Следующий раз

      Она совершенно точно считает, что ликорисы — отвратительные, походящие на артерии неба, порождённые землёй, цветы. Выплетенные из крови похороненных мертвецов, собравшейся и оформившейся в тонкие стебли и красные витые лепестки — походящие больше на паучьи лапки, чем на лепестки — они усыпали места сражений, кладбища и дороги, по которым ходить было нельзя. Тощие, мёртвые от рождения. Девушка всегда думала, что эти цветы Дзёно подходят, ведь он тоже не значил ничего хорошего. Всё связанное с ним умирало или заставляло страдать. Всё, чего касались его руки, почти всегда болело или ныло.       Почему-то именно сейчас она вспоминает об этой глупой ассоциации, врезавшейся ей в голову после знакомства с юношей. Сейчас ей кажется, что лучше бы на эту дорогу она никогда не ступала, и лучше бы сохраняла с ним сугубо деловые отношения. Может, тогда и боль эта подкожная не билась рваными мотыльками где-то в желудке и груди.              Тэруко не стала бежать за тигром, не стала и препятствовать командиру. Любит наверное? Восхищается? Не знает. Прониклась просто его слезливой грустной историей, никому в этом мире неизвестной до сих пор. И ей стало жалко этого одинокого старика, прозванного величайшим героем. Девушка наивно подумала, что сможет стать для него идеальной сообщницей, какую бы цель он перед с собой не поставил.       Только вот она слаба, неумела и всё-таки слишком невинна для злодейки. У неё талант даровать отчаяние и боль тем, кто этого заслужил, но террористка из неё совсем никакая. И даже её скверный характер не мог скрыть этого факта от её окружения. Замком считала Дзёно неразумным ребёнком, желающим отбирать конфеты у других и задевать остриём слов тонкие людские души, однако и сама была не хуже.       В очередной раз этот придурок оказался прав. Тэруко знала, что думал о ней Дзёно. Читала недостижимое и хрупкое уже его, закопанное под переплетением ароматных красных лепестков. Знает, что раздражала; знает, что он бы предпочёл её убить, чем ещё раз взять за руку, однако неизменно брал; знает и то, как её шумный голос выводил его из состояния покоя, только вот всё равно из раза в раз слушал и крики, и ругань, и проклятья со сдержанной улыбкой на лице. Чёрт, да она же не дура, раз смогла стать членом элитного военного отряда. Да что там, заместителем командира этого самого отряда.       «Тут большого ума не надо, знаете ли»       Его слова звучат в воспоминаниях слишком отчётливо. Насмешливый голос душит, оглушает в этой звенящей тишине. Сайгику сказал это давно, когда она похвалилась перед ним своим статусом в «ищейках», однако задевало до сих пор. В первую очередь лишь потому, что было досадной для неё самой правдой, а ещё потому, что все высказывания, насмешки и колкости девушка ему неизбежно прощала, чтобы быть рядом.       Оокура всё думает, стараясь смотреть в одну точку, пока за пределами этой коробки едёт кровопролитная борьба за новый мир. Медленно смакует мысли, желая разгромить жужжащие приборы лаборатории так же легко, как бросила в тигра кровать со злости. Та до сих пор стояла у проломленной стены, но вместо этого девушка лишь бьёт сильным кулаком по этой самой стене.       Она сдула с лица локон, вспоминая Тачихару, а потом всё же медленно перевела взгляд на второго безрассудного идиота, возомнившего о себе невесть что. Когда девушка согласилась примкнуть к капитану, она не сомневалась в своей решимости помочь «Смерти Небожителей», но что тот юнец-тигр, что эти оба. Все они неожиданно оказались «по ту сторону».       Обида потянула её тело вниз и Тэруко оперлась о стену.       И все её убеждения сегодня тоже к чёрту разбились, между прочим, но разве она, как эти дураки, стала препятствовать? Разве стала пытаться доказать что-то? Не победили они — законченные самоуверенные эгоисты — не выиграет и она. И детективы тоже не выиграют в этой войне. Так почему вдруг в Дзёно проснулось святое благородство, а Тачихара осознал, что он больше мафиози, чем «ищейка»? Тэруко не понимала, однако она точно знала, что тот же Тэтчо ни за что не встанет рядом с ней. Не станет смотреть со стороны, как мир превращается в пепел.       В итоге она осталась одна и одиночество это было хуже разгоряченного железа на коже.       Тэруко обняла свои плечи и задрожала.       Почему она вообще мечется от света к тьме? Всегда ли она была в свете? Её руки по локоть в крови. Чем она вообще лучше всех тех, кого замучила? Кто она вообще такая? Почему думает, что имеет право жаловаться?       Дзёно покорно сидел на железном раскладном стуле по её короткому приказу, лишённому всяких чувств. Не шевелился, не дышал. Как будто фарфоровая огромная кукла, полная пустоты красных цветов. Только тронь, и по бледно-серой щеке с хрустом поползёт уродливая трещина.       Девушка-то наивно думала, что если даже не со всем отрядом, то с ним уж точно преодолеет всю эту чушь, навеянную чувством справедливости. Наивно полагала, что никогда не увидит этого придурка с низкой моральной ответственностью, обращённым в вампира.       Негнущиеся ноги сами повели её к юноше. Она наклонилась к нему, смотря на лицо с вздутыми у глаз венами. Тэруко пытается хоть сейчас отыскать в них ответ на его глупое, ничем неоправданное, безрассудство, однако там лишь поле проклятых цветов. Этот глупый безэмоциональный взгляд преданного чужой способности солдата выдержать невозможно. Ему проще было съесть крысиный яд, чем оказаться под чьим-то влиянием.       «Упрямец!»       И где он теперь? Тэруко пытается убедить себя в правильности настоящего, но не верит сама себе. Перед ней больше не тот Сайгику, которого она знала. И если бы разум на секунду посетил его, он бы самолично открутил себе голову.       Остаток от их прошлого «справедливого» мира всё ещё теплился где-то в воспоминаниях, вспышками мелькая в сознании, но этому всему недолго осталось, и какой конец их ждёт, не хотела знать даже она сама.       — Такой ты покорный, когда в тебе течёт эта вампирская кровь. Аж тошно, — произносит Оокура с таким каким-то печальным безразличием, как будто немножечко потешается. Совсем каплю. Как будто лелеет крохотную надежду зацепить его за живое. Пробудить больное самолюбие.       Вот только живого в нём не осталось как будто.       Ответом ей служит молчание, ведь мертвецы не болтают.       Она проводит длинными кривыми пальцами по чужому подбородку, по широким скулам, по белым пушистым ресницам. Весь в запёкшейся крови и ранениях Дзёно выглядел особенно удручающе. Он и раньше был как будто бескровный, а сейчас ещё и холодный, как лёд; неживой, словно ликорис.       Да такой же тощий.       Оживёт ли он вообще, если вирус отступит? Вдруг нет? Отступит ли? С чего бы.       От вопросов болит голова и вот-вот, кажется, взорвётся.       Девушка не хочет в это верить. Ей и горько, и страшно, и бесит её это до мурашек. Почему? Почему он предал командира? Предал её? Предал даже себя, чтобы кому-то что-то в очередной раз доказать. Благодетель? Добро? Всё это для Сайгику звук пустой, полный белого раздражающего шума и волнений. Она позволяет своему гневу в очередной раз взять верх. Всем ведь уже всё равно.       — Святошей себя возомнил?! Как посмел ты предать командира!       «Меня»       — Всегда строил из себя самого умного, и где ты теперь! Так ты ведёшь дела? — снова громко, снова несдержанно, но она понимает, что крик этот так тих, что ни за что в жизни его не достигнет, а от этого ещё больнее.              Замахивается в надежде, что он её как всегда остановит.       Она ошибается.              Хлёсткая пощёчина приносит больше боли ей, чем ему. Горячие слёзы предательски встают в глазах, но она сдерживается и выдыхает, сжимает в кулаке оставшийся здравый смысл и самообладание. Маленькая детская ладонь полыхает и постепенно краснеет. Дзёно лишь слегка покачнулся на стуле; сморщился на мгновение, но сразу же расслабился.              — Как же ты бесишь…              Оокура приподнимает фарфоровый подбородок юноши, разглядывая его щёку, как будто в поисках той самой трещины на дорогом фарфоре. Та по прежнему мертвецки-белая. Его бледные губы приоткрываются, сразу виднеются острые шипы звериных клыков. В глазах красная муть переплетённых ликорисов в обрамлении белых ресниц. Если раньше эти глаза не видели ничего, то теперь они видят всё куда лучше, чем она бы того хотела. Только вот воли в этом теле не осталось.       В её тоже.       Тэруко беззвучно плачет, обнимая холодного Дзёно. От него никакой реакции, ведь приказа не поступало. Ей хочется согреть его, хочется поделиться испепеляющим её саму огнём. И она пытается сгореть вместе с ним, утыкаясь в его твёрдое фарфоровое плечо. Она мечтает о поле ликорисов, ступая на тропу, по которой ходить нельзя.       Впервые она желает проиграть.