Life is killing me / Жизнь доканывает меня

| Часть 2 — Out of fire: Afterlife |

— Бэби, — Эллин рассеянно протягивает руку для невинного пожатия, но любимый брат ее целует. Сначала руку, потом и ее всю, начиная с губ. Внешне ничего ужасного и компрометирующего не происходит — тем хуже, ведь она умирает от конфуза, чувствует под одеждой, куда забрались его горящие мысли, что он трогает и как яростно сжимает. Быть близнецами — та еще нервная срань. А быть космическими близнецами-сгустками энергии — целая ежедневная казнь. — Бэби, всё, остановись, не надо, я же упаду. — Я тебя держу, — шепчет он без признаков раскаяния, садясь на пол у ее ног и физически больше не прикасаясь. — Наш Вавилон устоял. И ты тоже сможешь. — Что сказать собравшимся о твоем чудесном спасении? Я узнаю подробности? — Меня ложно похоронили. Не откачали с первого раза, огорчились и приуныли. Мастер плохо старался. А должен был приложить к моему лбу побольше оптимизма, ослиного упрямства и веры в себя. Скажи любопытной черни, что Демон не промах, взял дефибриллятор потолще и потяжелее, емкостью в миллион фарад. И жахнул меня от души. — Бэби, среди этой так называемой черни есть и врачи, и другие профессионалы своего дела. Лапша, которую я навешаю, должна крепко прилипнуть к их ушам, а не соскользнуть. И ты забыл, что… — Не забыл. Юлиус не существовал официально. Президента Эллин вгонял в испанский стыд лишь один родственник, бессовестный любитель колких разухабистых шуточек. Именно поэтому Юлиус вольным ястребом летал над крышами, то есть гулял по аудиториям колледжа Капиолани, рассматривал бриллиантовый зал через оптический прицел и всячески наслаждался статусом неуловимой смерти. — Этих жадных до сплетен букашек не было ночью в «Облачном гнезде». Откуда им знать, чем меня ранило и как я умер? — Наши промышленные объекты, личная и корпоративная недвижимость оцеплены, Госпиталь, мне доложили, тоже взят под наблюдение. Над обсерваторией с раннего утра дежурят три вертолета АНБ, несколько их следственных экспертов уже к полудню доехали из Форт-Мида и, конечно, влезли куда не надо под предлогом спешно выписанного ордера. Если Хэлл успел замести под ковер следы инопланетных ДНК, то прочий мусор всё равно привлечет нежелательное внимание… И твоя кровь, что с кровью? Остались образцы? Одежда, что была на тебе во время пожара, изорванная, ботинки в грязи и саже — утилизированы? Кивок. И взгляд, полный восхитительного «А не пойти ли им всем на хрен? Что не найдут — то само уползло из-под ковра и прошмыгнуло тихо в форточку. А что найдут — с тем запарятся. И ничего не поймут». Однако ее ответный взгляд был полон усталого недоверия, нервный и взрослый, снисходительный к его ребячливым выбрыкам. Надежды на беспечность людей из Форт-Мида Эллин не питала. Агентство нацбезопасности работало тише и эффективнее ЦРУ или тех же ФБР. И в чём-то даже прикрывалось более именитыми обласканными прессой коллегами, как крикливым и отвлекающим внимание щитом. Она без понятия, что же соврать по поводу чудесного спасения Энджи, потому что без понятия, какой кавардак и неразбериха царят сию минуту на Мауна-Кеа. И это здорово злит. Нужно, чтоб ее показания сошлись с вероятно найденными уликами. А мастер отказывается разговаривать! «Убитый горем, обиженный, виноватый и что-то упорно скрывающий. Энджи не прав, чего-чего, а ослиного упрямства Хэллу не занимать». Ангел резко поднял голову, прекратив излучать нежную непристойность. — Вижу, без подробностей не обойтись. Ладно, сестра. Юлиус запер мою погибель в древнем каменном мешке для йоги и медитации. Штука в том, что эта погибель суть я, неотъемлемая часть моя. И я теперь в некотором роде ущербный, лишен чего-то, что в организме людей аналогично печени. Юс не мог поступить иначе, обманывая мою судьбу, кроме того, раз у него получилось — то судьба в курсе и не против такого обмана и обмена внутренними органами. Отдал в обмен на ее милость. Но мне нужно изыскать способ соединиться с оторванным фрагментом, чтобы однажды — нескоро, не бойся — с честью принять смерть во исполнение пророчества. Ты же понимаешь, как важно для меня правильно умереть? Принестись в жертву. Сегодняшний пожар — точно не тот случай. А теперь думай сама, в каком восторге будут журналисты от гастрономической истории. Хорошо, что Юлиус не запоминал, в какой части океана лежит гроб Пандоры, а то туда начнут возить туристов на экскурсии… — Подводный сундук в форме тетраэдра? — неожиданно прервала Эллин. — Да, — его брови сдвинулись. Странная деталь. Разве это имеет значение? — А вы доехали потом домой на автомобиле? — Да. — Почему? — А ты хотела, чтоб мы долетели с ветерком на своих двоих? У Ди не было сил. Он еще никогда не проводил столько времени в гостях у Посейдона. А я… не знаю. Как-то не пришло в голову. И не хотелось бросать Феррари на пляже, он только в четыре утра сравнительно безлюден, потом опять эти вездепрущие туристы и экскурсии. «Он никогда не научится серьезности! — взревела она отчаянно неженским голосом. — Как мне самой принять свою смерть с честью, как оставить его на попечение этих клоунов, высокомерного демона и безумного бога, как успеть подготовить хоть немного к потере, если я вынуждена буду бросать его без предупреждения, как подтолкнуть, если нельзя заставить, как? Как?! Ко всему он относится беспечно, и к жизни, и к смерти. И дети… Господи, с кем там его дети? В осажденной крепости! Конечно, он сам не вспомнит». — Я отойду, нужно позвонить, — сказала и дрогнула. Он заметил. — Ты и так день-деньской на телефонах висишь. Этот звонок чем-то отличается от всех прочих, да? Ангел надвигался — сознанием и телом. Мощь и архимощь. Оценив своё отчаянное положение и близость раскрытия, Эллин прибегла к проверенному средству. — Где твой супруг? Юлиус признался, что потерял его в суматохе. А ты? Нашел? Его армия световых гранат и сверкающих мечей приостановилась, растерянная. Эллин, ободренная, решилась на добивающий удар. — Я ничего не скажу стервятникам. Ты выйдешь к ним сам и опровергнешь слухи о шестидесятисемиминутной клинической смерти. Мастер Эстуолд поможет тебе. Копы-свидетели сами не знают, что они видели, а наши оборотни-парамедики не дураки. Ведь к Хайер-билдинг ночью подъезжал роскошный автомобиль, из которого выходил Ксавьер и еще один ты. Вы забирали с носилок твой сломанный тренировочный манекен. Потому что Демон… Официально не существует. И никогда не существовал. Ангел ощутил себя так, словно час просидел в звонящем церковном колоколе. Его двоящееся и троящееся сознание попыталось последовать за сестрой, но было с легкостью отброшено. Эллин вышла из-за занавеса в пустой бриллиантовый зал и повторно набрала номер. Особняк не отвечал. Какого беса? Злясь, но еще не волнуясь, она пересилила себя и вместо цифр на экране вывела несколько угловатых символов в воздухе. Высокомерный демон и безумный бог, именно так. Она любила-ненавидела первого и настороженно относилась ко второму, малознакомому. И никого третьего, чтобы помочь. Ей было не из чего выбирать. Да и какая разница? Дети важнее ее мелочных чувств. — М-м? — в том месте, где она начертала черно-голубой тетраэдр с закрученными в вихри гранями, появился гладкий подбородок и полная нижняя губа, пробитая пирсингом по центру и симметрично по краям. Басовитый голос в одном-единственном выданном звуке уже показался сонным и не в меру ленивым. — Это то, о чем я думаю? — спросила президент нервозно. — У нас всё в порядке, — чуть приободрился голос, а вслед за нижней губой появилась и верхняя. — Я свободен. — Да? Каким образом твоя епитимья кончилась? — О, леди, это длинная история, длиною в ночь и утро пожарища.

* * *

Мори натужно сопел, держась за дверную ручку секретной палаты. Ему хватило упрямства и глупости обойти больничные этажи пешком. Естественно, он забросил ради ненужного приключения текущие дела, придумал и поверил, что это важнее приема больных и бесконечной возни с бумагами. Хотел во что бы то ни стало лично удостовериться, что полумифического красноволосого чудака нигде нет, потому что… и не могло его быть! Но все — тут Мори широко и недобро улыбался — решительно все его видели, и пациенты, и персонал, особенно женщины наперебой расхваливали, повторяя снова и снова, какой он идеальный, галантный и просто мечта, с незначительными расхождениями в описании одежды и аксессуаров. Драная майка, короткие шорты, тяжелые ботинки, огромный рост. Ну не бред? Бред. Ни один уважающий себя мужчина не выйдет на улицу в таком виде. Или станет посмешищем. Это первое. А второе… Мори обыскал везде. Если чёртов летун в шортах вообще был, а не коллективно выдуман, чтоб подшутить над озверевшим главврачом, и если чёртов летун еще кукует в Госпитале — то только здесь, в секретной палате без номера. Мори убеждал себя, что утомился бегать вверх-вниз по лестницам, надо отдышаться, прежде чем зайти. Убеждал, чтоб не принимать неудобную правду. Он трусит. И знать не желает, какой умственный паралич его разобьет, если крылатый любитель щеголять в лаковых шортах — не розыгрыш пьяных интернов и злопамятных медсестер. Просто нужна пара минут. Всего пара минут. Я устал. К тому же если Ксавьер спит, я только зря его потревожу. Ручка повернулась от нажатия изнутри. Аморес успел отпустить ее, но не успел отступить от двери. Замер на выдохе с вытаращенными глазами… …и лбом врезался в широкую безволосую грудь, голую, потому что крупные ячейки серебристой сетчатой майки ну очень условно ее прикрывали. — Ле-екарь, — нежным контрабасом протянул гигант над головой Амореса, — тебя-то нам и надо. — Чего? — Мори тоскливо констатировал закладывание ушей и уход почвы из-под ног. И это его еще не втащили в палату, просто… его самого «втащило». От звука, запаха и каких-то дополнительных вещей, косвенно связанных с обонянием и осязанием. Мягкий член шевельнулся, не выпрямляясь в просторных трусах, но небывало набухая и раздаваясь в стороны, зрение обострилось и в то же время померкло, застланное видением помолодевшей Мирры, похожей на дерзкую земную школьницу в белой теннисной юбке, а желудок сократился в спазме, резко взвыв от голода. Он только на кофе и экстази жил-выживал со вчера? А ел-то когда в последний раз?! — Не мучай его, животное, — приказал Ксавьер. Он лежал лицом к стене, хмурый и вяло боровшийся с действием снотворного, но повернулся, чтоб посмотреть, какой ерундой занялся его ангел-хранитель. — Оно само! — тут же оправдался серафим. — Я ничего не делаю, парасимпатическая нервная система возбуждается без моего прямого вмешательства. — Но косвенного всегда хватает, да? — иронично уточнил Кси. — Что с ним? — Хэд-трик. Классический. Жрать, спать и жену свою хочет. — Дай ему это. — И острый деформирующий артроз голеностопного сустава нашел. В правой ноге. — Вылечи. — Но, бэйби, я не… — Ты хочешь, чтоб я простил тебя, или нет? — Постойте! — прохрипел Аморес. Он хватался за сводящий живот, пытаясь не спускаться ниже и не хвататься еще и за свой каменный стояк, безнадежно отбивался от возбуждающих галлюцинаций об «игре» в теннис и еще как-то умудрялся различать, где что, реальное и навеянное. — Кто-нибудь объяснит, что это за поганый прикол?  — Охотно, — Ксавьер наполовину высунулся из одеяла, сражая розоватой белизной змеиной кожи, обождал секунду, пока Мори сфокусирует взгляд, и картинно вытянул указательный палец. — Эта, с позволения сказать, тварь божья, не выпускает меня наружу. А почему — не сознается. Обязался развлекать, чтоб я не помер тут от скуки, но пока только Мааса Шака развлек, выводя из строя больничную технику и всячески преграждая путь к моей кровати. Изобретательный, когда дело касается секса, вечеринок и дебошей, но беспомощный, если мне всё перечисленное не нравится или давно надоело. Или хочу не с ним. Расстроился, как дитя малое, а мне вот только не хватало его утешать, когда самому тошно и кошки на душе скребут, предварительно нагадив. Давясь болезненными стонами вперемешку со смехом, Аморес понял, с кем имеет дело. И что за дело он из-за нехватки информации взялся не с того конца. Ничего страшного, еще крошечный злобный вздох, пара проклятий, и я наведу порядок. Это моя больница, она всегда будет моей. Хочу я сдохнуть от переработки или не хочу — вы обречены блюсти мой идеальный порядок. Или я вас на части порву, надвое порежу. Дорсально, латерально, вентрально — выбирайте половинки, я сегодня добрый. — Ты, — включил холодный начальственный голос Грин. — Оставь в покое моё больное воображение. Мне не нужна ничья помощь, чтоб отлюбить жену, ясно? Она страшно обиделась, и мучить мне теперь спину жестким диваном в гостиной неделю, но я заслужил это, не вмешивайся, не исправляй ничего, пойми, почему это нормально! Окей? Я не знаю, кто ты, чудила, но я знаю вас. И я говорю: стоп, отвали. Доползти пожевать что-нибудь в ресторане я тоже сам в состоянии. А насчет артроза — извини, недопонял. Ты обскакал аппарат КТ и ставишь моему суставу точный диагноз? Серафим переглянулся с Ксавьером, и Кси кивнул, мол, можно. — Видишь ли, лекарь, — начал Дэз, закутывая врача голосом в ритмично вибрирующий кокон, — ты большой молодец, ошибся в сущей безделице. Я не один из них. Тебе не придется платить за мои скромные деяния — сейчас или двадцать лет спустя. Это не сделка. Не заключаю я сделок и, честно говоря, ничего в них не смыслю. «И теперь всё заиграло новыми красками, верно? Твоя гордость и неприступность, твой напускной грозный вид. Ну конечно же ты хочешь спать в уютной постели и полночи держаться за мягкий округлый зад миссис Грин, утоляя ваши общие желания различной глубины и интенсивности, а наутро, довольная, она соорудит тебе обильный завтрак и даже стыдливо преподнесет что-нибудь сладенькое ртом. Я не обещаю, а сотворяю. Привожу в действие. Всё случится. Но ты немедленно покидаешь Госпиталь. Ты не споришь — ты просто делаешь. В отличие от них, я не предоставляю выбора. Твоё «хочу» сильнее доводов разума, сильнее врачебного долга. И ты знаешь, как сильно я прав и какой лис внутри тебя победил. Ты барахтаешься для приличия, Аморес. Иди уже, не маячь виноватой физиономией. Кстати, Мирра ждет от тебя большой и ароматный кусок мяса — в знак примирения. Возьми его у меня из переднего кармана. Да не бойся, это не то, что ты думаешь. Просто свежая баранина». Ксавьер неожиданно прыснул со смеху. Еле вымолвил, прикрываясь подушкой: — Мори, ты чего? Член у него гораздо крупнее! Пришибленный, покрасневший и невероятно сбитый с толку главврач дотянулся неуверенной пятерней до оттопыренных лаковых шорт серафима и действительно вытащил — из волшебно появившегося кармашка — хорошенькую баранью лопатку. Причем размер мясного презента и размер кармашка не соотносились друг с другом от слова никак. — Почему?.. — промямлил Аморес, совершенно уничтоженный. Не зная, куда деваться, прижал мясо к халату на груди. — Потому что могу, — Дэз пожал плечами. — А волосы? — Мори уставился на них как безумный. — Мои, — верно угадал вопрос серафим. Заулыбался. — А крылья? — В палате недостаточно места. — А ты? — Впечатляю. — А я? — Теряешь время. — А Кси?! — Имеет право. Пусть зовет меня как хочет. Пусть только простит. — Эй, я тоже был виноват, — проворчал Ксавьер, отрывая голову от подушки. — Просто мне неохота тыкаться носом в собственное дерьмо вслух к твоему бесконечному удовольствию. Хочу и обижаюсь. — У тебя страшно сексуально торчат косточки на запястьях, — с детской непосредственностью вставил серафим. — Я тебя побью! — в сердцах воскликнул Кси. — Когда же ты научишься?! «Они в норме, — подумал Аморес, выходя из палаты. — Я ничего не узнал и ни хрена не понял, и Ангел меня сто процентов вздернет, но эти двое — в норме. Санктери остается, как и требовала госпожа президент, его диковинный ангел умен и расторопен, так чего мне еще надо? Пусть пожар и иже с ним катятся ко всем чертям. Я в самом деле устал. Я валю отсюда». Машинально он направился в свой кабинет, нашел сумку, с которой приходил из дома три дня назад, сунул в нее мясо, переоделся. Выворачивая халат наизнанку и откладывая для стирки, огляделся и заметил на столе новый крохотный предмет. Записку, сложенную восемь раз¹. «Это невозможно!» Не приходя в себя от изумления, он попытался сложить листок бумаги обратно, но тот перестал поддаваться уже на пятый сгиб. Применив недюжинное усилие, Мори добился шестого сложения, и дальше — ни в какую. Вспотев в азарте и отказываясь принять поражение, он вспомнил, что вообще-то не прочитал записку. ………………………………………………………………………………………………… «Оставшись в обсерватории один после объявления смерти Энджи и забирания Демоном тела, Ксавьер ревел, потом наелся таблеток — нашел их в походном чемодане Хэлла. Съел все, не разбирая этикеток. Замечу, сделать экспертизу вы бы не успели: время полураспада и полувыведения этих препаратов из крови исчисляется минутами. Это очень хорошие стимуляторы, накапливаемые исключительно в передней коре полушарий. Мастер — гений, вы ведь знали? Когда концентрация веществ в коре достигла необходимого максимума, Ксавьер впал в полутрансовое состояние — не сон, не явь, что-то среднее — и полностью отключился от внешних раздражителей. Однако его тело сохраняло все опорно-двигательные функции и попыталось вывалиться из окна (это ненамеренное вываливание перекликается с одним его премилым вываливанием из окна в другой реальности, где я тоже наблюдал его и хранил его). Замечу, что я был наказан им и запечатан внутри дома лорда Сидонаи ака Асмодея, то есть, к своему сожалению, не мог прийти на помощь. За ноги его поймал помощник Хэлла — тот самый студент, учившийся всю ночь пожара обращаться со спектрометром — но Ксавьер отбился и таки сиганул из окна, чем и сдвинул рычаг. Я, его бестолковый ангел-хранитель, автоматом освобожденный от наказания, прилетел и подхватил его. Замечу, что, спасая, я не забыл, как сильно Ксавьер не хочет меня видеть. Не раненный, но контуженный, страдающий от сердечной боли и физической передозировки в равной степени, белый удав нуждался в квалифицированном уходе, который я предоставить, полагаю, что могу и частично умею — всё как у людей. Но, поймите, что он этого не хотел. Только не от меня. И не простил бы меня потом вовек. Теперь вы знаете. Я и принес оборотня в Госпиталь к вам, Аморес, был тем самым нарушителем спокойствия, разгуливавшим, плюя на дресс-код. Очнувшись немного усилиями ваших прекрасных дам в халатиках, откачанный от химии, Кси принялся звать меня в голос, почти кричать (пока он был в трансе, он меня видел, но думал, что видит во сне). Жаль, вы где-то отсутствовали, чтоб взглянуть, как громада серафима неуклюжим и пристыженным бочком подползла к нему в палату. Взглянуть и ухохотаться… Ксавьер потребовал унести его домой, на что получил отрицательный ответ. Он считал, что уже отлично себя чувствует, и с этим трудно было не согласиться, но незадолго до капризного ультиматума я получил директиву от леди Эллин. Вы получили такую же, Аморес, не правда ли? Замечу, с гениями трудно. А с этим гением — просто труба. Кси бурно впал в истерику из-за того, что его держат — я держу! — в палате насильно. И что дети остались дома одни, без присмотра, кошмар и ужас, младшие близнецы. Был еле успокоен уколом снотворного, я попросил Констанцию отмерить неполный шприц, чтоб опять не было веселых trans-aerial visions out of the void² и незапланированных путешествий к центру земли из окна. Но гениальное упрямство и тревога за потомство не давали ему вырубиться. И тогда я придумал. Велел ему приказать мне лететь в особняк нянькой. Что он и сделал. И я тоже сделал. Но, видите ли, хоть мне кем только не приходилось быть в этой жизни и еще в нескольких плоско-параллельных, нянчить детей дьявола — это высокое искусство. Высоколобая кухня. А я парень простой. И моё присутствие в особняке требуется до последнего волоса: эти дети крайне проницательны и требовательны, их не провести уличными фокусами. А раз я не могу разорваться, присаживаясь на стулья в нескольких местах одновременно, к Ксавьеру нужно приставить дополнительную охрану. Крепкого солдата. Запросите у леди Эллин. И ни в коем случае не просите у ELSSAD. Вы же видели, Демон и его «дикие коты» затеяли какую-то свою игру, мечтая выкрасть у корпорации ее ведущего программиста. С уважением к вам и очаровательной миссис Грин, поцелуйте ее от меня, Mr. Free Will» ………………………………………………………………………………………………… — Минуточку… — тихим надтреснутым шепотом выдал Аморес. Протер испарину, моментально выступившую на лбу и висках. — Если эксцентричный спаситель в шортах, пожадничавший подписаться настоящим именем, нянчит в особняке дьявола детей, то кто тогда сидит в палате без номера и «нянчит» Ксавьера? Пока переутомленные мозги, отбиваясь от катастрофы в глухом приступе паники, твердили об ошибке и ссылались на бритву Оккама — мистеру Вольнохотящему хватило сил быть и в Госпитале жнецом, и детишкам в дуду игрецом, на все руки, короче, молодцом; и значит, никакого злоумышленника с Ксавьером нет, зря припугнул только дурацким письмом; мне надо срочно напиться и выспаться — ноги стремглав неслись в секретную палату. Мори машинально зафиксировал, что не хромает, колено тоже не болит, но он потом порадуется, а сейчас — опять треклятая ручка, в которую нужно вставить специальный маленький ключ, прежде чем повернуть. Пальцы, как назло, не могли взяться как следует, ключ им не по размеру, кукольный и вдобавок скользкий, ну пожалуйста, у него же сейчас закончатся последние мотки нервов! Он ворвался как безумный, глазами шарил во все стороны, как безумный, а дышал как подстреленный, шумно, страдая от одышки, ну чисто дед, битый час гнавшийся за мелкими хулиганами. Напугал бы Ксавьера до полусмерти, особенно в сочетании с внезапно включенным светом. То есть мог, теоретически. Но не напугал. Палата опустела. Переворошенная постель хранила следы предположительной борьбы: Мори не был экспертом по части фигурных вмятин на подушке и степени комковатости одеяла, чтобы сказать наверняка. Зато на стеклянном кофейном столике кто-то оставил больше чем доказательство диверсии. Выложил длинными четвертными дольками зеленых огурцов:

СОЖАЛЕЮ ТЫ ПЫТАЛСЯ

— Дерьмо! Дерьмо! Господи, что за дерьмо мерзопакостное! Ангел меня не просто вздернет! Четвертует, на дыбу отправит… — Аморес взял кусочек огурца в составе буквы «Е», надкусил. Вкусный, кстати. Хрустящий. И солью посыпанный. Жевал, хрустел, грустнел, терял те последние нервные мотки и смеялся. Набирал номер президента сведенной судорогой смеха рукой и ронял телефон. И падал следом, растягивался на полу, не забывая жевать и хрустеть. Вздыхал, находя телефон и прижимая к себе без сил. И кашлял, пересмеявшись до надсадной боли в горле. — В сущности, если я уже без пяти минут труп, то где моя сумка? Сумка нашлась рядом, под столиком. Мори сгреб в нее всю оригинальную огуречную композицию, заодно рассыпав соль, кое-как поднялся на ноги, пнул телефон, в котором оставалось донабрать одну цифру, и пошел. Домой. В последний раз пожрать по-царски и отлюбить жену.