Life is killing me / Жизнь доканывает меня

| Часть 2 — Out of fire: Afterlife |

Страх и ярость наливаются в маленькое тело сверху донизу, переполняют, сверкая и плещась у самых краев, множась взрывными точками под тонкой детской кожей, и наконец вырываются наружу, с огромным ускорением, они молниеносны, они… действительно принимают форму молний, голубоватых электрических разрядов. Спальня тоже переполняется, противным запахом озона и не им одним: воздух смертельно заканчивается, вспыхивая под потолком невозможным в здешних широтах полярным сиянием, зимний аттракцион в первый и последний раз: дважды ионизированный кислород горит синим, водород и азот — красным и зеленым. Молнии зигзагами прокладывают путь через цветные сполохи, не теряясь в них, а наращивая напряжение, впиваются в голову врага, оглушительно трещат и ветвятся, нарастают, наползают друг на друга, разят снова и снова, и снова. Потому что в теле Элфа еще море страха и тонны ярости. Потолок чернеет и покрывается затейливым рисунком, повторяющим высоковольтные траектории молний, прежде чем «враг» останавливает вакханалию взбесившегося электричества. — Ауч, — выдает он добродушно. Его густые волосы не подожжены и даже не встали торчком, но сами целиком обратились в пламя — приятное, малиново-розовое и почему-то жидкое, похожее на горячий фруктовый десерт. — А ты умеешь в боль, крошка-палач. Эльфарран обескураженно приподымается, хватаясь за бортик колыбели. Он не знает, как прекратить игру в громовержца, но молнии ослабевают по мере того, как исчезает его глубинный страх — страх не постоять за себя и не защитить брата. У него получается. У него получилось! А ярость… Вэльккэмери находит под подушкой деревянную табличку и поднимает повыше двумя руками. «Убирайся вон», — гласит табличка по-английски и по-французски. Дезерэтт изо всех сил сражается с внутренним демоном фиглярства и шутовства, чтобы не запороть всё глупым хихиканьем. Становится ясно, что надпись помогал составлять его любимый повар. А умилительные дети на этом не успокаиваются и показывают ему новую табличку, покрупнее: «Мы не разговариваем с незнакомцами».  — Виноват. Самое время познакомиться, — от очередной, сравнительно слабенькой молнии серафим уклонился пригнувшись. — Я ваш… — а эту опасную разрывную молнию поймал, скомкал и сунул в рот. Пока жевал с оглушающим треском, она сверкала сквозь уши, ноздри, а также заставила искрить микросхему, впаянную в середину лба, — …родич по отцовской линии. Достаточно близкий, чтоб прийти без приглашения.  — Зачем пугал тенью? На разведку впереди себя посылал? — Элф заставляет брата опустить табличку. Он умеет не только в боль, но и в надменность. Правда, детский тембр голоса придает любой его интонации комичность. — Для начала — просто вас разыскал. Хотел удостовериться, что вы в доме, в порядке, никаким шпионом-интервентом не похищены. — Сам хотел или приказал кто? Дезерэтт приходит к выводу, что Викки — это новый маленький Ангел версии два-ноль, неразговорчивый и неконтактный. А новый микро-Демон, напротив, воинствующая тёмная сила, которой полностью развязали руки и, на диво, развязали язык. И это офигеть какое знаковое событие. Вот только выстоять спокойно под частым обстрелом — проблема. Прежде ему никогда не хотелось, а тут он вынужден попросить разрешения сесть. А ведь он еще и пяти минут не пробыл в компании вверенных близнецов. Если не консолидировать все силы… — Ваша «маменька». Ксавьер. — Нас не похитить. Но спасибо за заботу. Противную кормежку выдают раз в три часа, а вкусную — изредка и если папа дома. Чем угощать будешь? Дэз рассматривает капкан со всех сторон. Всё так грубо и прозрачно, что где-то точно спрятан подвох. Но где? Насмешливые глаза Эльфаррана сверлят его не хуже глаз уберкиллера, а в чём-то даже превосходят. Задом серафим нащупывает стул и осторожно усаживается. И клянется никому не рассказывать, что наказание молодой еврейский удав придумал под стать преступлению. Появляется идея. Он ловит её прямиком из коматозного воздуха, который реструктурирует и очищает после жесткой ионизации и всего того, что Элф натворил усилием воли, преобразовал, сам толком не понимая, что делает, но играючи пропустил сквозь тело — и ни капельки не пострадал, что значит… О да, это отличная идея! — Вы когда-нибудь ели напрямую солнце? Могу покормить тут на окне. Или аккуратно выдвинемся на террасу. Вы немного полетаете, я придержу. Заодно ты, крошка-палач, поупражняешься в меткости: на лужайке перед домом изрядно задержались люди, надоедливая горстка ненужных людей, я их, конечно, люблю, но им давно пора отправиться восвояси. — А я их не люблю, — равнодушно заявил Элф и чуть было не улёгся опять спать. Но потом откатился к началу речи и заманчивому предложению. — Ладно. Солнце — это интересно. Солнца я ещё не пробовал. Викки? Вэльккэмери неопределенно свёл тёмные брови над переносицей. Получилось так потешно и так похоже на лучезарного родителя, что Дэз решился — пан или пропал. Схватил чудесного подопечного, сграбастал, сразу ощутив частое-частое сердцебиение, передающееся из щуплой мальчишеской груди в его, сверхширокую. Викки был таким тощим, костлявым и образцово-показательным в вопросах хрупкости, что серафим в ту же секунду сразился с ещё одним демоном — жертвенности, возжелавшим вырвать из божественной созидающей плоти ароматный шмат и скормить ребёнку. — Эй, он в порядке, — ревниво вклинился Элф, безошибочный в этой неизменной братской ревности. — Ест мало, но я слежу, чтоб ел каждый день. Ему понравится солнце. Давай, неси, нас обоих неси. Он пристроился на локтевом сгибе левой руки Дэза, а Викки ровно усадил на такой же правый, в симметричную позу. — Нянечка, — обжёг он новым ледяным словом, не нежным, а издевательским, задирая голову и проверяя реакцию серафима. Тот не дрогнул, ответил уверенным — снисходительным! — взглядом расплавленных глаз. И как ни старался, Элф не смог их запрессовать, приструнить или подморозить, любым способом возобладать и подчинить. Да хоть немного жар плавильных печей понизить. — Угу, — Дезерэтт вышел на террасу четвертого этажа и потянулся, довольный, подставляя всё своё монументальное тело солнцу. Близнецов поднял над головой, выше крыши, то есть им так показалось, беззвучно пищащим в восторге, обозревающим территорию обширного поместья до самого внешнего забора и кованых ворот с буквой «M» по центру. — Нянечка?.. — снова позвал Элф. Не присмирел, но принял поражение от достойного противника. Происходящее ему необъяснимо нравилось. И Дэз понравился. И прямые солнечные лучи, что обжигали не кожу, а что-то под ней, цеплялись и прилипали крепко, и копились, копили тепло, и больно не было, только ступни и ладони щекотало. — Как наедитесь, сходим своровать у Жерара замороженную клубнику и банановый сплит, — задумчиво басил серафим, отпуская близнецов и позволяя им вольно парить над его головой. Терраса по большому счёту была балконом, очень просторным, целиком опоясывающим четвертый этаж поместья и отлично просматриваемым с земли — из-за отсутствия остекления. Но тем хуже для репортеров. — Надо же вас будет остудить до околокомнатной температуры, а то ваша маменька получит ожоги третьей степени и вернется проторенным маршрутом в больничку спустя полчаса, как выпишется, а мы же этого не хотим, верно? Чтоб он мне в гневе шорты на затылок натянул. И обозвал нехорошими словами, которые вам знать пока рано… Дэз говорил еще, монотонно, глубоким красивым голосом, не песню пел, а будто сам превратился в песню, убаюкивающую, взявшую самые низкие ноты, доступные уху. Два нестерпимо светящихся детских тела мало-помалу спустились на его сложенные руки, и когда коснулись — уже крепко спали на его груди. Близнецы действительно были температуры солнца: достигли ее, наевшись солнца. И никакая другая нянька не справилась бы с ношей, как ни в чем не бывало продолжая сидеть на перилах террасы и лениво улыбаться суматохе внизу.

* * *

Он шел сюда, и плыл отсюда, и совершенно не двигался, и быстро приближался — человек в грубой накидке с капюшоном, сливавшейся единым фоном с жёлто-серой темнотой улицы. Жёлтой её делали фонари, мутневшие и тускневшие сквозь неразгоняемый туман, а серой — вечный вечер, застрявший на отметке без пяти минут восемь, когда диск невидимого солнца прорыл под горизонтом метровую яму и прилег в нее отдохнуть или сгинуть навсегда — вместо того, чтобы копать дальше. Демон одернул себя. Было глупо называть его человеком. По привычке, наверное. Опрометчиво. Даже в мыслях. Если он всё слышит. Милостиво не наказывает. Но запоминает. Мелочь не мелочь, ерунда не ерунда… на стыке двух царств каждое нечаянно отдавленное крыло бабочки смещало литосферные плиты и рубило головы диктаторам. Это пограничное место, своеобразный аванпост между не враждующими, но очень не похожими друг на друга «государствами», угнетало любые проблески жизни, малейшие потуги к ней. И местные жители, что постепенно собирались в круг и касались бесплотными пальцами краев лакированной одежды киллера, походили на портреты хронически больных детей, беспечальные и безрадостные, не сформированные в полноценные личности, а потому не подозревающие о своих недугах. Плоские, не могущие прикоснуться по-настоящему, и всё равно достаточно реальные, чтобы никто не ушел от них в здравом уме и трезвой памяти. Никто из смертных. «Нормальных». Демон понимающе кривил губы. Естественно, что он был выбран орудием, целью и исполнителем, идеальный и, в сущности, единственный кандидат: вылезший из чрева темноты, неуязвимый к атакам страха, сам несущий смерть и сеющий панику. Призрачно-картонные дети расступились, пропуская своего создателя, а когда его грубая хламида неслышно проплыла и проскользила в центр круга — вновь сомкнули плотный строй. «Ваше высочество», — с готовностью мелькнуло в голове Демона, но он удержался в рамках безразличного молчания. Без разницы, что он произнесет вслух и как почтительно захочет выглядеть. Властелин кошмаров посмотрит исключительно в его темнейшие затаенные мысли. Смотрит прямо сейчас. Хотя под капюшоном хламиды не сверкают и не затягивают в различные бездны никакие страшные или прекрасные глаза. — Ты не помнишь прежнюю встречу со мной, отпрыск Асмодея? Демон напоролся на изумление и легкую оторопь. Конечно же он знает этот нечеловеческий голос! Лукавый и приятный. Столь частый гость поместья, гость отца, а киллер не связал два и два, позор. Отвращающая серость и мертвечина пограничной зоны отнюдь не служат оправданием, наоборот, следовало напрячься и заметить, что ему пудрят мозги. Это граница с обителью мертвых, верно, но кто они, если не навечно усопшие? И длинными сконфуженными ногами он попирает землю на пороге в царство сна. «Господин Морфей, — думает Демон чётко и объёмно, каждый слог как облегчение. Вот кто ему всё это время помогал. Остается только надеяться, что расположения юный ассасин добился сам, а не политикой протекционизма отца. Ну мог же бог сна подарить ему благосклонность просто потому что? Иначе он не простит папочке очередной спасительный костыль. — Моя часть договора выполнена». Киллер нарочно мешкает. Чтобы Морфей отыскал нужный предмет и вытащил из кармана его форменных штанов своими шершавыми матерчатыми пальцами. Киллер втайне желал этого прикосновения. И получил. А Морфей получил полагавшийся по договору трофей — кварцевую пробирку с голубовато-черной клубящейся субстанцией. «Вы же знаете, что это временная победа? Мастер Хэлл найдет способ добраться до вас снова. И снова ухитрится добыть вытяжку из вашего сердца». — Но в следующий раз я подготовлюсь. Он необыкновенный противник, этот ваш мастер. Удивил меня. А пока мой черёд удивлять, сынок. Морфей отвернул край хламиды, плеснув на долю секунды телом — дымчатым и паутинообразным конструктом, что мало отличался от вещества в пробирке. Правда, Демон не стал бы в этом клясться: доля секунды не лучший помощник, даже при наличии феноменальной фотографической памяти. А ему, имея как раз такую, не удалось сосредоточиться на боге сна, потому что из хламиды выпал свёрнутый клубком Ксавьер и полностью отвлек на себя внимание. Ксавьер-удав, белый и компактный, голый и спящий. «Он агрессивно нападет на всякого, кто его разбудит?» — Нет, сынок. Ваш милый оборотень сморен моим шепотом и моим поцелуем. Проснувшись, он агрессивно нападет только на тебя, потому что ты его бесишь. В остальном он безопасен. И не в претензии на очередное похищение. Демон тихо рассмеялся. «Спросил бы, как вам удалось, но…» — Нет ничего проще. Доверие внушают только знакомые преступники. Я изобразил для него предыдущего похитителя. «Дэза? Разве быть серафимом — просто?! Влезть в шестикрылую личину?» — Я не был истинным бескрайним Дезерэттом, сынок, цветной хаос и животворящий беспредел мне не по силам. Но этого и не требовалось. Достаточно соответствовать стереотипам оборотня о серафиме, отвечать его заниженным ожиданиям, потакать сиюминутным желаниям и скрытым долгоиграющим «хочу». «Но вы же не занялись с Ксавьером?..» — Тогда бы я нарушил наш договор — доставить оборотня в целости и сохранности. «Я хочу к вам обратиться, когда расшифрую… одно дурацкое послание. Есть что-нибудь, что я смогу вам предложить взамен? Если инженер вновь не похитит и не спрячет частицу вашего сердца». — О, он похитит. И спрячет. Но во второй раз и я у него кое-что отниму¹. А с тебя — спрошу иную цену. Расступитесь. Фонари ещё потускнели, теряя желтизну. Улица, сожранная туманом, потонула в полном мраке. Прикосновения увечных бесплотных детей-теней убралось с кожи, с тела и с лица. Демон одиноко возвышался на чёрной улице, с его шеи четырьмя толстыми кольцами свешивался удав. И только белое чешуйчатое тело последнего сияло — жизнью, холодноватым пульсом и драгоценным перламутром. Облепленный этим сиянием как вытянутым нимбом, киллер сориентировался в застывшем студне черноты и двинулся прочь из пограничной зоны.

* * *

— Книги в дедушкиной библиотеке хорошие, но хитрые. Запоминают, кто их берёт и читает. Обложки одинаковые, чтоб им легче прятаться. Толщина меняется, страницы, буквы, смысл. Они рассказывают, но недоговаривают. Например, истории о волшебных существах. Мы искали сказки, а они оказались былью. Не каждая, но те, что попадались мне. Притчи со смыслом. О троллях, феях и саламандрах, ведьмах, гоблинах и домовых. Много разных персонажей. Только о вампирах ничего не нашли. — Нет, сначала нашли, а потом потеряли, — вставил Викки. — Книжки были, с черно-белыми картинками, но недавно исчезли, — увлеченно закивал Элф. — Мы откладывали их на потом, на сладкое, как самое любимое. Вчера пришли, а полки заняты другим, взрослым и скучным. И нет других полок, наши книги не переселили, а унесли. И теперь нам еще больше хочется знать. Расскажи о вампирах, нянечка. Расскажи, можно без картинок. — Они не боятся ни креста, ни чеснока, ни серебра, путешествуют при свете дня, пусть и неохотно, если жара стоит неописуемая, но всячески избегают открытого огня. И правильно приготовленная святая вода причинит им нешуточную боль… — Нетушки, нянечка, справкой мы в большой расовой энциклопедии ада наелись еще с месяц назад. Общие сведения, повадки, достоинства и недостатки, скучно! Расскажи настоящую историю! Вампиры откуда-то взялись. Об их происхождении мы почитать как раз не успели. Неужели кто-то спрятал те книги нарочно? От нас?! Дэзу взгрустнулось. Элф отменно соображал — но достаточно ли, чтобы понять, почему нужно умерить любопытство, усвоить правила мира взрослых и не обидеться? Пылкий и нетерпеливый, мини-Демон мог получить удар под дых по нежной детской психике, удар, который станет решающим в становлении его личности. Замкнет его почище, чем сейчас замкнут в себе Викки, сделает угрюмым и недоверчивым, лишит авторитетных ориентиров, погрузит в нигилизм. И ответственным за это безобразие нерадивые родители сделают его, залётного серафима? Сделают крайним? Обоим вундеркиндам в феврале исполнился год. И лучше бы от них приходилось прятать острые предметы или секс-игрушки. Дезерэтт не позволил себе хандрить над трудным вопросом в одиночку и запросил доступ в сознание темптера, постучал в приоткрытое «окошко». Хозяин поместья отдыхал тремя этажами ниже, избавляя от необходимости долго шарить по координатной сетке доступного домашнего пространства — от рукава Персея до рукава Стрельца. Удобно. — Входи, - Асмодей изобразил широкий жест мнимой рукой. Предбанник его разума был точной копией его владений в Верхнем аду — то есть Садом Плотских Утех. — Я на минутку, — и серафим потерянно залюбовался центральной композицией Сада. Нестареющее апельсиновое дерево, пересаженное из Эдема, под которым случился легендарный грехопаденческий пикник, танцующие фигуры различных человеческих эмоций, воплощенные и персонифицированные по последнему слову техники, цвета и запахи, яркие, брызжущие жизнью, всё такое вкусное, манящее, бесподобное… — Каюсь, Мод. Уже забыл, зачем пришел. — Спросить совета, — подсказал демон. — Больше ни зачем ты бы не ворвался тревожить мой послеобеденный покой. — Да! Вампиры. Твои внуки-шустрилы заметили пропажу литературы. — А у тебя слишком честное лицо, чтоб сомневаться, врать или не врать. — Но и правдивую историю раскрывать мне знаешь как неохота? А маленький палач, увы, не оставляет лазеек для мягкой и безопасной выдумки. Да и что мне смягчать и приукрашивать? Это сплошной постмодернистский трэш. — Замени имена, не уточняй личности, род занятий, места жительства. Оставь концепцию, обнаженный смысл. Они ухватятся за смысл. Детали сотрутся. — Но дьявол, Мод! Дьявол! В деталях… — Тогда брось в них ровно половиной правды. До второй не докопаться, не догадаться и неоткуда будет подсмотреть, и негде подслушать. Книги я передал через приятеля в безопасное место. — Насколько безопасное? — Там не изобрели алфавит. Дело даже до вампума с кипу не дошло. И убери свою благодарность, она похожа на женщину с низкой социальной ответственностью. Оу, женщину с членом. — Но это… — Я тоже тебя люблю, Дэз, не доставай. Обязательно поспим с тобой в одном гробу под красное вино и моё плохое настроение. Теперь иди, на дольше растягивать беседу внутри биологически тикающей бомбы-секунды — преступление. — Как будто я не знаю! — Хронополиция объявила тебя в розыск ещё с позапрошлого раза. Темптер улыбнулся, а это всегда служило сигналом к окончанию разговора. Дэз отсоединил себя с сожалением. Асмодей оберегал его всецело, но редко позволял расслабиться — в том самом, столь любимом похабном смысле. Ни с кем серафу не бывало так уютно, как с обладателем безупречных британских манер, гетерохромных глаз и едких фразочек, бьющих точно в цель. Дэз представил, как вкладывает своё истомленное мужское достоинство в длинные паучьи пальцы — и несдержанно вопит, потому что они хоть и ласковые, относительно, но до чёртиков ледяные. Потому что Асмодей, вот же засада, как раз принадлежит к редкой расе живых мертвяков. Принял частичный дар вампиризма от первого в роду. И передал дальше, Юлиусу. А Юлиус... сегодня ночью... Точнее, утром, рано на рассвете. Сразу после пожара... Да что там на самом деле произошло? Такое страшное. И несуразное. Серафим впервые почувствовал что-то вроде беспокойства. Дал себе труд хорошенько призадуматься, пообещал себе это — сразу как наговорится с детьми.