A grave

       Лес ночной был безумно красив и спокоен. На десятки километров в разные стороны расползались легкий туман и тишина. Но не такая, которую обычно зовут "гнетущей" или "неловкой"; это было, скорее умиротворение, заполнившее каждый сантиметр ночного леса. Легкий ветерок, совсем не холодный, налетел со стороны реки, однако, не нарушил покой леса. Он прошелестел в кронах деревьев, покачал кустарники, пересчитал каждую травинку, каждый листочек, после чего подхватил легкие семена только-только распустившегося одуванчика, который не успел до конца закрыться, и понёс их далеко-далеко.       Где-то там, куда улетает ветер, находятся шумные города, в которых даже ночами не гаснет свет, а на небе не видны звёзды. Там не встретить ни светлячков, ни зайцев, ни сверчков, которые завораживают и убаюкивают своим стрекотанием.       И по сравнению с этим лес кажется каким-то чудесным сном, конца которого боишься больше всего на свете. Каждая деталь тут словно была на своём месте: упавшее дерево, обросшее мхом, старый пень на котором громоздились поганки, куст терновника, паутина, сплетённая в ветвях дерева, всё было частью одной огромной композиции, под названием "лес". А дополняли эту картину светлячки, которые весь день скрывались в норах и траве, а теперь, маленькими огоньками, кружили над кустами и закрывшимися бутонами цветов.       Где-то вдалеке трижды громко ухнул филин, извещая о том, что вскоре тишина леса будет бесцеремонно нарушена. Сосны заскрипели обиженно, ведь их вечный покой, который длился годами, посмели прервать. Придавливая траву, и наезжая на сухие ветки, на опушке леса появилась темно-синяя машина, какой-то невероятно дорогой марки. Рёв двигателя всполошил всех обитателей леса, светлячки разлетелись, и даже сверчки на некоторое время замолкли. Но вскоре автомобиль остановился посреди поляны. Лучи лунного света оставляли на глянцевом капоте блики. Передняя дверь машины открылась, и на свежий ночной воздух вышел мужчина, предварительно забрав с собой ключи. Вслед за ним последовали еще трое. Двери в машину не закрывали: она насквозь пропахла дымом дешевых сигарет и перегаром, так что ей не помешало бы проветриться.       — Хорошо тут! — Сказал Альцест, разведя руки в стороны, после чего сделал глубокий вдох, наслаждаясь запахом леса. — Даже жалко, на самом деле... — Он подмигнул своим товарищам, а те в ответ лишь хитро улыбались. — Ладно, пора бы и честь знать. А то еще пробьёт меня на все эти телячьи нежности... — мужчина пристально посмотрел на Джаста, и подал ему знак рукой, мол "Ты знаешь, что делать," а сам, в компании остальных ребят, двинулся вглубь леса. Мужчина, к которому обращались, только коротко кивнул им вслед, и направился к машине.       — Выходи. — Скомандовал он, наклонившись, и сурово посмотрел на изрядно выпившего юношу, что все ещё сидел внутри автомобиля. Он был чем-то крайне обеспокоен, и всё время, видимо от волнения, разминал длинные пальцы. Когда к нему обратились, он быстро повернул голову, и в его мутном взгляде мужчина прочитал испуг. — Жираф, выходи, живо! — Когда и на этот раз ответа не последовало, Джаст схватил юношу за тонкую рубашку, с силой потянул на себя, и выволок из машины, а за тем прижал его к старой сосне, что росла прямо перед тем местом, где остановился автомобиль. Кора впивалась в кожу, ведь тонкая рубашонка не могла защитить ее от таких повреждений.       Высокий парень по кличке "Жираф" еле стоял на ногах, то ли от страха, то ли от того, что еще не до конца протрезвел. Его руки тряслись, сердце начинало колотиться все быстрее, а на лбу выступили капельки пота. Он судорожно оглядывался, в попытках найти способ сбежать, однако все было тщетно. Ему хотелось что-то сказать, но он подумал, что никакие слова ему уже не помогут. За свою короткую земную жизнь он и так наговорил слишком много.       — Будь же мужчиной, в конце концов! — Проговорил Джаст, не спуская с Жирафа сурового, испепеляющего взгляда. — Ответь за свои поступки! Сука, хотя бы раз в жизни! Иди, и не испытывай моё терпение блять! — Наконец хватка на рубашке юноши ослабла, и он отшатнулся от ствола дерева.       Не упуская юношу из вида, Джаст подошёл к машине и что-то забрал из багажника. Жираф присмотрелся, и моментально протрезвел: это была лопата. Маловероятно, что главари серьёзной организации приехали бы в лес ночью, чтобы картошку копать, а значит лопата могла пригодиться для дела, о котором Жираф уже догадался.       — Слушай, могу я сделать что-нибудь? Что угодно, только скажи и я все сделаю, клянусь! Я готов вам помогать, правда! — тараторил он, пока они с Джастом двигались к тому месту, куда ушёл Альцест и остальные. — Я понимаю, косяк вышел, но я же могу все исправить? — юноша в очередной раз обернулся на своего "конвойного", но в его взгляде увидел лишь холод, и немой приказ молчать.       — Нет. Уже достаточно сделал. — Джаст отвечал коротко, но каждое его слово звучало, как смертный приговор. По нему было очень хорошо видно, что он невероятно зол, и если бы не указание Альцеста, уже раскроил бы Жирафу череп той самой лопатой. К убийствам ему все равно не привыкать: в их "конторе" он находился на должности палача, и частенько разбирался с неугодными главарями бандитов, с предателями, или с теми, кто слишком много знает. Почему в этот раз ему не дали разобраться одному? Зачем Альцест решил устроить всё это представление? Загадка.       Они шли медленно: Жираф постоянно останавливался, и начинал уговаривать Джаста не идти дальше, отпустить его, и всё в этом роде. Однако, повидавший в жизни много всякого, палач лишь холоднокровно толкал того вперед, и старался справиться с желанием разбить ему хотя-бы нос.       Под ногами идущих хрустели ветки и шелестела прошлогодняя листва. В этой части леса люди не появлялись уже так давно, что о них помнили лишь самые старые кривые сосны и дубы. Для них тишина в лесу не казалась каким-то чудом, а даже наоборот: они её боялись. В темноте каждая ветка виделась ужасным чудищем, за кустами мерещились горящие глаза голодных хищников, которые готовы были наброситься и разодрать тебя в клочья. Вдалеке вдруг снова трижды крикнул филин. Жираф, что дёргался от каждого шороха, отшатнулся в сторону, и споткнувшись о корягу упал на землю, зажмурился и стал что-то бормотать.       "Интересно, каково ему сейчас?" — думал Джаст, окидывая суровым взглядом юношу. — "Почему-то я никогда не задумывался, что чувствует человек, зная, что скоро умрёт. Он точно всё понял, в этом нет сомнений, но о чём он думает сейчас? Ему ведь понятно, что вот-вот наступит его смерть, то самое событие, которое ждёт всех нас. Но кто-то успевает прожить долгую, красочную жизнь, а кто-то пьянствует, употребляет, и в девятнадцать лет нарывается на серьёзных людей, которые потом по среди ночи везут его в лес." — Не желая продолжать сей мыслительный процесс, Джаст пнул Жирафа ногой под рёбра, и тот заскулил подобно собаке, и очень нехотя поднялся с земли.       — Почти пришли. — Уведомил его палач, когда впереди послышались знакомые голоса. Жираф в последний раз попытался не двигаться с места, но Джаст с огромной силой толкнул его в спину, и тот кубарем выкатился на большую поляну. Его тут же окружили четверо мужчин, с которыми он сюда приехал.       "А ведь я еще в клубе понял, что тут подстава какая-то... Сука, ну вот во что я опять вляпался?" — корил себя Жираф, снизу вверх рассматривая каждого дровосека. Все они, кроме Альцеста выглядели серьёзными и угрюмыми, и лишь глава организации смотрел на юношу с улыбкой.       — Ну что же, пришло время расплачиваться. Пакетик брать будете? — он засмеялся, и смех его разнёсся эхом по ночному лесу. — Поднимайся давай! — Строго скомандовал Альцест.       Делать было нечего, и Жираф встал на ноги, которые снова превратились в вату. Его затрясло от страха, бегающими глазами он высматривал хоть какой-нибудь путь к спасению, но опять ничего не нашёл. Вдруг его снова толкнули в спину. Это был Джаст. Когда юноша оказался в самом центре поляны, он бросил ему лопату.       — Спасибо, Джаст, но дальше я сам. — Раздался голос Альцеста позади. Мужчина подошёл к их пленнику, и с совершенно невозмутимым лицом достал из внутреннего кармана кожаной куртки пистолет, после чего направил его на Жирафа. — Ну что, в прятки наигрались, пора заканчивать игрушки. Лопата у тебя есть, копай.       — Мужики, ну вы чего? — дрожащим голосом начал молодой человек. — Не надо, ну пожалуйста. Ну давайте мирно решим, зачем сразу вот так?       — Блять, заткнись нахуй и копай. Нет сил больше с тобой сюсюкаться. — Альцест направил пистолет в сторону и нажал на спусковой крючок. В следующую секунду на одном из деревьев появилось место, с которого осыпалась кора. — Следующий будет тебе в голову, если остановишься раньше, чем я скажу. Всё понял?       — Сука... — себе под нос выругался Жираф, и кивнул, мол "понял я". А после все же принялся за нелёгкое дело. В детстве он ненавидел работать на даче, и копать грядки для него было самое ненавистное занятие, но сейчас, когда в огромном тёмном лесу четверо бандитов заставляют его рыть себе могилу, он успокаивал себя тем, что это просто одна большая грядка.       В лесу снова воцарилась тишина, которую нарушали лишь тихие хриплые вздохи, и негромкий стук лопаты о землю. В остальном же все стало постепенно возвращаться на круги своя: сверчки вновь застрекотали, светлячки стали кружиться над высокой травой, легкие порывы ветра качали ветки деревьев. Яма, которую копал Жираф, постепенно становилась всё больше и больше, а на её краях образовались горки из земли.       Альцест, и остальные члены организации, которые уже устали ждать, подошли к краю ямы, и глава внимательно осмотрел её. Ему показалось, что этой глубины вполне достаточно, а значит пора заканчивать всё это представление.       — Стоп, хватит. Гони сюда лопату, живо! — Жираф покорно протянул инструмент одному их дровосеков, и уставился на Альцеста. — Ну что, исповедаться напоследок хочешь? — спросил мужчина, снова расплываясь в улыбке. Глаза юноши были полны мольбы, он не знал, что сказать, однако, не обращая внимание на заплетающийся язык, решил в последний раз взмолиться о пощаде.       — Ну не надо, ну ради бога! Хотите я денег вам заплачу? У меня много есть, он мне много дал! С собой нет ничего, но я верну всё, обещаю! Пожалуйста, ну отпустите меня! — Он упал на колени, и протянул руку к Альцесту, который теперь, казалось, находился очень далеко.       — Не могу больше слушать этот сопливый бред! — Воскликнул Джаст, и подобно главе организации, достал пистолет и направил его на пленника. — Я же просил ответить за свои поступки достойно! — Он нажал на курок, и пуля влетела Жирафу в ладонь. Из руки потекла кровь, юноша громко закричал, всполошив весь лес своим криком.       — Заканчивай с ним, Джаст. Меня он тоже порядком заебал. — Сказал Альцест, и вместе с остальными двинулся назад к машине.       Когда они отошли достаточно далеко, по мнению уже плохо соображающего Жирафа, тот пересилил боль в руке, и обратился к Джасту. Это была его последняя надежда на спасение, и про себя он молился, чтобы остаться в живых.       — Джаст, миленький, ну пожалуйста! Клянусь, я исчезну, уеду из города, из страны! Я больше вас никогда не потревожу! Прошу, только дай мне уйти, умоляю!       Но взгляд палача был по прежнему суров и холоден. Ни одна мышца не дрогнула на его лице, когда он прицелился, и без лишнего трёпа и колебаний пустил пулю прямо в лоб молодому человеку. Тот глупо скосил глаза, покачнулся и упал на дно ямы.       — А я ведь просил быть мужчиной. Глядишь мужчину я бы пожалел, и отпустил бы на все четыре стороны. Но таким отбросам, как ты самое место в земле.       Некоторое время спустя Джаст, черный, как грозовая туча, вернулся туда, где был припаркован автомобиль Альцеста. Ребята весело болтали о каких-то клубах, девочках, выпивке. Словно ничего и не произошло в этом лесу. Завидев Джаста они замолчали, а Алфёдов открыл багажник, и убрал туда испачканную в земле лопату, которую мужчина ему протянул. После этого все молча сели в машину, и двинулись обратно в город.       — Слушай, ты как спишь вообще по ночам, друг? — Осмелился поинтересоваться Секби. — Ну, тебя типо совесть совсем не мучает? У тебя ведь работа такая... Специфическая.       — Этой работой я занимаюсь ночью, а спать лажусь не раньше шести утра, и поверь, не потому, что мне позволяет совесть, а потому, что ноги уже не держат. — Палач бросил на него суровый взгляд, и за всю дорогу не проронил ни слова. Он смотрел в окно, и думал о том, что через год на том месте в лесу вырастет трава, звери будут бегать по той поляне, а зимой метели будут засыпать её снегом.       Но никогда никто не узнает, что это место стало могилой для одного очень сильно провинившегося девятнадцатилетнего юноши.