выше головы

Антон жалеет о сказанном и сделаном почти сразу, сиротливо глядя на дверь, за которой скрылся Арсений, выжидая, когда же тот придет за вещами, чтобы поговорить, извиниться, забрать назад все свои слова и своего мужчину. Но Попов не оставляет им шанса на разговор, забрав вещи, пока Шастун был на съемках, не оставив даже чертову зубную щетку, показательно бросив ее в урну. Антон смотрит на нее, словно пытается прожечь дыру, а после со всей дури пинает несчастную корзинку для мусора, даром, что пустую, кроме дебильной щетки. По всей квартире разбросаны куски того, что они разломали пополам и проебали: пустые места, окруженные многодневной пылью, на которых раньше стояли одеколоны, книги, сувениры, фотографии — эта пустота не шла ни в какое сравнение с тем, какая разрасталась в душе, больше не подпитываемая непонятной злостью. Арсений исчезает из его жизни до боли быстро: сначала просто пропав из инфополя, затем заблокировав его на личном номере, оставив лишь рабочий. Обидно, драматично, и настолько в стиле Попова, что аж смешно. Он не оставляет им ни шанса, отбирает у Антона любые возможности сделать шаг назад и попытаться снова, насильно вытолкнув вперед, встречаться лицом к лицу с последствиями, к которым Шастун оказался чертовски не готов. Боишься — не делай, делаешь — не бойся, когда-то сказал ему Арс, и впервые Антон ненавидит эту фразу, потому что снова прав, сукин сын. Антон боится, что когда скажет все Стасу, когда выйдут команды, когда он докажет всем, какой он пиздатый карьерист — тогда даже тропинка, по которой и без того не пройти назад, зарастет терновником навеки. Боится, что это поставит точку там, где пока пусто.  Точку ставит Стас, познакомив Антона с Ирой, словно поставив перед фактом — вот, смотри какая красивая девочка, это тебе на день рождения. Праздновать желания не было, потому что поздравлений от того самого человека можно не ждать: сам же смалодушничал месяц назад, когда от расставания прошло всего три дня, и Арсу стукнуло тридцать пять. Подойти между съемок Шаст тоже не смеет, словно потерял всякое право говорить с Поповым, понимая как обидел его.  Арсений же решает в последний раз побыть взрослым в их паре, сам находит его в перерыве, отводит в сторону для разговора. У Антона дыхание перехватывает от того, как он скучает, как ломает без родного плеча рядом.  — Прекрати шарахаться от меня, — говорит он тихо, но в глаза не смотрит, хотя Антон так отчаянно пытается поймать взгляд все таких же голубых глаз. — Если не хочешь, чтобы наши отношения стали проблемой даже после их завершения, возьми себя в руки и соберись, Шаст. Мир не рухнул. Как же не рухнул? Антону хочется прокричать этот вопрос в лицо мужчине, потому что сейчас у одного конкретного Шастуна мир точно рушится, посыпая пеплом голову. И снова эта злость, что лезет из глубин, это детское чувство несправедливости, когда хочется упереться и топнуть ногой. — Ты прав, — откуда такая уверенность в голосе Антон и сам не понимает, — мир не рухнул.  Задевает плечом Арсения, проходя мимо, а после добавляет, обернувшись. — Тогда и ты не веди себя как тринадцатилетняя девчонка, которую бросил парень перед школьной дискотекой, — пытается задеть, уколоть, увидеть, что ему тоже хуево, но Арсений усмехается с таким разочарованием, что больно снова Антону. Сука. Попов уходит, даже промолчав оставляя за собой последнее слово и Антона, которому слова теперь поперек горла. Но к удивлению Шаста, он словно только этого и ждал, чтобы действительно продолжить ебашить, чтобы улыбаться на камеру Арсению самой искренней из своих фальшивых улыбок, чтобы первый раз в интервью произнести безвкусно-лживое «у меня есть девушка, у нас с ней все хорошо», чтобы абы как слепить кусочки реально рухнувшего мира в непонятную кучу, лишь отдаленно напоминавшую то, что было.  Шастун все еще любит его, этого не отнять, но вместе с тем он запирает свои чувства на замок, отвергнутый и гордый, ослепленный успехом, он продолжает наугад прокладывать дорогу вперед, надеясь, что бегает не по кругу.