Life is killing me / Жизнь доканывает меня

| Часть 2 — Out of fire: Afterlife |

— Тебе передали, — Хэлл тяжело грохнул об пол — показалось, что прямоугольным булыжником, обитым свинцовыми листами. — Кто? — Ангел, не подавая виду, что малость шокирован, наклонился рассмотреть посылку: небольшую книгу, обложка которой действительно была сшита, то есть сварена из металла. Не из свинца, правда, а неизвестного ферросплава, чёрного и отлично намагниченного: к ней начали тянуться застёжки на обуви коммандера. — Я выполняю работу курьера, — неубедительно изобразил безразличие мастер. — Видишь, даже кармана подходящего размера не подготовил, вручную тащить пришлось. — Это папа? Хоть раз можно сделать исключение и сказать без утайки, Хэлл. — Ваш интриган мессир Мод страдает писательским недержанием на обычной или пропитанной бутиратами бумаге. Не думаю, что это он, солнце моё несносное. К тому же бандероль старше него, судя по моему радиоуглеродному анализу, лет эдак на пять-семь. Тысяч. — И когда успел проверить? Хотя а как же иначе, — Энджи без видимых усилий поднял семикилограммовый подарочек. Раскрыть его не дали зазвеневшие с трех сторон короткие цепи. Замков, засовов или похожих на них отпирающих устройств не обнаружилось, звенья даже не были заварены на концах, монолитные, то есть составляли с обложкой единое целое, отливались вместе с ней. Не разлучались с момента… Никогда? С написания книги, получается? Киллер выдал инженеру самый недоверчивый взгляд из всех возможных. — Кто поручил тебе это, Хэлл? — Святые лептоны, нашёл о чём переживать и время тянуть. Открывай давай! Всё, что я выяснил путного: сломать удерживающие цепи под силу только адресату. К твоему сведению, мне их распилить не удалось. Иначе прочитал бы заржавевшие каракули впереди паровоза и на месяц раньше тебя. — Месяц?! — Гантель мне на язык, — мастер попятился к театральному занавесу, сменив безразличие на раскаяние. Хотя явно опять врал. — Видишь ли, такие ценные вещи не выдают с бухты-барахты в ночь катаклизма. Всегда готовят заранее. Велели отдать, когда… — Всё, — Ангел недвусмысленным движением пальцев дополнительно попросил его заткнуться, а потом показал, за какую именно часть занавеса Хэлл отправлен в немилость. Инженер драпанул, предсказуемо не выглядев расстроенным. Очередная часть коварного плана, не больше. Коммандер вздохнул, проверяя, сколько у него в запасе — политики, спецслужбы и папарацци вот-вот должны были вернуться с перерыва, наводнив бриллиантовый зал гуще прежнего — и уселся на ступеньку помоста перед рампой с книгой на коленях. Ферромагнитную обложку сорвал целиком, вместе с цепями. Обнажил «книжную» страницу — дощечку, вырезанную из прозрачного оливина и ювелирно отполированную, отразившую его сосредоточенное лицо не хуже зеркала. Но ни слова на ней, ни символа, гладко, пусто, голо. Скрижаль, не нашедшая в срок своего пророка. И только он собрался разозлиться, погрешив на очередной развод и грубое надругательство высших сил, как взгляд заскользил слева направо, прожигая в зеленом минерале послание, строку за строкой. Словно всегда они там были, ждали его, томились, и следовало обнажить их тоже, высвободить из длительного заключения — знанием, идущим извне и изнутри.

«Нам не вернуться — в тот миг, когда я умираю. В тот коридор, где я умираю. К той твари, по вине которой мёртв. Время захлопывает двери в прошлое, вмуровывает в стены вместе с ключами, запечатывает нисходящими потоками воспоминаний. Нет окон. Нет дымоходов. Нет лазеек. И если путешествие возможно только вперёд, в будущее, то только в будущем прошлое подвержено изменениям. За одну и ту же цену. Высочайшую. И никакой небесный оракул не предскажет результат. Никому не по карману этот риск, бремя ответственности. И если я объял цену, худшее уже случилось. И мне должно не повторить его ошибку. Я пишу об этом, я могу знать это по единственной причине — я мёртв. И когда я мёртв. Потому что худшее…»

Ангел отвлёкся на пронзительный гонг, возвещавший начало второго раунда переговоров с толпой. — Где сэр Эстуолд? — спросил он пробегавшую мимо Мерцедес. — Прячется за кулисами. Ты же не предполагал, что он лично выйдет на трибуну и выступит? Врать он не умеет, а поскольку общественность категорически не должна знать, что за департамент он возглавляет… — Ясно. А Хэлл где? — Я думала, рыдает на твоём плече от счастья, — Мерцедес притормозила возле сброшенной обложки на разорванных цепях. Было заметно, как ей любопытно, что за железный мусор валяется вдруг под сценой, но держала она это благоразумно при себе. — Может, примешь что-нибудь, Эндж? Мастер Тэйт выдал мне три походные аптечки — нормальную, для злостных курильщиков и для торчков. Выбирай любую? Ты совсем белый, нездоровым выглядишь.

«Потому что худшее случилось. Худшее случилось. Худшее случилось. Худшее случилось. Худшее случилось».

Что было бы, не остановись он, а дорезав каменную страницу сверху донизу глазным лазером? Перешёл бы на собственные ноги и живот? А биология этого ложно воскрешённого тела, его упругое кожно-мышечное вещество поддалось бы, краснея, чернея и приобретая характерный жареный запах? Он не уверен, что желает знать реальные последствия потери самоконтроля. Уж лучше слегка «разрезать» Мерцедес. — У меня когда-то прощупывался пульс. Не далее как вчера. Ты знала, Сэди? Испуг — Ангел констатировал с непонятным удовлетворением. Всегда боялись не его, а Демона. Надо же какое приятное чувство. Но пока достаточно, он сбавил обороты прессовального станка в голосе: — На мотоциклах каталась? — Ну, — в её голове панически пронеслись видения четырех механомонстров, записанных на командиров и бригадиров ELSSAD, а задница поджалась в тщетной надежде. — Я лучше возьму такси. — Чтобы выспаться, а потом привести в порядок макияж? Пробки встали от колледжа Капиолани до аэропорта, Сэди! И гнать тебе придётся по пешеходному тротуару до самого моего дома. — Куда?! Но зачем? «За шкафом! Потому что мой отец ни хрена не может побыть рядом в минуту нужды! Отваливает хворать, возлежать с докторами, непрерывно дымить и смеяться, любуясь мной с галерки. Потому что слишком хорош в своём деле! Потому что… Боже мой. Слышала бы ты, Сэди, как я сейчас ору и проклинаю себя за ничтожный ограниченный ум. Папочка оставил мне груду подсказок, в груде сырого быстро сгнивающего мяса. И разворошенное осиное гнездо. И палку, чтоб ворошить и злить ос дальше. Он не имеет права говорить прямо, но он всё записывает. Всё-всё, что может пригодиться. И ты добудешь мне записи. Или то, что замещает записи. Думаю, их уже спёрли раньше меня. Поэтому мне достанутся вещдоки, символические дары, понятные только мне». Ангел взял Мерцедес за плечо, с виду — нежно, по факту — в стальные пальцы-тиски. Он плохо контролировал в тот момент человечью сторону своего естества, и девушке пришлось вцепиться в него в ответ, чтобы не всплакнуть и не вскрикнуть от боли. Он, впрочем, не заметил, поглощённый, в вихревой горячке неустанных тревожных мыслей. — Я не могу уйти. Но ты — очень даже да. Сестре ты сейчас не нужна. Пока она кормит стервятников и разбирается с высшим эшелоном. Мы тут до вечера заперты, как в клетке с крысами. Иди же. Вот ключ зажигания. — Ты ответил «куда». Забыл про «зачем»? — Воспользуйся задней калиткой. Она едва-едва вписывается по ширине рамы Хищника, но ты протиснешься. Не ломай главные ворота, они слишком нравятся мессиру папá, да и народ, дежурящий перед особняком, слишком заинтересуется. Проберись в нашу библиотеку и найди мне там книгу о Пандоре. «Ящик Пандоры» или что-то в этом роде. — Ты с ума сошёл… Мерцедес была наслышана о библиотеке имени инферно вполне: о серых, чёрных и коричневых томах без названий, пронумерованных — в лучшем случае. Видимо-невидимо их, разложенных ровно и красиво, но так, чтоб повторно понравившуюся книгу ни за что не найти. Ангел набрал в лёгкие побольше воздуха, ставшего чужеродной кисловатой и колючей субстанцией, и сымитировал терпеливый вздох. — Это иллюзия. Ты не зашьёшься, разыскивая то, что мне нужно. В читальной зоне четыре журнальных столика и два кофейных. На втором кофейном бессменно лежит пепельница из жёлтого муранского стекла. Таких пепельниц по дому ещё полсотни разбросано, никто на них внимания не обращает. А поскольку в библиотеке не курят… — Даже Демон? — Даже Демон, Сэди. Слуги пепельницу не трогают, поскольку опорожнять её не надо, и понятия не имеют, что под ней спрятана кнопка. Приподними пепельницу — осторожно, это очень тяжёлая и хрупкая вещица — и нажми четыре раза. Ты увидишь: в библиотечном зале над всеми полками появятся таблички секций и подсекций. Более того — на книжных корешках проявятся названия, а иногда и авторство. Не смей об этом никому сплетничать, понятное дело. Народ не должен знать, что в папиной сокровищнице можно ориентироваться. — А можно твой брат сотрёт мне память за сегодня, когда мы закончим? Я… я просто за себя не ручаюсь, — Мерцедес отпустила его и вытянула руки по швам. — Хорошо. Пусть сотрёт. Ты сама захотела. И чтобы ты не теряла время: в библиотеке тринадцать секций — математика, мифология, живое пространство, генезис, красная дисциплина, скот, предельный контур, кризис, развлечения, сознание vs материя, виртуальная реальность, мемуары и прикладная медицина. Каждая секция подсвечена своим особым цветом, полки будут голубыми, зелёными и так далее. — Мне… в мифологию? — В генезис. Мерцедес готова была поспорить, что больше ничего в жизни не собьёт её с толку так, как она сбита сию минуту перечислением книжных разделов. Но изо всех сил промолчала. До чего же язык чесался спросить ну хоть что-нибудь! Что угодно лишнее! Она же удавится этим ужасным любопытством до того, как спустится, выйдет из театра… и не найдет коммандерский байк на парковке. Потому что коммандер вообще-то прилетел сюда на вертолёте. Но выросшая мощь закалённого огнем и отремонтированного Хайер-билдинг позволит пригнать транспорт в режиме ИИ-автопилота, задержка в пути составит не более четверти часа. — Почему одна кнопка меняет всё? — Не кнопка. Меняется свет в зале, полярность и длина волн. Глаза людей и Перевёртышей начинают воспринимать то, что им обычно недоступно. Папины фолианты подписаны всегда, Сэди. Это вы — слепы. Но вам оставили лазейку. — Я точно проболтаюсь, если… — Не бойся, Юлиус хорошенько позаботится о твоём беспамятстве. Иди. Поторопись. — А если тома с таким названием не будет? — Ты найдёшь. Ты поймёшь, что нашла, ты будешь точно уверена. — А если я начну её читать? Со мной ничего не случится? — Что значит «если»? Ты в обязательном порядке ее прочтёшь. То есть ты попытаешься. Тогда всё и поймёшь. И принесёшь мне. Пошла, пошла! Она забыла про ключ зажигания, но Энджи благополучно засунул его в карман тесной юбки. Нащупает волей-неволей, спускаясь по ступенькам, когда ключ вопьётся ей в бедро. Безусловно, коммандера бесило, что он не может сгонять сам. Чёртовы условности жизни на виду. Бесполезная публика, ранящая его уши громким жужжанием, словно трутни, противно облепившие бриллиантовый зал. Он помнит, что однажды подрядился их защищать, всех их. Но сейчас ему плевать, что там занимает людей и людишек. Единственный важный вопрос никого не касается. Мучительный вопрос, скребущий изнутри его красивый лоб. Нещадно. — Что такое гроб Пандоры, Юс? — обратился он шёпотом к потолку. — Почему ты не навёл справки, а сразу ринулся шинковать в нём мою печень, идиот?

* * *

Пройдя метаморфозу, Ксавьер совершил преступление, нанёс удар в незапланированное место: заставил резко, остро и глупо ощущать утраченное — запах некогда живого Ангела, пронизавший всё цыплячье хилое тело, и тёплые токи крови, проходящие близко к коже, и даже смех, отголосками. Хотя было откровенно непонятно, как Эндж передал в змеиного супруга столько — ещё и в концентрациях, близких к умопомешательству. И так, чтоб Ксавьер ни о чём не подозревал. То есть пропитывание и обволакивание происходило стихийно, постепенно и незаметно, во время секса… И Демон с сожалением констатировал, что брат точно так же, как и он, «заражает» окружающих своим неземным естеством, но, в отличие от наследника Тьмы, внедряет в бренные тела сплошное удовольствие, причиняет радость. Ну и не разбрасывается священными дарами без разбору, остановившись строго на Кси. Какая подлость. Белый удав сошьёт из застигнутого врасплох киллера веревки и канаты, если догадается. Придется рассказать что-нибудь другое, менее опасное, чтоб отвлечь от самой личной безобразной тайны. Демон, безоружный и беззащитный — и испытывающий к себе за это полное отвращение. Утром он привёз Энджи с пляжа домой, поставил отмокать под душем, мыть голову, расчёсывать волосы… и уже тогда радость испарилась. Потому что это на словах всё звучало легко. А в ванной комнате, полной длинных, широких, круглых, угловых и всяких прочих зеркал, голое бледное тело близнеца превратилось в насмешку, миф и призрачный кошмар. Ди держался минут семь. Молча сбежал обратно на берег. Океан обвинять в случившемся хотел, хотел безумно, разогреваясь и трескаясь в жуткой злости, но не стал. Старый титан предложил ему выход, указал направление, в котором можно было и не идти. Но я пошёл. Сквозь тысячи километров. И не задавал вопросов. И чуть не сдох в разочаровании, когда ничего не получилось. Потому что он ничего не нашёл, в пирамиде было шаром покати. А потом его вырубило, захлестнуло не волнами, а безбрежным отчаянием. И он пропустил решающий акт пьесы. Но разве он спустил бы непонятную ситуацию с тормозов? Бросил брата в ванной и отправился наверстывать упущенное. Одолел опять тысячи километров, по памяти, без поводыря, проплыл и нырнул. Вернулся на океанское дно в сгущённый мрак, к пирамиде, снизу доверху мокрой и негостеприимной. Еле отыскал и сорвал дверь. Удовлетворённо получил то, что хотел, пункт первый: вода в открытый ящик Пандоры не хлынула, несмотря на неприличную глубину и давление. Так что он спокойно зашёл внутрь, брызгая и отряхиваясь, в пыльный воздух до нашей эры, за подтверждением пункта второго: пирамида на самом деле до начала кампании ни хрена не пустовала. Доказать нечем, но я готов поклясться. И пункт третий: Океан не соврал, вещей прибавилось. Смертная тень Ангела, условно запертая, выглядела… экстравагантно. Чёрная и голубая статуя, гладкий твёрдый камень, мнимый, но неоспоримый в воспроизведении обычности — без малейших признаков таинственного света или клубящейся дымки под хладной поверхностью. Просто точная копия брата в натуральную величину с соблюдением всех пропорций, возвышающаяся в центре пирамиды за счёт здоровенного кубического постамента. И с книгой в руках. Книгой писарей. Будь она проклята. И он — тоже проклят. За то, что не поборол соблазна и стащил ее у статуи. Не думал — действовал инстинктивно. И так же инстинктивно сбегал, быстрей, быстрей, пока пропажи не хватились, наверх, к солнцу и небу, фыркая и отплевываясь от йода и солёного планктона на зубах. Незабываемый морской круиз. И он почти успел к завтраку, когда Эндж донежился в пресной водичке, высосал в процессе три бутылочки вина и проголодался достаточно, чтоб захотеть надкусить пряные булочки с мясом и петрушкой, но недостаточно, чтоб укусить Жерара. — Что ещё ты нашёл в ящике Пандоры? — Ничего живого, Ксавьер. Статуя на постаменте, книга. И если ты мне наконец разрешишь… — А если нет? Тебе изменит космическая выдержка? «Лучше не шути», — гримасой попросил Демон. А губы покривил так, что… — На, — сдаваясь, белый удав вскинул обе руки. — Подавись. — Да нам капли хватит, невротик ты антиврачебный. Целые канистры набирать не надо. Зубами прокалывать тоже не стану. Шею или чего ты там боишься поранить. — А как тогда? Кулаком мне нос разобьёшь? — Ты главного не понял. Сила не в крови, а в твоей свободной воле. Кровь — это как неочищенная проекция, но добывать экстракт долго и муторно, и технология частично утеряна. — То есть ты ждёшь, что я сам себя разрежу? — Могу ключицы вырвать для убедительности и ими написать на асфальте три раза «да» и один раз «пожалуйста, не теряй время, ты мне мозги ложечкой проковыряешь насквозь». — Дай иглу. Когда одинокая капля разошлась розовеющим пятном под обложкой, страницы под ней почему-то позеленели. — Читать-то будешь? — напряжённо спросил Ксавьер. Ему не понравилось, как вытянулось лицо коммандера: Демон нечаянно выхватил две новые строки из старого набившего оскомину стиха о Вавилоне. — Нет. Потом. — Как «потом»?! Ты меня чуть не сожрал, сражаясь за право расшифровать своё долбаное послание к Иуде! — У нас проблема ближе и серьёзнее.