— Глава XI. Прятки
26 сентября 2021 г., 14:00
| Часть 2 — Out of fire: Afterlife |
Пресс-конференция утомляет, перенасыщает и не вывозит самое себя и всем составом отправляется на перекур, передох, перетрах и кофе-брейк. Бриллиантовый зал пустеет, как крупное, неправильной формы сердце, а восемь коридоров-артерий, ведущих к нему, гудят, наполняясь «кровью» — ароматом кофе, но не одного лишь кофе. Тот, кто пронес в театр спиртное, знал, что делал. И конечно, его пропустили не по случайности или досадной промашке отдела безопасности — и не за «спасибо». Такую толпу напряженно взвинченных людей, готовых в любой момент пустить в ход вместо слов кулаки, следовало хоть немного отвлечь. Разгрузить. Получалось ли? Мерцедес Мангейм отступила от шефов на почтительное расстояние, прихлебывая слабенькую чёрную бурду температуры умеренного кипятка. Она специально попросила ассистента разбавить кофе вчетверо, так как успела за ночь вымести и высосать неисчислимое количество банок энергетика, а попадать в Госпиталь с отравлением сейчас, лишая королеву поддержки, было равносильно предательству, социальному и карьерному самоубийству. Разумеется, как и большинству штатных сотрудников, ей мечталось уехать домой и отоспаться мертвым недельным сном на год вперед. Хуже грёз о подушке и крепком теле мужа под боком могла быть только досада на отсутствие, собственно, мужа. Ну а подушка… Ей пока не назначили официального заместителя, самостоятельно же Мерцедес не обладала полномочиями выбрать его из числа своих подручных в группе «Дзетта» и с чистой совестью свалить. А ещё она, как ни старалась отрешиться, отдав всё внимание картонному кофейному стаканчику и поднимавшему из него пару, всё же услышала нервно-агрессивную беседу начальства. Вернее сказать, один конкретный возмущенный возглас и последовавшая за ним тирада оглушили бы любого — ударом мощнейших инфразвуковых колебаний по барабанным перепонкам до их повреждения, разрыва и кровотечения. И она спешно сделала знак экранировать кулисы силовым полем хотя бы с одной стороны — стороны красного занавеса. Чтобы людишки не оглохли, разделив с ней горечь внезапного откровения. А как же стены театра? «Пусть терпят, — раздраженно подумала она, хватаясь за свои беззащитные уши. — Не выдержат — их проблемы. Надо было крепче строить». — А почему я умер? Почему не… ну, скажем, не обосрался от невиданной перегрузки? Почему не слёг с ожоговой болезнью, с лучевой болезнью, с чем-то третьим, не поддающимся лечению? Почему не впал в кому, почему моя уничтоженная кровь не дала вам никаких подсказок, почему Хэлл сразу сдался? Почему Кси ревел в три ручья, не пытаясь поверить, что через десять дней я снова встану свежим огурцом? Почему даже ты от меня отказался и потащил мой труп к воде?! Топить, хоронить и прикапывать на дне морском. — Бэби, полегче с братом, он же тебя в итоге спас. — Эллин, я не закончил! Если я так натурально и убедительно сдыхал, а вы все разом ощутили боль утраты и заказали у Фронтенака панихиду в мою честь, то почему мировое равновесие не покатилось ко всем чертям в ту же секунду, как я пал? Я уже не Свет Талисмана? Моя священная работа, описанная в пророчестве, — фикция? Должность синекура? Я не понимаю, объясните, Бафомет вас побери! Он напирал бы еще, не замечая, как больно оглушает и ошарашивает всех, кто традиционно не был восприимчив к боли, не к такой боли. Но наконец-то наткнулся на непреодолимый барьер — голос своего второго «я», ледяной и вызывающий. — Никто не понимает. Никто не объяснит. Никто не полезет в заварушку тонких материй, рискуя жизнью и рассудком, головой и жопой. Кроме отца. Мод всё знает. Но, по традиции, не скажет. Оставь в покое эти вопросы. Бесполезно и пытаться. Ты жив, потому что нашлись вещи упрямее смерти. Или правее. С тебя довольно такой причины? — Нет, — буркнул Энджи с придыханием, зло, но гораздо спокойнее. Ногами обвил талию суперсолдата и повис на нём — не только чтоб вогнать присутствующих в новый сладостно-травматический шок, но и чтоб успокоиться и растерять злость еще чуть побыстрее. — Ты сильнее смерти — факт, с которым не поспоришь. Остальное — мутная вода. И папа вне досягаемости для моих щупов-локаторов, не могу его найти с момента, как… вернулся. А ты? — И ты, — уклончиво не ответил Демон, чтоб не лгать. У него хватало других новостей, чтоб поделиться с близнецом с глазу на глаз, на восьмиугольной арене их общей души. Он быстро перешел в наступление, отвлекая от образа бесящего исчезнувшего родителя. Быстро, да недостаточно технично — не вырвал Ангела за ноги из имеющегося нечеловеческого окружения. Раньше него в «дверь» арены постучал Эстуолд. — А. наместник, — с пресной улыбкой поприветствовал Энджи, отступая в тень, чтобы скрыть лицо и истинный цвет глаз: там, внутри естества, истинный облик неумолимо обнажался — во всей красе выдавал и продавал врагам его тайну. А он пока сам не знает, кто он. Не желает, чтоб Эстуолд разгадал это раньше него с братом. Гибрид вампира, несущего Свет, был невозможен, он изучал науку запрета из первых рук — рук Вельзевула. Но почем знать, сколько законов природы уже нарушено одним лишь существованием Талисмана внутри материи, времени и пространства? — Вы отлично помнили, как я вам не рад и почему отказываю в аудиенции — и тем не менее вторглись. Без разрешения. Что вам нужно? — Ваше превосходительство, — чётко произносит Эстуолд и кланяется. Отсутствие радушия никак не влияет на его настроение, намерения, вечное обожание и почтительное внимание к тому, кого он считает своим главным и непосредственным хозяином. — Мастер Тэйт был отвлечён из Хайер-билдинг нарочно. — По причине? — Останься он — пожар бы не начался. — По какой причине, наместник? — Вы видели и слышали, у него был календарный план, Мауна-Кеа, каталог переменных звёзд… Ангел раздражён, и густая тень не способна скрыть разгорающийся красный ад его зрачков. Они вытягиваются в два багровых серпа, залезая на бледные угловатые скулы. «Причину. Дай мне первопричину — из двух имеющихся. Не говоришь, по какой из них мастер шел, а какой — вооружался? Не хочешь? Тогда выметайся. Пока тебя не вынесли». «Дверь» открывается со свистом. Арена похожа на ощетиненную зубами-копьями пасть какого-то доисторического чудовища. Эстуолд умоляюще смотрит на одиноко стоящего посреди этого безликого воинства Хранителя. Краснота его взбешенных глаз давно вылезла за пределы лица, одев всю фигуру в мрачное одеяние, тяжелое и сияющее. — Я сожалею, — шепчет Эстуолд без надежды на помилование. Ему вовсе не дорога его жизнь, его место на Марсе при корпорации, его планы и начинания. Ничего ему не нужно — только расположение этого доброго лучезарного юнца, чья доброта и лучезарность медленно угасали, уступая место чему-то другому. Не Тьме — потому что Ее наместник знает. Это другое не поддается анализу, не сканируется, не обнаруживает составные в своем монолите. И не расшифровывается: нет в нём сколько-нибудь знакомых символов, знаков или намеков на знаки, ни малейшего штриха. Гладкое безупречное молчание в ответ на приветственные жесты, постукивание и царапанье ногтями. По-настоящему Странное и пугающее в неизвестности. «Сколько у нас времени? А у Них?», — и эта нечаянно оброненная мысль стоит Эстуолду всех ментальных сил. Их забирают, вливая в немо нависший монолит. Он изнемогает, желая, чтобы Ангел назвал его лжецом, чтоб во всеуслышание объявил — о том, что не прощает и никогда не простит. И старый белоснежный Ангел обязательно внял бы его мольбе, сжалился. Новый багровый Ангел выгоняет его в полном молчании. Отворачивается с чудной ножевой улыбкой, предназначенной не ему. Конечно, единственному званому гостю. Тому, кого хозяин изначально ждал. «Дверь» арены закрывается, оставляя измочаленного наместника снаружи. В «дверь» можно колотить, голосить, угрожать и торговаться, требуя или умоляя впустить — бесполезно, она больше не отворится. Более того, и двери-то уже нет. Как и арены. И путь туда отныне потерян. Эстуолд тихо лежит в углу своего опустевшего естества и пробует, каковы на вкус человеческие слёзы. Вполне обыкновенные, насыщенные пролактином, ретинолом и солями кальция и натрия. Что бы он ни задумывал, пытаясь всё исправить, как бы ни старался… его разум пасует против этой грубой архимощи. Долго вынашиваемые, тщательно выверенные и по-настоящему хитроумные ходы разобьются о тело хозяина. Непрошибаемое тело. Он проиграл. Остается обреченно считать часы и минуты, когда правда выплывет наружу.* * *
— Первоклассный спектакль ты ему устроил, правый мой, — делится гость гордо и воодушевленно. — Не спектакль, а наказание. Пусть думает, что я теряю связь со Светом. Пусть верит, что с головой перестаю дружить. Пусть помучается в ужасе, не представляя, что предпринять, козёл иномирный. Проблеял мне тут, что Солнечного мальчика взяли под мышку и унесли из небоскреба, но не сказал — за каким хреном его левой ноге этого захотелось. Даже не сообразил, что выдал себя сразу с потрохами. Ну что за козёл безрогий! Гость аккуратно обходит неудобную мысль, что загадочное поведение наместника возбуждает куда более страшные подозрения — не связанные с подсиживанием мастера-инженера. Слушает с жадностью и кормится эмоциями визави. Не самая сытная трапеза, ибо его голод безбрежен, но на пару часов покоя хватит. Обнимает подсвеченные алым колени и бедра своего совершенства. И обещает. — Я послежу, чем займётся Эстуолд после конференции, правый мой. — А чем он занимался до? — Прослежу. И до, и после конференции. Гость снова ловко прячется на островках молчания, разбросанных там и сям по арене. Скрывается сам и скрывает смутное беспокойство. Оно как-то связано с домом, но ему не удается нащупать прямое «почему». А Ангелу всегда нужны только первопричины. Так что лучше не заикаться. Полузнание хуже невежества. Он позвонит в особняк и узнает точно, едва объятья разожмутся и арена разъединится: из восьмиугольной станет двумя автономными треугольниками, в которые вписаны концентрические круги — их условные личности. Он позвонит… куда? Объятье не разжимается, он задыхается, потому что расходятся в стороны не их условные личности, а алые контуры коленей и бедер перед его алчущим лицом. И пусть кто-то посмеет сказать, что это не по-настоящему, не живая пульсирующая плоть, не реки разноцветной крови, выходящие из узких берегов. И что его сумасшедшее, то есть сбившееся с праведного пути дыхание тоже иллюзорно. Ангел диктует новую реальность, realm over realm beyond realm. Воздвигает между дворцами-темницами крылатые ущелья, затейливо петляющие между тропинками-ножницами, окрашивает камни, травы, облака и небеса в новые тона, горячие, внеземные. Если Ангел молвит слово — оно сбывается. А если Ангел стонет… или, и того хуже, шепчет… разве удивительно, что у его гостя начинает колотиться сердце или сжиматься горло? Здесь Демон живёт, здесь Демон чувствует. Не важно, верит или не верит. Не верит. Не думает. Не осознает. Потому что ни к чему. Потому что всё равно… Это царство над и вовне прочих царств — реально.* * *
Домой на Вторую Парковую Авеню из Diamond Head Theatre всё же поступает запоздалый звонок. Трубку некому снять — в особняке из демонов никого не остается, прислуга не в счёт. Точнее, никого из взрослых демонов. Эльфарран гипнотизирует телефон в детской, пока тот резко не умолкает, оборвав трель на отчаянной ноте. Вэльккэмери доволен тишиной и позволяет себя обнять. Они оба готовы погрузиться в прерванный послеобеденный сон. Некоторое время крошки-дети Ангела ворочаются под просторным одеялом с повторяющейся монограммой Люцифера в фиолетовых вензелях и замирают, так и не приняв наиболее удобные позы. Один — видит, а второй — ощущает над колыбелью странную зловещую фигуру. — Элф?.. — Да тихо ты! Эльфарран боится до трясучки, но скрывает, ибо стыдно, он условно старший и ответственный брат. Храбрится, поддерживая Викки, выводит вспотевшей рукой формулу перехода и выявления иномирных существ, пишет ее всей ладонью в воздухе, она разгорается, голубая и чёрная, вращающиеся трехмерные письмена. Он их не знает, языка такого не знает, это экстренная подсказка родовой памяти — предка, чьей монограммой испещрены вообще все предметы в детской. Викки жмется к Элфу, не стыдясь своего ужаса. А формула работает. Потому что теперь он тоже видит. На них падает громадная тень.* * *
— У нас есть хоть один очевидец, способный говорить связно, а не восторженно мычать? — Аморес устало потёр колено. Оно ныло после непродолжительного сна, после интимного знакомства с Джекки, после обильной трапезы совести: пировала та от души, доедая последнее мясо с его немолодых костей. Грин почти убедил себя в том, что боль в суставе — обязательная расплата за преступное удовольствие, его сравнительно легкое наказание и отпущение грехов. Пока он занят в больнице, бояться нечего. Но дома Мирра обо всём догадается — если не отвлечь ее коленом. — Это чудо! Посланец с небес! Его крылья заслонили мониторы, часть парковки, накрыли четыре автомобиля «скорой», а в высоту достали до статичной секции наружной аварийной лестницы, а она на уровне крыши практически! А цвет, цвет, вы бы видели… — Ясно. Тара? — главврач жестом попросил охранника убираться на пост. Снова дотронулся до правого колена. «Проклятый „дикий кот”, юный, гибкий и пластичный, вот у кого точно не болит ни единая мышца в красивенном теле». — Слушаю, мистер Грин, — отозвалась Тара дежурным голосом. Она тоже работала в охране, но не снаружи Госпиталя, а в морге неподалеку. Здания располагались параллельно, выходили друг на друга окнами. Чтобы прийти к нему бегом, девушке в тяжелом обмундировании и с табельным оружием понадобилось от силы секунд двенадцать. Значит, если что-то происходило на парковке, на крыше или около — она могла заметить. Если не пялилась в телевизор. Все-таки охранять мертвяков скучно. — Кто подменял тебя ночью? — Никто, сэр. У меня восемнадцатичасовая вахта, которая закончится в три пополудни. Неприлично долгая, опасная вахта. Почему он не в курсе? Нужно пересмотреть нормативные документы и сократить охранникам стандартную смену хотя бы до двенадцати часов. «А потом сократить время работы для меня, — съязвил врач горестно. — Вот только, очень интересно, как? Если никто не осмеливается даже гипотетически примериться к должности заместителя». Вздохнул и продолжил: — Ты никуда не отлучалась? — Только по необходимым нуждам. — Ты делаешь обходы? — Конечно, раз в полчаса. — И за периметром следишь? — Вне всяких сомнений, сэр. Мори притормозил и поразмыслил, взвешивая последние за и против. Тара — человек, наемник, не посвященный в тайны оборотней. «Любые сверхъестественные события отразились бы на ней как-то… ну, отрицательно». Главврач бегло обследовал ее простодушное смуглое лицо, застывшее в ожидании приказаний. Признаков волнения нет; судя по дыханию, лёгкие как у пловца, и в целом пышет здоровьем. И всё же он решился. Прикрыл глаза, чтобы не звучать совсем идиотом. — Ты бы доложила, если бы заметила у больницы какого-нибудь сумасшедшего летуна? Из тех, что ошиблись карнавалом или комик-коном. С реактивным ранцем или пристежными крыльями за спиной. — Если бы он представлял опасность, — заученно ответила Тара. Но потом оживилась: — А этот был не опасным, сэр. Приветливый и очень шумный. Извинился за крылья, быстро их куда-то убрал, я и моргнуть не успела. Спросил, куда ему деть груз. — «Груз»? — все подозрительные мысли разом схлынули, оформившись в одно конкретное обвинение. Мори ощутил страшную сухость во рту. «Ангел меня вздернет». Подавил позыв откашляться. — Пострадавшего. Подросток, бледный и худой как скелет. Я объяснила, что если он еще не преставился, то к нам — рано, лучше в здание напротив. Ряженый горячо поблагодарил и умчался ураганом. Очень большой и заботливый мужчина, очень… большой. Потерявший сознание парнишка в его руках казался младенцем. Извините. — Как он выглядел?! — спросил Аморес, чуть не срываясь от напряжения. — Белый, блондин, ничего конкретного про одежду не скажу, так как он был завернут в одеяло или пледик, но руки у него болтались, на одном пальце я заметила перстень, очень броский, скорее всего дорогой, массивный… — Нет, не парень! Летун! — А, — Тара порозовела в неловкости. — Вы его ни с кем не перепутаете, мистер Грин. Он тоже броский. На голову выше самого высокого санитара. Наверное, и правда с комик-кона сорвался, чтоб помочь другу. Парик такой чудесный, ярко-красный, скорее всего самодельный, зеленые лакированные шорты, высокие чёрные ботинки с металлическими застежками и рваная майка в сетку. И байкерские перчатки. И на поясе болтались цепи, как раз они создавали шум. И на шее тоже. Уверяю вас, даже если он переоделся и сдал крылья в гардероб, будет сложно пропустить такого интересного широкоплечего мужчину, — девушка сделала паузу, прежде чем вымолвить, торжественно, выделяя каждое слово: — Он брови — покрасил — в цвет — парика. И — ресницы. Мори прекратил терзать колено и схватился за виски. — Ты видела, как он выходил, Тара? — Нет, сэр. Он до сих пор в Госпитале. Могу проверить записи с мониторов, но уверена… — Спасибо, ты первая, кто хорошенько мне сегодня помог. Не слушая сбивчиво-радостного «ну что вы» и «я просто выполняю мой долг», главврач побрел обратно в свою ненавистную вотчину. Он прихрамывал.
