Life is killing me / Жизнь доканывает меня

| Часть 2 — Out of fire: Afterlife |

— Энджи, здравствуй, я уже не надеялся… — Не Энджи, — Эллин тщательно задёрнула за собой занавес, чтоб просвета не осталось. — Мерцедес выстрелила «ребром» в меня. Не спрашивая, не колеблясь. Она всегда знает, что делать, а не топчется в нерешительности, опаздывая и прячась в тени, — её распекающий начальственный голос подали в гарнире с иронией. — Жаль, что ты плохо усвоил принципиальность моих бэби-киллеров. Если кто-то из них не желает с тобой говорить, то и падение небес — или падение небоскрёба — не заставит передумать. — Вавилон не пал, мэм. — Но стены горели знатно¹. Я жду объяснений. Ты должен был схитрить и предоставить их за пять минут до начала, чтобы я не успела придумать тебе наказание. Что за халатность, наместник? — Я заслужил ваш гнев, мэм. Но я заслужил намного большее, не просто гнев, ярость и боль. Эстуолд, мерцавший тончайшей трёхмерной сетью зеркальных пылинок, пропал из виду. Сбежал, как трус. А на то место, где он витал, опустилась невиданная тяжесть, будто прилетела нейтронная звезда, маленькая, с кончик мизинца, и чудовищно продавила и сплющила пространство, подчиняя себе. И воздух, и стены, и всё, что заполняло призрачные промежутки между, уплотнилось, сгруппировалось, но не успело начать вращение вокруг нового центра масс. — Что?.. Что ты делаешь, Эстуолд?! — защищаясь, Эллин инстинктивно закрыла грудь скрещёнными руками. На удивление, мир обрушился не так, как должен был, не схлопнулся в дырявый бублик, не всосался со свистом в ничто. Посередине сцены образовалась прозрачная колыхающаяся стена, из неизвестной материи плотнее воздуха, толстым слоем, как тело медузы, на девяносто восемь процентов состоящее из воды. И хоть то была не вода, удушье и затекание жидкости в рот и нос показалось настоящим. Эллин отступила от занавеса, лихорадочно перебирая в памяти, какие средства существовали против конца света, уже изобретённые или на стадии проекта. А стена студнеобразного метавещества сильно прогнулась, будто в неё бросили большой круглый булыжник, и пошёл всплеск, разошлись круги. И звук — из центра прогиба и за его пределы понёсся звук — невыносимый, низкочастотный, громкий и ревущий не в обычном смысле, но убийственный, такой, что должен был выбить все стёкла из окон, разбить стаканы в конференц-зале и разорвать барабанные перепонки. А вместо этого — смял и расшвырял по углам её нечеловеческое нутро и двинулся дальше, во все стороны, ничем не останавливаемый, обгоняя круговые искажения, на мгновение искривлявшие всё на своем пути и затем обратно выравнивавшие. Ей показалось, что-то продолжает перемещаться в толще тела, в мышцах и черепе, звенит и вибрирует, и кости ходят ходуном, не волнами, а длинными зигзагами, как при землетрясении, и хочется как-то удержать себя, не колебаться из стороны в сторону, не изгибаться беспомощной тростинкой. Воздух над сценой колебался тоже, по инерции, переворачиваемый вверх дном, хотя всплеск в метавеществе давно затих. И стены театра тряхнуло, сильно, но незаметно, ибо они тоже после ударного искажения встали на свои места. А круги по «воде» всё ширились, уходили за Гавайи, гуляли по океану, и охватывали земной шар, и весь мир. До краёв. И однажды такое произойдёт во второй раз. Только тряхнёт куда сильнее. Кто-то бросит не дурацкий камень. Кто-то бросится сам, пробьёт целую брешь. Погибнет. Эллин испугалась. Непонятно, каким образом она влезла одной ногой в будущее и застала тревожные обстоятельства нового «землетрясения». И страшно не от вторжения чужого мира или трагедии, которую она нечаянно подслушала, — а от факта собственной неосторожности. Баловаться с Временем было строго воспрещено. Значит, за грядущим катаклизмом стоит Эстуолд? — Ты же был моим гостем! Ты поклялся мне в верности! Да как ты смеешь… — она почти сорвала с горла удавку, но желеобразное вещество снова полезло в рот и нос. — Кто-то должен был. А вы чувствуете? Что я делаю. — Убиваешь всё живое? — Перезагружаю реальность. Бездна не раскроет голодную пасть, поглощая ваш вечнозелёный островок, скучающие небеса не рухнут, никаких проблем, доверьтесь мне. Эта встреча в Diamond Head Theatre должна была происходить несколько иначе. Удобнее и удачнее для главных игроков. Вы нужны на трибуне, мэм. Об остальном я позабочусь.

* * *

«Пять минут до конференции. А на ней живого места нет», — Мерцедес озабоченно приложила к горящему лбу президента квадратный пакет со льдом. Она и не подозревала, как буквально попала в яблочко. Эллин не спала сутки, командуя, координируя, исправляя, ругаясь, извиняясь, разговаривая без умолку и бегая без остановки. Но это не всё, что ей пришлось пережить и совершить. Космической силой Носителя Талисмана она удерживала небоскрёб от падения. И никто, кроме нее, ей пришлось — пока спешно вызванные адские рабочие успокаивали огонь на средних этажах и отстраивали разрушенные перекрытия. Не руками, но больше чем просто руками она пять с половиной часов заставляла около трёх миллионов тонн стекла, металла и бетона вести себя хорошо. Образцово. И неподвижно. Мало сказать, что она мертвецки устала. И после того, как строительная бригада испарилась домой в инферно, стало ненамного легче. Мышцы не ныли, а трещали и лопались, громко, без удержу, угрожая никогда не восстановиться, голова отказывала, кружась тоже громко и без удержу, но сильнее всего болела душа. Её прекрасный мальчик погиб в сражении. Тот, что был и сыном, и братом, и настойчиво просился в любовники — до встречи с Кси (и немного после), и успел стать отцом её таинственного отнятого ребёнка. А ей запрещено плакать и причитать. Она же тут главная. У подчинённых и так истерика, шок и посттравматический синдром — а если еще нет, то случится позже. И если её нервы сдадут, если спина вдруг согнётся… Нельзя даже присесть — расценят как жест капитуляции и отчаяния. На ней нет живого места. Напряжённое лицо штампует улыбки на автопилоте, в диапазоне от «мы официально не знакомы, какая встреча» до «я забью вас молотком, если не прекратите так пялиться, очень приятно». Но вот напряжённое лицо немного разглаживается в гримасу искренней усталости — при виде знакомого лучистого лица. И усталый голос спрашивает, не заботясь о том, как убито и неженственно хрипло звучит: — Хэлл, почему вчера ты уехал из небоскрёба? Полторы минуты до конференции. Непонятно, где Эстуолд, где Юлиус, где все. Асмодей, в конце концов. Хотя как раз на Асмодея она надеется меньше всего: не в привычках лукавого помогать там, где она, надорвавшись, всё же справится сама. Инженера вгоняет в смятение и ужас состояние президента, её предельное истощение и измождение, два ярких фиолетовых полукружия под гетерохромными глазами. Эллин наверняка не помнит, когда в последний раз спала. Но он берёт себя в руки и отвечает ей обычной начальственной скороговоркой: — У меня была плановая ночь в обсерватории, — и показывает свой план на странице карманного органайзера. Там действительно на эту дату — злосчастную ночь с восемнадцатого по девятнадцатое февраля — вписана вспышка сверхновой в галактике NGC-1404, обновление каталога и звёздной карты в северо-западном квадранте неба. Пока Эллин досадливо смотрит в календарь, он также добавляет: — Мне никто не звонил, ничего не сообщал, полагаю, сначала связь вся обвалилась, а потом замотались в суматохе и позабыли. Дыма от пожара я не видел, не мог категорически, дорогая, потому что телескоп был направлен в другую сторону от острова Оаху, ты же сама знаешь, где находится север и запад. А Демон вообще… — Что «Демон»? — Да висельник и мучитель, словно бывало иначе! Святых лептонов на него не напасёшься. — Хэлл, что сделал Юлиус? «Отвечай немедля, в глаза мне смотри», — приказывает она, теряя самообладание. Приказывает и тут же начинает терзаться чувством вины. Она никогда не помыкала инженером, никогда так не нервничала и не предвосхищала беду. Инженер не обижается. Но и сознаваться не торопится. Демон привёз ему Ангела, сначала даже не сказав, что это Ангел и есть. И не объяснив, что вообще случилось, где и какого коллайдера. А он, не спросив сразу, не спрашивал после, прибитый наотмашь своим горем, раздавленный в кашу и в лужу. Разве не достаточно того, что его маленький счастливый внутренний мир рухнул? И плевать ему было на большой внешний мир, страдающий от каких-то там пожаров. А потом случилось невиданное жертвенное воскрешение. Высшее отречение. Ultimate sacrifice. За непомерную кровавую цену, неслыханную и не озвученную. Хэлл всё понял без вариантов и робких надежд ещё до того, как заметил, что свисающий с рук брата Ангел не отбрасывает тени. Побледневший до плохой и неестественной белизны, но заливисто смеющийся Ангел. Хэлл слушал смех и проваливался в давящую пустоту. До третьего окрика. На теле божества не хватало одного очень важного шрама. И инженера заставили разрезать бескровную плоть нового идеального вампира, чтобы она хотя бы в паре деталей соответствовала облику старого Ангела. Жертва была, ужасная жертва. Но истинного воскрешения не случилось. И он покрывал следы чужого преступления безропотно, сжираемый чувством вины. Он не спас подопечного. Он ни на что не годен. Какой ответ он сочинит президенту? Попросит отставку? Покаянно зароется в пепел? У него же нет выбора. Он покрывает не одно лишь это преступление. — Ваш мальчик в пути, госпожа. Оба ваших брата. Хэлл не смог солгать, назвав Ангела живым. Но и сделал всё, чтоб не отвернуться. Он и так внушает своей хозяйке подозрения. И не догадывается, что Демон наблюдает за ними через прицел винтовки. Демон не верит мимике инженера. Читает по губам, а что нечитаемо — о том догадывается. Например, Эллин спрашивает, куда девались ясновидящие способности инженера, тот опять не может ответить. И больше времени на допросы и разбор полётов нет. Пресс-конференция начинается. Эстуолд выходит из-за красного занавеса ровно в полдень, страшно довольный, почти никем не замеченный. Потому что бриллиантовый зал тонет, взрывается криками и оглушительным свистом, когда на левом театральном балконе, дополнительно подсвеченный оранжевыми софитами, появляется Энджи. Президент корпорации хватается за частокол микрофонов и спасает своё лицо от камер за спиной у наместника Марса. Никто не узнаёт, чего ей стоил миг откровения. Зато всего секунду спустя она уже хладнокровно благодарит бога, что не столкнулась с любимым братом раньше. Иначе небоскрёб точно бы накренился.