Life is killing me / Жизнь доканывает меня

| Часть 2 — Out of fire: Afterlife |

— Грин, слушаю. Да, здесь. Да, зарегистрирован под фальшивым именем. В смысле? При чём тут газетчики? Чтоб не возбуждать лишний ажиотаж у медперсонала. Лично не могу, я хирург, а не психиатр. Кого?.. Хорошо, вызовем, без проблем. Давайте побыстрее, у меня «травма» переполнена, ну, что хотите, что сделать? Ага. Ага. Не волнуйтесь, не потеряем. И далеко он не уйдёт в таком состоянии. Лично не прослежу, тут хоть леди Эллин нажалуйтесь, но понятно же, под мою ответственность. Пять единиц охраны, сигнализация на окнах, цифровой замок на двери. И хватит, серьёзно, он же не в тюрьме! До свидания, — короткие гудки, теряющий осмысленность взгляд в стол. — Да чтоб вас… — Тук-тук, — в дверном проёме кабинета возник «дикий кот». Мори Грин не различал их толком в лицо, однако по профессиональной привычке узнал благодаря эталонно стройной фигуре и правильному рисунку мускулов под униформой — а не благодаря самой униформе, пусть она хоть сто раз бросается всем в глаза, чёрная и алая в нашивках. Всем, кроме него. — Коммандер D. приказал забрать мистера Санктери. Похитить его из палаты у меня не получилось, только что пробовал. Поэтому прошу официального разрешения на выписку. — Боже мой, за что вы мне такие свалились на голову, — проворчал главврач, заблестев, впрочем, довольными очами: он сам не ожидал сдержать легкомысленно данное обещание и позаботиться об охране VIP-пациента настолько хорошо. — А я только что говорил с Мерцедес: от имени президента она просит удерживать мистера Санктери как можно дольше в Госпитале. Как минимум пока суматоха вокруг пожара не уляжется и кучка высокопоставленных людишек не разъедется восвояси. — И как мы поступим, Аморес? — сфамильярничал боец без видимой, но легко прогнозируемой причины. Сразу перешёл в атаку. Разве можно вваливаться к главврачу, не имея за пазухой хитрого плана? И этот случай исключением не станет. Мори вообще-то не был против: ему понравился вкрадчивый ломающийся голос, нарочно настроенный так, чтобы приятно баюкать его расшатанные нервы, которые, кстати, заступили в больнице на четвёртую смену подряд. А потому, предвкушая что-то необычное и интересное, он молча уставился в приближающиеся серо-стальные глаза. В упор не вспомнил имени наглого паренька — и совершенно не запарился по этому поводу. — Я получил задание и полагающиеся инструкции без особых разъяснительных записок, но мне и так известно, что мистер Санктери бывает опасен… в определённых состояниях. Сейчас он стабилен? — Ксавьер никогда не бывает стабилен, нормален и чтоб как все, сынок, — ответил Аморес снисходительно и начал вслепую шарить по столу в поисках пачки рецептурных бланков. Почти сразу наткнулся на ловкие пальцы в облегающей перчатке, которые нашли бланки первыми. — А то, что тебе известно, состоит из слухов, доверять которым я бы не советовал. Пирокинетический выброс не зависит от стресса, это самое популярное заблуждение. Короче, нам не грозит второй пожар, можешь быть спокоен. Конечно, если ты не притворился, что не знаешь, с целью напугать меня и выманить Кси таким образом из здания. В этом случае передай своему начальству, что облажался. И если у тебя нет в моём Госпитале других дел… — Увы, не положено возвращаться с пустыми руками, — боец перегнулся через стол к Мори, чуть левее компьютера. И не будь Мори твёрдо уверен в обратном — поклялся бы, что его пытаются загипнотизировать. Бесспорно красивый юнец, ни разу не прислали бракованного. Уверенный в себе, уверенный в том, что делает — даже если и правда облажался. Но зачем они такие? Постоянно смущают. Волнуют. А если не в том смысле волнуют — то магнитом любопытства тянут, в ореоле таинственности и секретности их миссий. Ведь невозможно же не обращать внимания, если их так мало, чуть больше дюжины, отборные, на унцию крови Предка¹ — и тут один ворвался, нарушил личный покой и личное пространство. Аморес принудительно подумал об отвлечённом: что накануне кое-как расчистил завалы папок-скоросшивателей, подписал массу документов, больничных и увольнительных листов, отчёты дежурных медсестёр и спонсорские программы, рассортировал и спрятал по шкафам. И собирался домой идти… как грянул гром. То есть Хайер-билдинг. Полыхнул ярче небесных зарниц, красным, зеленым и фиолетовым пламенем. А он так устал, разозлился, влил в себя пол-литра ядрёного кофе с маленькой таблеткой MDMA, поссорился с женой, которую на самом деле просто хотел трахнуть. Но разве Мирра приехала бы в Госпиталь в разгар трагедии? Разве поняла бы его и его ужасное, накопившееся за двое суток непрерывной работы напряжение? Разве приняла бы? Хмурясь, он сфокусировался опять на светлых глазах «дикого кота». — Может, ты придумаешь мне предлог остаться? — Может, — врач потёр переносицу, переносясь обратно в неприятные мысли о жене. Он ненавидел чувствовать себя виноватым перед строгой и благовоспитанной миссис Грин. Бросил одолженный в «гранитной» лаборатории MDMA в кофе, чтоб протянуть на работе дополнительную ночь, только и всего. Она не поняла и накричала, и потом ещё долго плакала в трубку. А он занимался перевязкой, носился по ожоговому отделению, переделывая работу интернов, с бесполезной трубкой у уха, с бесполезным плачем из этой трубки и своей бесполезной злостью. И с вдвойне бесполезным желанием запереться где-то и яростно подрочить. И поорать. Но куда ему в разгар ЧП отлучаться, если даже по малой нужде отлучиться было некогда. Он не сосчитал, сколько переломов осмотрел, сколько суставов вправил, сколько лёгких и средней тяжести черепных сотрясений констатировал и передал уставшим подчинённым, на томографии, ультразвук и дообследования. Мирра, Мирра. Она больше не перезвонила. А он не хотел набирать сам. Не помирятся по телефону, исключено. Неделю теперь ждать, пока отойдёт. Целую неделю без секса, с ума сойти, не жизнь, а наказание. — Как тебя зовут? — Маас Шак. Но выговаривать долго. Лениво. Официоз — снаружи и с прессой. Гораздо чаще я Джекки. — Джекки, у меня есть проблема. — Какая же это проблема… Мори облегчённо выключил голову. Не будучи видным, рослым и массивным, он тем не менее обладал тонкой харизмой лидера, тонким выносливым телом и тонко-хитроватой привлекательностью, свойственной его клану и так необходимой на посту главврача. Сто раз пригодилось. И вот, в сто первый — если ему не послышалось. Не примерещилось. Боец аккуратно вытащил его гениальные руки из рукавов халата, занялся пуговицами на рубашке и брюках. Поднял из кресла и положил на так кстати спасенный от бумажного завала стол. На пару мгновений Мори очнулся, встрепенулся, встревоженный. После разговора с Мерцедес ему срочно понадобились рецептурные бланки. А зачем? На Ксавьера ведь не действует большинство лекарств. Да и не оттестирован Кси ни хрена, зарёкся приходить в Госпиталь четыре года назад, а сегодня привезли без спросу, без согласия. Потому что без сознания. Но какой его выбор? Не в человечьей же больнице известным на пол-Америки программистом светить. И кто вообще привёз? Констанция лепетала испуганно какую-то дичь о вихре в больничном коридоре и хлопанье крыльев большой птицы. А ему некогда было разбираться в фантазиях впечатлительной дочери. «Вихрь» положил Ксавьера в единственную свободную палату, секретную палату, зарезервированную госпожой Эллин для себя лично, и та не возражала, мол, всё так и надо, всё, как она и хотела. И смысл гадать о дьявольских фокусах? Если работать надо. Выгнать наглеца, выпить его литр кофе и заштопать сотню раненых. А на странности — забить. Забить… Джекки понимал его замордованное состояние без слов. Интенсивно гладил и сжимал выпирающий член, без посторонней помощи расправившийся и вылезший из просторных трусов. Мирра не позволяла себе таких шалостей, особенно при свете дня. Большая ошибка. Мори сдавленно застонал, соглашаясь с тем, чтоб его как следует обняли и подышали ртом в рот. Очень глубокий и возбуждающий «вдох-выдох», совсем не так, как когда он слушает пациентов. И боец предельно спокоен и расслаблен. Но зачем-то ведь бланки понадобились! Чёрт! — Потом, — серьёзно сказал Джекки, целуя задергавшиеся под закрытыми веками глаза. — Потом разберёшься, Аморес. Я тут закончу, а ты поспи часок. Тебе недолго осталось свихнуться от перенапряжения. — Вам это вообще разрешено?.. — протянул Мори нестройным шепотом в лихорадке уставших и напоенных MDMA мозгов — то совсем ничего не соображая, а то соображая кое-как. Мирра. Бланки. Барабанная дробь в висках. Пустынный жар на губах. Барханы в горле. Концерт органной музыки в паху. Сильная рука, которая дирижирует там вторым рядом музыкантов — скрипично-виолончельным сплетением вен и капилляров. И Ксавьер, которому нужно кого-то вызвать. Точно. Нужно не лекарство. Нужен другой врач. Такой… недоврач. Как же его звали? — Нам всё разрешено, — заверил Джекки, теряя толику серьёзности. Свободной рукой вытянул из-за уха коротенький косячок, поджёг порядочно обугленный кончик, сделал несколько затяжек и приник к пересохшему рту Амореса, выдыхая густой каннабиоидный дым прямиком ему в натруженные лёгкие. Концерт дополнился духовыми инструментами, флейтами и гобоями. «Я же старше этого юнца лет на пятнадцать!» — отчаянно вспомнил мистер Грин, не поддаваясь сразу наркотическому дурману и помогая себе ногтями, вонзаемыми в ладони. — На двадцать, — игриво уточнил Джекки, без труда поняв всё по побледневшему и исказившемуся лицу. — Не надо так беспокоиться. Ты слишком важен сегодня для правильной работы этого учреждения. И важен для меня лично. Иначе я бы не вызвался. — Но ты же не… — Нет, что ты, что ты. Никаких романтических глупостей. Просто ты спас всю мою немногочисленную семью от болотной лихорадки. Задолго до переселения в чистенькое Сюда, понял? Меня тогда ещё на свете не было. И я бы не родился, если бы не ты. — Вот теперь я точно чокнусь, Джекки! — Да не кричи ты так, кабинет-то не заперт. На вот… — боец хорошенько затянулся, докуривая косяк и передавая все расслабляющие вещества опять в самое нутро через глубокий холодящий поцелуй: губы согревали, но дым холодил сильнее. — Помогает? — Помогает… Мори забыл наконец о Мирре. О созвучии их имён и судеб. О бланках, Мерцедес и том дурацком человечьем враче, допущенном к Кси и к делам корпорации, которого недолюбливал. О нервном срыве, который он обязательно получит, когда осмыслит акт измены. Но, может, не так уж и обязательно? Всего шестнадцать молодых мужчин в целом мире способны один раз перегнувшись через стол и взглянув пристально — довести до этого восхитительного состояния полной раздетости, полной готовности и полной покорности. И не факт, что через год по итогам нового призыва их станет больше. Нужно ценить. Мори ценил. Растянулся в «диких кошачьих» объятьях, свешиваясь головой и ногами со стола, расслабился, позволил себя держать. Доверился. Джекки видел его во второй или третий раз в жизни — а действовал так уверенно и слаженно, угадывал, что нужно и как нужно, будто они век жили вместе. И он бы сам… ни за что бы себе так не подрочил, прикасаясь везде, целуя везде, ровно, мягко, или вонзая зубы с необходимым нажимом, смеясь и выдыхая со свистом, под легчайшим покровом безумия, под смесью травки и экстази, с мурашками и зудом под кожей. Аморес чувствовал обоюдную улыбку, свою и любовника, не насмешкой, чем-то донельзя приятным и удачно дополняющим случайную близость, и он не старый, хоть и вырастил целую дочь-терапевта, у него просто давно не было секса на стороне, ещё и такого. И каждое отдельное экстремальное ощущение запомнить не удастся, как ни старайся, но он старался, вжимаясь боком и плечом в идеальное тело бойца, открывал глаза, рассматривая отдаляющийся гладкий подбородок, и закрывал глаза, когда тот приближался с новой порцией поцелуев в характерном запахе зелёного дыма. Долго? Казалось, они занимались этим вечность, давно пора кому-нибудь прийти, застукать их и прервать. Страшно? Мори правда послал всё куда подальше. Дирижёрская рука, ставшая прямым продолжением его члена, перевитая его нескромно выступившими венами и заласканная его разгоряченной кровью, заканчивала деликатный труд, повысив скорость «музыки» и градус безумия, а он… сможет отплатить за это когда-нибудь правильно, выразить благодарность иначе чем онемев и покраснев? Джекки отпустил его, уложил на стол, чтобы в последний момент прибавить вторую руку, сложный пассаж, финальный аккорд. Мори задрожал, забился и забылся полностью, кем был, что делал, где находился, пусть коротко, пусть удовольствие точечное, но очень-очень концентрированное, замечательно сжигающее всё лишнее и нелишнее к едрене фене, в дрова и щепки, в прах и пепел.

«Шеф, Аморес дал добро на транспортировку. К сожалению, сегодня его слово ничего не значит: палатой занялся кто-то из вашей шайтан-братии. Замок вскрыт, сигнализация безголоса, кнопки вызова персонала обесточены, охрана спит, а вокруг кровати — всё равно барьер. Глазами не увидеть, я в инфракрасных очках опознал, плотный барьер, чёткий, как кирпичный забор, к господину К. подойти никак нельзя. Продолжаю наблюдение в засаде неподалеку».

Джекки, загадочно довольный и непристойно поленившийся помыть руки перед отправкой сообщения, запер кабинет изнутри, килограммовую связку ключей вернул в карман скинутого на пол халата, поставил для мистера Грина будильник и покинул место преступления через окно.

* * *

— Куда пошёл! Сиди в домике, молчи в бутылочку и терпи. — Ты домашний тиран и деспот, я всё проспал! Ну хоть бы предупредил! Раз вмешаться не разрешаешь… — Кто тебе не разрешает очертя голову кинуться в завалы? Надышись гарью, наешься битого стекла, вывихни колено, снеси пару чудом уцелевших потолков и помешай нормальным спасателям кого-нибудь спасти. Валяй. — Поздно уже. Расчистили, отстроили, зашпаклевали и новыми веселенькими обоями оклеили. А я, как дурак и узник совести, узнаю новости последним из интернета, пока несу епитимью. — И чушь ещё заодно несёшь. Разве Ксавьер закрыл тебя наглухо в пределах моей крепости? Погоди… В пределах четвёртого этажа? — Представь себе! Комнату сотряс подлинный сатанинский хохот в своей самой кошмарной версии — медленный, низкочастотный и глухой, не оставляющий после себя эха. Отсмеявшись, демон блуда взял незадачливого подопечного за щёки, приложил к ним худые синюшные ладони: правую — с пятью, а левую — с шестью паучье длинными пальцами. Одиннадцать ногтей переливались сплошной глянцевой чернотой, то нежно поглаживая, а то больно впиваясь в кожу смущенного серафима. — Наказания остроумнее и я бы не придумал. Для милого недоразумения вроде тебя и пресечения погрома твоих масштабов. Но, моншер, разве в епитимьи дело? Стал бы ты бегать по качающимся раздвижным лестницам, шевелить грязные обломки по уши в пыли, пыхтеть с носилками и уворачиваться от папарацци как простой смертный? Стал бы? Стал? Оба превосходно знали ответ. И оба, попав в ловушку слепой кишки реальности, согласились на обмен: воспоминания о старом мире, ждущем воскрешения², — ценой некоторой части их немаленького могущества. Темптер захотел удержать в памяти лишь несколько ключевых фактов, а потому потерял сущий пустяк — физическое и ментальное здоровье. В его позвоночный столб проросли металлические трубки, в его голове поселились неизвестные инопланетные существа, предлагавшие гиперпространственные сны и вечную дружбу³, он принимал с улыбкой эти неудобства, как и новые неожиданные способности, обмен с чужим разумом и боль во вполне материальных костях своего скелета, насыщенных стронцием и барием. Его расстроенному визави повезло меньше: перед сменой сценариев серафим необдуманно поставил условием, что не забудет самое себя. А поскольку размерами его сущность равнялась вселенной, которую он смастерил, то и распрощаться пришлось с километровым списком «могу», отказаться от кучи любимых «хочу» и целиком вверить себя во власть коварных ладоней, что попеременно гладили и кололи его скулы. Радовали и печалили. Бог по сути и бомж по призванию, он сам себе объяснил, как ему повезло. Напомнил себе хотя бы это. Раз не помнил всё остальное. — Мод? — позвал Дезерэтт тихо, изменив вредной привычке с «бэйби» и «пупсиком». — А? — Мод оттолкнулся от серафима, восстанавливая дружескую дистанцию. — Мы победим? Там, в будущем. Очень далеко. Нескоро. Потомки их потомков. Ты будешь немного разочарован и нахмурен, я — рад и ужасно пьян. Отпраздную, не выходя из твоего винного погребка. Пока прапра- и ещё сто раз правнук Иэна не выгонит. Или правнучка. Я ведь всегда буду твоим радостным нахлебником, бунтовщиком во имя правды и хорошего настроения, мистером никем, бездомным и свободным. А ты всегда будешь главой местной мафии, владетельным князем с дворцом, садами и бассейнами, и обширным штатом прислуги, серым кардиналом корпорации, во что бы она ни превратилась. И будешь обо мне заботиться… — Расчувствовался как заправская пьянь, — действительно нахмурился Асмодей и снова притянул серафима к себе, чтобы со всей строгостью всмотреться в отчаянно несерьезные угашенные глаза. — Героин-сырец на складе нашёл, сознайся? И погрузился в разную дрянь: самобичевание, самокопание, поиск причин, изобличение следствий… Очищенная наркота действует на тебя иначе. — Не выходил я. Правда! Не могу, — Дэз показал на правое предплечье с совершенно целой и не слишком рельефной медиальной веной. — Много спал. Слонялся из комнаты в комнату, из гостевого крыла в хозяйское. И сейчас опять в сон клонит. Словно я болен. — Не болен. Ты не в курсе, что такое болеть, горе моё луковое. Не болен, а наказан. Хотя я полагал, ты наделал себе достаточно тайников с веществами в моём доме, чтобы не страдать взаперти. Принести тебе что-нибудь от щедрот Хэлла и лаборатории? Я распоряжусь, доставка курьерским дроном в форточку или на твой любимый верхний балкон в алебастровой отделке. — Нет, нет, не хочу ничего. — Куда ты пытался смыться? Когда я тебя окликнул. — Туда. Несмотря на поздно. Ты не вмешался. Хотя мог, всегда можешь. А меня всё равно что связали, к батарее приковали. И я не понимаю. И я зол. И обижен. И опять ничего не понимаю. Ты как мой старик. То есть не портретное сходство, но, клянусь, вы словно в одной школе злодейской грамоте и менеджменту учились. — Не объясняй. Три раза понял. Дэз… мы вместе — в наручниках у этой батареи. — Ни хрена! Ты мог пойти в город! Поехать, полететь! Потушить пожар! Ну чего тебе стоило! — Я и так отправил им на помощь дождь. И у них есть Эллин — леди Молот и леди Серпом-по-яйцам. Моя леди. Не пропадут. Не сдохнут. Не сегодня. И не в печали. — Пра-авда? — чистый простодушный голос серафима изловчился и изобразил столь нетипичный для него сарказм. — Позволь напомнить. У тебя тут сына ночью убили. — Ну хоть в кои-то веки не сам себя покалечил. — Мод! Демон-темптер сомкнул ему дрожащие от ярости губы указательным пальцем. Чёрный ноготь от этого прикосновения начал понемногу зеленеть. — Мы в страшной сказке, пьяный мой. Застряли на аэродроме в разгар бури. Самолёт есть, топливо есть, но взлететь нельзя. И дальше будет только хуже. — Не оставлял бы ты за собой дар предвидения, пупсик, — пробормотал Дэз, обиженно, но спокойнее. Палец от губ не убрал. — И что? Тебе дышалось бы легко? Не валялся бы в обнимку с бутылкой на полу, по углам, как побитая собака? Напрасно думаешь, что я выбирал себе это как красиво упакованный подарок на Рождество. Что тайно заприметил среди других гостинцев. Что нарочно выпрашивал вместо игрушек и конфет. Старшие братья стояли в очереди за кнопками и рычагами голого пространства, расхватали примитивные искусства и ремесла, умение вычитать и складывать материю, скручивать нити из хлопка мыслей. Я забрал последнее, что никому не приглянулось. Мне пришлось. Или я был избран — тебе решать. Как больше нравится? Концов в воде не найти. Но Глубокая Чаша принадлежит именно мне. Никто до моих пор не понял капризную синтетическую природу Времени, дихотомию его фактического отсутствия и прямого влияния на наши жизни. Мы существуем непрерывно и невозвратно — в борьбе личной свободы воли и фатума, что предопределил здесь всё до нас и после нас. Время — чистая проекция сил Порядка, их помощь и ориентир. Время — это и есть мы. И наша жизнь. И способ, как и куда её тратить. Время, любовь моя несносная, — это седьмая грань куба. Раскрыв её, я вижу, в какую сторону покатился куб. Или еще только покатится. — Седьмое солнце, да знаю я, что время — неотъемлемая часть пространства. Я же создавал их! Как цельный домик, которому нет красивого и ёмкого обозначения в словаре, потому что его со слепотой и упрямством железных идиотов разделили на двери и окна и обозвали во всех языках двумя терминами по отдельности, не поняли, что они суть одно. Но я всё равно не понимаю, как они работают. Точнее, как с ними работаешь ты — с той гранью, которая теперь Время. С «окном». И я боюсь. Своего бессилия боюсь. Всего, что разнемог. — Пару хорошеньких вещей ты по-прежнему можешь, Дэз. Абсолютно точно. На сто семь процентов. — А? Они разговаривают? Игрой, иллюзией, не вслушиваясь в голоса и интонации, не проверяя смысла произнесённых слов, их постановки и последовательности, не задумываясь об уместности ни одной из получившихся реплик, вырванных из потока двух сознаний. А что тогда делают? Что у них есть? Твёрдые объятья. Холодная искра. Химия. Гармония противодействия. Они не раздеваются, не сливаются в поцелуе, потому что и так испытывают максимум комфорта и удовольствия, держа лица и грудные клетки на минимальном расстоянии, создавая прикосновения в четыре руки. Близкородственны больше, чем брат с сестрой, сын с отцом, муж с женой. Когда-то, наткнувшись друг на друга в средневековой деревенской глуши, они, не тратя ни мгновения, поняли, чего каждый из них хочет, чем живёт, как дышит, какими дремучими лабиринтами мыслей бродит, как далеко заходит, во сне или наяву. И если впоследствии они не понимали друг в друге что-нибудь другое, новое, незнакомое, видоизменившееся — всё равно не прекращали понимать главное. — Мод? Что я ещё могу? — Выбросить разную дрянь из головы. И довериться мне.