Окуни, олени и прочие адепты Юньмэн Цзян

Из всех больших и малых дел старик Тан Хуа более всего любил собирать и рассказывать истории. Да и что у него были за дела? Поесть, поспать, погреться на солнышке. Были когда-то времена — и сражаться приходилось, защищая семью, и перед красавицами гарцевал, ловя восхищённые взгляды, а потом дрался с таким же молодым задирой, пока избранница стояла в сторонке, задорно поблёскивая глазами. А теперь… Э-эх. Старость. Одна и осталась радость: когда молодёжь, собравшись возле ночного костра или отдыхая после тренировок, просила: «Тан Хуа, расскажи историю! Про даосов и небесных дев. Нет, про Пристань лотоса! Тан Хуа, а ты помнишь, как тут раньше было?» Да, Тан Хуа знал Пристань Лотоса ещё прежней, до того, как Вэни порушили, а молодой глава Цзян перестроил чуть ли не целиком. Тан Хуа покинул орден задолго до войны, а вернулся, узнав, что один из внуков пошёл к молодому главе на службу, да ещё и братьев с семьями за собой привёл. И историй про Пристань знал — море. Про старого главу ордена, про водяных гулей и про оборотней, конечно, которые нынче жили здесь, как у себя дома. Ну, присочинял маленько. Чего бы не присочинить? Люди любят, когда интересно, а не как на самом деле было. Но одними придумками сыт не будешь — лучше всего Тан Хуа удавались истории, где правда мешалась с вымыслом так, что и не разобрать, что было, а чего не было. А этакие истории сами собой не родятся. Тут надо суметь найти, что взять в основу, приметить необычное, разузнать, что да как. Тан Хуа в этом был мастер. И проследить незаметно, и разговорить кого хочешь. Люди его любили и с удовольствием садились поболтать, а когда надо — не замечали. Вот и сейчас Тан Хуа приметил, что молодой глава Цзян наладился по ночам ходить к озеру. И дозорных огибал стороной, чтобы не видели. А это значило что? Что занят он там чем-то интересным, сам себе ответил Тан Хуа. Подождал, пока едва различимая в ночных тенях фигура скроется за деревьями, и поднялся с поваленного ствола, на котором сидел. — Тан Хуа, куда ты? — загомонили адепты, отдыхающие после перемены стражи. — А досказать? — Доскажу, доскажу. Дайте по нужде сходить, — соврал Тан Хуа и поковылял к кустам. Убедившись, что от костра его не видно, Тан Хуа обернулся и неторопливо потрусил за главой Цзян, благо и тот не думал прятать следы. Когда он вышел к берегу озера, глава уже разделся и входил в тёмную воду. Купается, значит. Тан Хуа задумчиво дёрнул носом. С чего бы такая секретность? Вряд ли из-за историй, которые он придумывал для адептов, глава Цзян на такое внимания не обращал и сплетен не боялся, это сплетникам следовало побаиваться за свои языки. Озеро перед главой вдруг вскипело, выплеснулось столбом, и в туче брызг Тан Хуа увидел серебристое рыбье тело, на глазах перетекающее в человеческое. А-а, вон оно что… Когда Цзян Вохуень, смеясь, прижался губами к губам главы Цзян, Тан Хуа уже почти не удивился. Только придвинулся ближе к дереву и замер. От лунного света его укрывали кроны деревьев, а парочка в озере была слишком занята, чтобы разглядывать окрестности. Тем более что глава Цзян стоял спиной, а Цзян Вохуень очень скоро нырнул под воду, не оборачиваясь при том рыбой. Глава Цзян выпрямился, повёл головой, охнул тихонько. Потом застонал: — А-Хуень… Тан Хуа чутко повёл ушами, ловя едва слышные всплески. Вот, значит, как. Этим окуням и правда палец в рот не клади. Вот что-то другое — это пожалуйста, глава Цзян не даст соврать. И жить потом не даст, если кто узнает. Хм, но такая история… Что же делать? Прежде всего — вернуться, пока адепты не забеспокоились, что старика долго нет, и не отправились искать. Дождавшись, пока вздохи главы Цзян станут совсем несдержанными, Тан Хуа осторожно отступил назад и скрылся за деревьями. А хорош глава, не побоялся с нечистью забавляться по-весеннему. И вообще хорош. Тан Хуа одобрительно вспомнил сильную спину, всю в сверкающих каплях воды, и поджарый живот. В чём-то он Цзян Вохуеня решительно понимал. Будь сам помоложе… э-эх. Ладно. Теперь, значит, надо обдумать новую историю. Чтобы глава себя не узнал, но у тех, кто слушал, закрались подозрения. Не подозрения даже, так, легкомысленное: не представить ли на месте героя этой истории главу Цзян… Тан Хуа задумчиво почесал копытом за ухом. Да, тут придётся поразмышлять. Но это не страшно. Хорошие истории сами собой не возникают. А у Тан Хуа все истории были хороши.