Окуни, олени и прочие адепты Юньмэн Цзян

— … Окуни эти вовсю за адептками Пристани Лотоса ухлёстывали, а больше всех — за старшей ученицей Чжан Лю. Та была девушка гордая, смеялась: что мне с рыбой делать? Икру под лотосы метать? И вот как-то раз пошла она ночью купаться. Плещется у берега, глянь — рядом окунь плавает. Большой такой, локтя два, а то и три. Из наших, выходит. Не успела девица опомниться, а окунь ей прямо между ножек — шасть! И к самому пиончику. Давай, значит, губёшками своими лепестки ворошить да плавниками тереться. Так славно старался, что Чжан Лю лишь охала да ахала, и пока окунь не отстал — дважды на сияющий пик вознеслась. Едва отдышалась, смотрит: окунь из воды высунулся, засмеялся по-человечески, а потом шасть на глубину — только и видели. Вернулась, значит, Чжан Лю в Пристань, собрала всех учениц и рассказала им о коварных окунях. И настрого велела быть осторожными и глубже, чем по грудь, в озеро по ночам не заходить. — Почему по грудь? — не выдержал один из адептов, жадно слушавших старика Тан Хуа. — Пиончик же ниже. Тан Хуа прищурился, оглядел взбудораженных адептов, ловивших каждое его слово, и значительно ответил: — А чтобы не утонуть, когда от удовольствия ноги подкосятся. Взрыв хохота вспугнул стайку птиц, уснувших на старой иве, и они заметались в тёмном небе, тревожно щебеча. — Это так вы несёте стражу? Смеха как не бывало. Адепты вскочили на ноги, кланяясь выступившему из темноты главе ордена. Так увлекались рассказами Тан Хуа, что не заметили, как подошёл. — Глава Цзян! Просим прощения! Наша стража ещё не началась. Глава нехотя кивнул и прошёл мимо. Пронесло. Адепты расселись обратно, но делиться скабрезными историями больше не хотелось. Да и время перемены стражи уже почти подошло. Истории про оборотней-окуней, пришедших когда-то на помощь ордену Юньмэн Цзян, начали ходить едва ли не сразу после войны. Детям их рассказывали как сказки, чужакам — как байки, а между собой сочиняли и такие, непристойные. Цзян Чэн не пресекал. Тем более что старик Тан имел понимание о границах допустимого, и никакой Чжан Лю в ордене никогда не было. Цзян Чэн вышел к пологому берегу озера. День был жарким, и вода у берега обещала быть тёплой, как парное молоко. Раздевшись, Цзян Чэн зашёл в озеро по пояс, нырнул и плыл под водой, пока хватало дыхания, а затем вынырнул и размеренно погрёб к середине озера. Там подводные ключи и течения смешивали воду со дна и поверхности, даря наконец желанную прохладу. Огни пристани остались далеко позади, озеро раскинулось со всех сторон: тёмное, неподвижное. Цзян Чэн перевернулся на спину и замер, глядя на мерцающие звёзды. Тёплая ласковая ночь раскинулась над Юньмэном, чуть слышно шелестя ветром в кронах деревьев, озеро обнимало тело, бережно поддерживая, словно в колыбели. Всё вокруг дышало покоем и безмятежностью. Цзян Чэн любил такие ночи. Когда лежать надоело, он поплыл обратно. Чужую ци он ощутил уже на середине пути. Нечеловеческую. Знакомую. Не стал останавливаться, так и плыл дальше, по движению воды отмечая, как кружит большая рыба: слева, справа, снизу. Иногда ногу или бок задевал кончик хвоста — легко, словно играючи. Пытаться дёрнуть наглеца за хвост было бесполезно, да и не к лицу главе ордена. У берега, где вода была по пояс, Цзян Чэн встал на ноги и только тогда спросил: — Что не здороваешься? Мелькнула спина с высоким плавником, и из воды перед ним поднялся стройный юноша, отбрасывая с лица мокрые волосы. — Цзян Вохуень приветствует главу Цзян. Цзян Чэн кивнул: — Разве ты не спишь в это время? — Не всегда. — Юноша чуть усмехнулся, шагнул ближе. — Глава Цзян тоже не спит. Разве днём у него нет времени, чтобы искупаться? — Ночью приятнее. — И правда, — согласился юноша. — Но главе стоит быть осторожнее. Ночью в озере всякое может случиться. Некстати вспомнилась байка Тан Хуа, и Цзян Чэн отвёл глаза, стараясь сохранять равнодушный вид. Цзян Вохуень наверняка её слышал. Окуни любили слушать разные истории, правдивые и выдуманные, а особенно — про таких, как они сами. Нелюдей. — Чего мне бояться? Подводных тварей? Ты разве их боишься? — Так ведь я и сам тварь, глава ордена, — улыбнулся Цзян Вохуень и ушёл под воду. Кругами разошлись мелкие волны, прохладная чешуя коснулась бёдер Цзян Чэна, огибая его. Миг — и вновь Цзян Вохуень стоит напротив, и вода струйками стекает с его лица. Только теперь — ещё на шаг ближе. Капли воды на его коже блестели в лунном свете. Может, не только капли — Цзян Чэну показалось, что он видит серебристые проблески чешуи на плечах и груди. — Тварь, — повторил он, глядя Цзян Чэну в глаза. — Разве нет? Тот фыркнул: — Для меня — ничем от человека не отличаешься. Снова нырок — и рыбье тело ещё плотнее притёрлось к ногам. Цзян Чэн пошатнулся, но устоял. Цзян Вохуень вынырнул совсем близко, от него пахло озером и совсем немного — свежей рыбой. — Но я не человек, глава Цзян. Знаешь, что в этом хорошо? Цзян Чэн невольно качнул головой. Цзян Вохуень ухмыльнулся во весь рот: — Например, мне не надо дышать под водой. И уже не нырнул быстрой рыбой — погрузился под воду плавно, без всплеска, не перекидываясь. Ладонь легла на бедро, чуть сжала. Цзян Чэн вздрогнул, но не отстранился. Вторая ладонь накрыла янский корень, а потом его обхватил горячий рот. Человеческий, понял Цзян Чэн после мига сладкого ужаса, за который успел представить рыбий рот с острыми зубами. Цзян Вохуень оставался человеком, сквозь тёмную воду Цзян Чэн видел его макушку и колышащиеся подобно водорослям волосы, когда он мерно двигал головой, вбирая в рот янский корень и выпуская почти до конца, чтобы затем вновь принять в себя. Жар его рта сменялся прохладой воды, и это было так мучительно, что Цзян Чэн прикусил губу. Так хорошо, что хотелось стонать. Цзян Вохуень не соврал — он и правда не нуждался в воздухе. Цзян Чэн вплёл пальцы в чёрное облако волос, погладил шею под ними. Пальцы нащупали что-то странное чуть ниже уха; Цзян Чэн не сразу понял, а поняв — отдёрнул руку. Вряд ли Цзян Вохуеню было приятно, когда его трогали за жабры. Ладони Цзян Вохуеня тем временем переползли с бёдер на задницу, сжали без всякого почтения. Поддаваясь им, Цзян Чэн толкнулся в принимающий его рот. И ещё. Цзян Вохуень поощрительно стиснул его задницу, обласкал янский корень языком, всосал так, что Цзян Чэн всё-таки не выдержал и застонал: — А… А-Хуень… Губы вокруг его янского корня сжались плотнее, скользнули дальше, принимая ствол в самое горло, и Цзян Чэн излился, содрогаясь и лишь чудом устояв на ногах. Цзян Вохуень вынырнул с громким всплеском, облизнулся, ухмыляясь: — Не упади, глава Цзян. Цзян Чэн схватил его за шею и впился в губы жадным поцелуем. У Цзян Вохуеня был вкус озёрной воды, чуть солоноватый от его собственного семени, и целовался он так же охотно, как чуть раньше принимал в рот янский корень. Цзян Чэн опять провёл пальцами у него под ухом, уже из любопытства, но жабры исчезли. Глаза у Цзян Вохуеня, когда Цзян Чэн его отпустил, были шальные и весёлые. — И правда, — протянул он, — зачем главе бояться озёрных тварей, если они принадлежат ему. Подпрыгнул, извернулся в воздухе — Цзян Чэн успел увидеть, как на бледной коже вспыхивает чешуя, — и ушёл под воду. Ноги коснулся кончик хвоста, тонкий и гладкий, и стало тихо. Цзян Чэн подождал, но гладь воды оставалась спокойной. Цзян Вохуень ушёл на глубину, туда, где спала крупная рыба. И не только рыба. Цзян Чэн зачерпнул воды, умыл разгорячённое лицо. Подумал: вот так и появляются всякие байки. Половина правда, половина выдумка, и ещё что-нибудь совсем дурацкое сверху присочинят. Историй про себя он до сих пор не слышал, но если теперь… А, что толку. Запрещай, не запрещай — всё равно будут болтать. Одна надежда, что никто не видел с берега. — Эти олени, думаете, только при нашем главе появились? Э-эх, ничего-то вы не знаете. Когда первый глава Юньмэн Цзян, Цзян Чи, придумал наш девиз, то первым делом отправился к жене и сказал ей: «Послушай, как звучит: «Достичь невозможного». Хорошо, а?» Но жена была не в духе, как у женщин это бывает, и заворчала: «Что значит — достичь невозможного? Невозможно оленя на бегу отсношать. Лучше бы ты что дельное выдумал!» Глава же был человеком упрямым. «Раз такое дело, — говорит, — покажу тебе, что невозможно, а что нет…» Цзян Чэн покачал головой, дивясь фантазии Тан Хуа, но прерывать не стал. Молодые стражники, окружившие старика, жаждали узнать, как именно Цзян Чи доказал супруге её неправоту, а сам он… пожалуй, не хотел это слышать. В конце концов, ему ещё предстояло встречаться с оленями, а рогатые твари поразительным образом улавливали чужое настроение, разве что мысли не читали. Вспоминать истории Тан Хуа во время такой встречи было бы совершенно лишним. Цзян Чэн прошёл дальше, держась в тени, до которой не доставал свет от костра стражников, и никто из них даже не обернулся. Озеро ждало его — тёмное, тёплое после дневной жары. Полное всяких тварей. Он надеялся, что кое-кто из тварей тоже ждёт.