто-то поймает тебя вне спальни. Третий этаж. Сумки и чемоданы уже стоят в общем холле, нужно лишь опознать свои в огромной куче. — Акцио, чемодан! — Лана негромко командует и потертый кожаный чемодан на защелках выныривает из-под спортивной сумки Reebok. Как же приятно говорить заклинания вслух. От концентрации магической силы кровь буквально кипит, хочется прямо сейчас взять и применить все возможные чары, чтобы ощутить разрядку и унять волшебный зуд в руках. — Вингардиум Левиоса! — новое заклинание поднимает груз в воздух. Девушка манит рукой и чемодан плавно следует за ней, в сторону комнаты номер 309, последней по левой стороне. Ева и Лана делили эту комнату уже третий год, каждый день благодаря хранителей Колдовстворца за такую удачу. Обычно тут жили от трех до четырех человек в зависимости от загруженности курса: случалось, что учеников поступало сильно больше, поэтому происходили «уплотнения» — и в каждой комнате ставили по 4 кровати. Но этот год обучения стал особенно везучим: после 9 класса некоторые школьники завершили свой академический путь, выбрав практическое образование, поэтому несколько мест стали пустовать. Так третья постель, та, что стояла у окна, превратилась в общий диван. Ее часто занимал Кир. До расставания, до того, как он сменил кроссовки на высокие кожаные ботинки и сбрил мягкие темные кудри, Кир приходил сюда и заваливался на подушки, распахивая руки, чтобы Лана могла устроиться в его объятиях и уснуть, не видя бесконечных кошмаров. Теперь это позади, он сам все сломал. Немного времени на то, чтобы разобрать вещи и сделать спальню снова ИХ. Лана отправляет выглаженную форму в шкаф, касается покрывал на кроватях, меняя их цвет — простая, но изящная и полезная магия. То, что удается на пять баллов. Надо просто представить, из каких пигментов состоит нужный оттенок, удержать в голове их пропорцию и сосредоточиться на заклинании. Когда постеры с Мадонной и Принсем заняли свои места на стенах, в фокус внимания попали прикроватные тумбочки. В общей тумбе у дивана-кровати обычно валялись бесконечные тетради со списанной домашкой, скомканные бумажки с перепиской и секретами и протекшие ручки — словом, все, что должно было отправиться в помойку, но было слишком дорого сердцу или могло сослужить службу в дальнейшем. Сейчас тут было чисто и пусто, хотя и ненадолго. Только надпись, накорябанная на дне ящика: «Маркиза + Клоунесса НАВСЕГДА». Кем были загадочные Маркиза и ее подруга (?) Клоунесса Лана не знала, но сейчас, увидев надпись, вдруг ощутила острый укол в груди: а что она оставит после себя тут? Ну, разве что слухи о том, что именно у нее можно купить сигареты поштучно. Еще одна невеселая мысль в копилку. Разве не должен новый учебный год начаться с веселья? С наслаждения моментом, а не бесконечных сожалений об упущенных возможностях? Можно снять длинный черный сарафан и сменить блузку на полосатую кофту из папиного шкафа. Втянуть живот, чтобы застегнуть тесные после стирки джинсы. Волосы тоже наконец-то можно расплести, для этого нужно только расколдовать зачарованные банты на косах — заклинание помогало им держаться на месте и не выпускать ни единой пряди. Оно настолько отпечаталось на подкорке за десять лет учебы и попыток выдержать проверки формы по утрам, что теперь не было необходимости даже пытаться сосредоточиться. Ленты сами выскальзывают из волос и ложатся кучкой на полке у зеркала, стоит лишь об этом мимолетно подумать. Лана лежит на узкой кровати и смотрит в белый потолок, прислушиваясь к окружающему шуму. Дышит заряженным магией воздухом, но чувствует, что что-то мешает вдохнуть полной грудью, словно на ней покоится стопка старых вонючих учебников из библиотеки. Впитывает волшебство и пытается запомнить каждую секунду. Первый день всегда такой. Шумный обед перетекает в громкое расселение, когда стайки школьников выбегают из трапезной и торопятся поскорее оказаться в уюте почти родных стен. Отовсюду слышится стук — это левитирующие чемоданы сталкиваются в коридоре по пути к хозяевам, по полу рассыпаются плойки и сережки, а в общем холле начинает пахнуть душной смесью мальчишеских дезодорантов и цветочных парфюмов девочек. Кто-то привозит с собой заколдованный магнитофон и включает кассету Queen на полную громкость, так, что каждый на этаже слышит голос Фрэдди Меркьюри, хочет этого или нет. Женское крыло гудит от количества новых сплетен и новостей, а длинный коридор превращается почти в подиум для модного шоу, когда одиннадцатиклассницы, одна за другой, с гордым видом показывают подругам новые вещи: турецкие футболки, обтягивающие мини-юбки, фирменные джинсы-«Мальвины» и остроносые лодочки. — Мама выкупила за бешеные деньги! — девушка в белоснежных кроссовках крутится перед группкой сидящих на кожаном диване подружек. Когда Лана проходит мимо, то замечает неприятное чувство в горле. Ей в этом году похвастаться нечем, кроме никотиновой зависимости и полного ощущения потерянности в пространстве. На улице уже потихоньку темнело, день стремился к концу, а Ева так и не вернулась в комнату. Ничего удивительного, скорее всего, она потерялась в балетном зале. Можно поспорить на все карманные деньги, что прямо сейчас Ева Лазарева стоит у станка перед зеркалом и воображает себя в расшитой стеклярусом юбке, готовящейся к выходу на сцену в «Щелкунчике» на сцене Большого. Лана поплотнее запахнула кожаную куртку в попытке защититься от пронизывающего осеннего ветра. Накрапывающий дождь не добавлял тепла, но определенно делал атмосферу вечера еще более привычной. Кажется, ни разу за все годы Лана не видела, чтобы первого сентября огромный дуб у курилки стоял сухим. Сегодня, как всегда, удалось найти укрытие под его раскидистыми зеленовато-желтыми ветвями. Из кармана она выудила красный портсигар с надписью «Мальборо». Щелк! Коробочка показала свои внутренности: 20 ровных самокруток в желтоватой бумаге. Они были наполнены табаком и травяными сборами в особых пропорциях, филигранно выверенных за многие годы практики тестирования составов под этим самым деревом. Перед ужином, пожалуй, стоит выбрать с ромашкой и малиной, ту, что успокаивает. Когда вторая сигарета дотлевает в пальцах, Лана выплывает из мыслей, возвращается в реальность, чтобы сбоку от себя заметить внезапного гостя. На его очках-панто застыли капельки воды, а джинсовка с черной толстовкой выглядели совсем промокшими. Новенький? — Привет! Прости, я забыл свои в комнате, — он похлопал себя по карманам руками, как бы показывая, что они пусты, — угостишь? — Первая бесплатно, — она протянула ему раскрытый портсигар. — А дальше? — он ухмыльнулся и взял одну из сигарет. Зажимает ее губами и поджигает кольцом на указательном пальце. — Я думала, что все знают расценки. А ты новенький? — Лана поддается инстинкту и закуривает еще одну, зеркаля его движения. — Да, — новенький затягивается и неторопливо выпускает дым изо рта, — так сколько? — Доллар пятьдесят. Только валюта, сам понимаешь. — она пожимает плечами. Воздух прорезает колокольный звон — время праздничного ужина. Опаздывать туда нельзя. Лана испаряет окурок прямо в пальцах, чуть обжигая кожу, а пепел стряхивает под ноги. Ничего не говоря незнакомцу, просто уходит в сторону общежития. А он милый. *** Солнце зашло за верхушки окружающего школу леса, а вместе с последними оранжевыми лучами погасли и искорки смеха в жилых корпусах. Длинные белые змейки школьников в парадной форме стягивались к поляне у одной из водовзводных башен, слово мотыльки летели на рассекающую темноту лампу накаливания. В сумерках вышитые рубахи и блузы почти светились кипельной белизной, накидки от ветра развевались за плечами подобно крыльям, но стоило войти под защитный купол — и температура выравнивалась, воздух застывал. Верхнюю одежду надо было оставить у кромки поляны. В обряде посвящения традиционно принимали участие только первогодки и выпускники. Лана когда-то проходила через это и сама: она до сих пор помнит лицо девушки, которая за руку вела ничуть не испуганную малышку прямо в костер. Тогда было не до размышлений о значении символизма процесса, ее захватывал сам факт происходящего, возможность впервые столкнуться с настоящей, большой магией, почувствовать себя частью особенного сообщества людей, которые так же, как она, не принадлежали скучному миру магглов. Одиннадцатиклассники выстроились вокруг большого кострища. На лицах — максимальная сосредоточенность вперемежку с воодушевлением, кончики пальцев слегка покалывает от концентрации сильной, едва контролируемой магии. Вдох и выдох. По команде десятки губ шепчут «Инсендио!» – и на ладонях загораются языки пламени. Они репетировали этот момент с десяток раз: проверяли синхронность, учились чувствовать и концентрировать энергию, подчинять стихию своей воле, — и несмотря на это многие не сдержали тихого вздоха восторга, увидев, как огненные сферы одновременно поднялись в воздух и поплыли к сухому хворосту. Секунда — и костер пылает, распространяя дурманящий древесно-травяной аромат. Он тут же впитывается в волосы и кожу, пропитывает собой землю и листву, щекочет нос и проникает в легкие, чтобы затем навсегда отпечататься в памяти каждого школьника. Позднее этот запах будет призраком прошлого преследовать каждого, кто попробует вспомнить о Колдовстворце через многие годы, сидя в министерском кабинете или показывая своей семье фотографии в старом альбоме. На поляну стали заходить дети: по парам, держась друг за друга маленькими ладошками. Кто-то откровенно боялся, кто-то старался привстать на цыпочки, чтобы лучше разглядеть происходящее впереди. Лана действовала по инструкции, не желая нарушать многовековой порядок. Одной из первых подошла к первокласснице, взяла ее руку в свою и провела к пылающему жаром огню. — Как тебя зовут? — негромко спрашивает у девочки с белыми бантами и огромными карими глазами. — Гюля, — почти шепчет малышка, не скрывая испуга, плещущегося в этих бездонных глазах. — Не бойся, Гюля. Я всегда буду тут. Просто повторяй за мной, договорились? — первоклассница часто-часто и быстро кивает, словно боясь, что с первого раза ее не поймут. Лана покрепче сжимает руку и ободряюще улыбается. Два огромных хоровода вокруг костра. Две хрустальных чаши с колодезной водой переходят от одних губ к другим, они делают небольшой глоток — и так до тех пор, пока каждый не ощутит, как ледяной холод окропляет рот. Первый этап очищения. Мерный треск огня нарушается тихий звон бубенцов, нарастающий секунда к секунде. Или минута к минуте? Время то бесконечно тянулось, то торопливо бежало вперед. Лана только лишь знала, что последние угли погаснут к полуночи, как только полная луна накроет серую золу мутным белым светом. Второй этап. Трель бубенцов становится все более ритмичной. Внутренний круг начинает двигаться по часовой стрелке, пока неровный хор низких и высоких голосов заводит песню. Большой — делает первые шаги против хода часов, к напевам присоединяется все больше и больше людей, до тех пор, закличка не расплывается по всему пространству. Гори, гори ясно! Ручеек из пар стремительно двинулся к огню, ближе и ближе, пока первые макушки не исчезли во взвившехся к небу языках пламени. Миг — и двое выходят из жара целыми и невредимыми. Лица озаряются улыбками и воздух вдруг сотрясает смех. До самого полнолуния один за другим первоклассники погружаются в очищающий огонь, впервые ощущая, как теплые объятия магии защищают от внешнего мира. И это чувство безопасности нельзя будет сравнить ни с чем. Но никакие силы не уберегут Лану от собственных ошибок.