Таинственный Тупик

Говорят, по комнате можно очень многое понять о человеке, который в ней живет. Это чистая правда — пусть и не всегда. Когда они жили в Особняке Бодлеров, вместе с родителями, у каждого из детей было по своей комнате. Только Солнышко жила с родителями — но даже для неё была выделена своя небольшая комнатка на первом этаже, недалеко от библиотеки и родительской спальни. Там стояла небольшая деревянная кроватка, на которой спала бы девочка после того, как ей исполнилось бы хотя бы два года, стены вокруг были выкрашены в приятные пастельные тона, а внутри, помимо большого количества книжек для детей и развивающих игрушек был целый набор вещей, которые можно погрызть — самой разной твердости, но все, при этом, безопасные для растущих зубов ребенка. Комната Вайолет была воплощением творческого беспорядка (пусть сама девочка так не считала, и всегда подчеркивала, что все лежит «именно там, где нужно!». Единственным оплотом аккуратности была заправленная кровать и полное отсутствие любой пыли и грязи — но на этом порядок заканчивался, уступая место первородному хаосу. Небольшие шестеренки усыпали все плоские поверхности, и именно из них старшая из детей Бодлеров создавала бесчисленные мелкие приборчики, которые очень помогали ей в повседневной жизни (а позже — стали единственной причиной того, что дети до сих были живы). Тут и там находились небольшие механические устройства, начиная от небольшого проектора, собранного ею из перегоревшей лампочки в гараже и кофемолки, заканчивая замечательным прибором, позволяющим доставать брошенные в воду камни, автоматически определяя их местоположение по звуку «плюх» в воду. На фоне этого его собственная комната вовсе не выглядела впечатляюще — а производила впечатление скорее не спальни, а кабинета. Также ровно и аккуратно заправленная кровать, как у Вайолет, огромный подоконник, на котором так удобно было сидеть в пледе, читая книгу, большая запирающаяся красная дверь (ему иногда хотелось побыть одному — так, чтобы его никто не тревожил), и огромное количество шкафов и полок с книгами. Самыми разными — несмотря на наличие библиотеки в основном крыле особняка, он любил иметь доступ к этим томам в любое время дня и ночи. Его избранная коллекция, которую он начал заполнять как только научился читать (а сделать он это смог ещё до того, как научился ходить и разговаривать). Сначала там были любимые детские книги, затем энциклопедии, из которых он узнавал об окружающем мире, а в последний год научная литература, которую мальчик поглощал с завидным даже для взрослых ученых постоянством и скоростью. Кроме них был ещё и большой стол из черного лакированного дерева, в ящичках которого были бесчисленные тетради, ручки и карандаши для заметок — у него была привычка конспектировать и анализировать прочитанное, мысленно представляя, как можно было улучшить написанное. Беатрис Бодлер, их мама, собирала эти заметки и отправляла по почте каждую субботу шесть месяцев до пожара — и показывала Клаусу ответные письма. Чаще всего там содержались либо очень официальные и формальные ответы, в которых не было ни грамма принятия, но десятки раз он видел живую реакцию от именитых ученых, благодарящих его за возможные улучшения и аккуратно уточняющие, какой именно ученый с мировым именем обратил на них внимание. Комната могла многое сказать о человеке. Но не из любопытства Клаус Бодлер, единственный оставшийся мальчик в этой семье, сейчас неуверенно мялся перед облезшей деревянной дверью, чье полотно было выщерблено временем и испещрено паутинкой мелких трещинок. Нет, ему, безусловно, было очень интересно, как выглядела комната их новой опекунши, но это не было его главным мотивом (что, в данном случае, означает причину) нахождения тут в этот поздний час. Стук. Тишина. По ту сторону дерева не раздалось ни единого звука в ответ на его робкую попытку. Быть может, их тётя спит? Это было бы абсолютно нормально, учитывая что за окном стояла глубокая ночь. Часов внизу не было, а Вайолет, расстроенная произошедшим на ужине, провела весь вечер рядом с ним, старательно ухаживая за братом, которому, честно говоря, такая помощь была не очень то и нужна. В конце-концов, потерял сознание он совсем ненадолго, и пришел в себя гораздо быстрее, чем боялись сестры. Тейлор Эберт, непроницаемо глядя на него, удостоверилась что он в порядке (да и в сознание его привела именно она — дав понюхать тряпку, вымоченную в каком-то абсолютно ужасно пахнущей жидкости, в которой мальчик по многочисленным описаниям узнал нашатырный спирт), просто молча развернулась и, не говоря ни слова, исчезла в проеме двери второго этажа. Не то что бы кто-то пытался её остановить. Солнышко просто плакала, вцепившись в его тонкую руку и отказываясь отпускать (ему удалось выбраться из этой хватке только три часа спустя, когда Бодлеры ложились спать), а Вайолет… Лучше бы она была как своя младшая сестра. Но она просто бесконечно ходила рядом с таким виноватым и расстроенным выражением лица, словно во всем была виновата она. Вновь стук — на этот раз чуть более тихий и неуверенный. Ему вовсе не хотелось будить его тётю, но она, честно говоря, выглядела как человек с серьёзными проблемами со сном — если тяжелые черные круги под глазами о чем-то говорили ему, так это о недосыпе. На самом деле, сам Клаус думал, что все произошедшее сегодня было просто большой кучей недоразумений, которую было не так сложно решить… Пока что. Но по его опыту чем больше в таких делах ждешь, тем потом сложнее потом будет решать возникшую проблему — а именно потому, дождавшись, пока его сестры заснут (и даже беспокойно ворочающаяся Вайолет засопела чуть более спокойно и размеренно, чем обычно), вылез из кровати и, поморщившись от быстрого движения, надел недавно купленные тапочки и отправился вверх по лестнице. Его щека все ещё немного пульсировала (по странному совпадению, пострадало ровно то же место, куда его однажды ударил Граф Олаф, когда тот ещё был их опекуном), но в общем и целом он чувствовал себя… Нормально. Явно не так плохо, как думали сверхопекающие его сестры. Именно поэтому мальчик сейчас стремился решить недоразумение до того, как оно бы переросло в нечто куда более серьёзное. И поэтому… Видимо, это придется отложить до утра, ведь даже на третий стук дверь осталась безмолвной. И, словно в какой-то книге, стоило только Клаусу развернуться и направиться к лестнице вниз, как та со зловещим скрипом приоткрылась на считанный сантиметр — и в проходе свернул длинный черный локон. — Э… Простите, тётя Тейлор. — Едва слышно произнес он, чтобы не разбудить спящих на первом этаже. — Я вас разбудил, да? — Нет. — Очевидно солгала та, сверкнув красными глазами — которые, конечно, могли быть у неё только от недосыпа. Голос её был ещё более хриплым и негромким, чем он привык слышать — но даже так в нем было что-то… Неописуемое, но при этом вселяющее уверенность во всех, кто его слышал. — Заходи. — Спасибо. — Также негромко пробормотал он и проскользнул внутрь, узрев наконец личную комнату Тейлор Эберт. Которая, признаться, была вовсе не такой… Загадочной, как его опекунша. Внутри было… Очень пусто. Наверное, именно это было лучшим определением. Кровать, несмотря на поздний час, была заправлена, что немного смутило Клауса — как тогда её тётя могла спать, но заправлена небрежно и криво — наверное, непросто управиться с покрывалом с одной рукой. Один скудно выглядящий ящик у изголовья кровати был покрыт пылью, и Клаус мог бы поспорить на что угодно, что внутри двух ящиков было абсолютно пусто. Большой стол в центре комнаты и стул, выглядящий очень похожим на тот, что стоял в Управлении Денежных Штрафов, где работал мистер По, выглядели почти до зубовного скрежета безликими. На двух полках, приколоченных к деревянным стенам, не было ничего, кроме сантиметра пыли. Окно, завешанное белым покрывалом было едва-едва приоткрыто, впуская внутрь крошечную струйку свежего воздуха. Но, вне этого… Внутри было пусто, пыльно и затхло. Так, словно тут и не жил человек — а заехал совсем недавно, скажем, день или два тому назад. И если бы не состояние остального дома, Клаус бы так и подумал — но за неполные сутки знакомства он уже успел понять, что его тётя была просто… Не очень озабочена внешним видом своего жилища. Что могло говорить о чем-то очень важном — а могло и не говорить, Клаус был не очень уверен. Разбираться в книгах и науках ему было куда проще, чем в настолько сложных вещах, как психика человека. — Я бы предложила заварить чай, но твоя сестра разобрала чайник. — Хрипло пробормотала его опекунша, устало опустившись на стул и откинувшись на его даже отсюда выглядящую очень жесткой и неудобной спинку. — Можешь садиться куда хочешь. Тут… Немного пыльно. — Ничего страшного. — Улыбнулся Клаус своей лучшей «социальной улыбкой», пытаясь избавиться от странного чувства неловкости, которое и сам не мог описать. Сел на кровать, поразившись тому, насколько она была холодной… И, наконец, перевел взгляд на Тейлор. Она выглядела… Он был очень воспитанным мальчиком, поэтому использовал слово «не очень здоровой». Казалось, и так очень резкие черты лица обострились с этого утра ещё сильнее, красные глаза на фоне темных кругов сверкали нездоровым блеском, да и в целом вся её фигура выглядела… Какой-то угловатой и нескладной. Даже сверкающие черные и очень красивые вьющиеся локоны (наверное, одна из немногих черт, которая могла бы говорить о родстве с Бодлерами — ведь у Вайолет тоже были замечательные волосы, чем-то похожие на такие у Тейлор) казалось, немного поблекли и посерели. Одежда тоже была не новой — толстовка сменилась на длинную, в пол, ночную рубашку — выцветшую, серую и неприметную. Через неё были видны тонкие, выдающиеся вперед ключицы и худая, бледная шея. Протез был снят — и его не было видно поблизости, а край руки, ампутированной ниже локтя, сейчас прятался где-то в глубине тканей. — Я… Наверное, не очень вовремя. — Неуверенно пробормотал Клаус. — Вы в порядке? Вы… Выглядите так, словно очень давно не спали. — Ты спрашиваешь у меня, как я себя чувствую? — Недоверчиво скривила губы та, а затем… Почему-то стала выглядеть ещё хуже. Что несказанно расстроило Клауса, который, признаться, надеялся на совсем другой исход. — Я в порядке! — Поспешил заверить он её. — Это было не так больно… — Ты потерял сознание. — Коротко, рублено, выплюнула она. Затем смолкла, а её руки сжались в кулаки так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Я думала, что… — Я в порядке. — Успокаивающе (что делал уже в семнадцатый раз за прошедшие три часа) произнес мальчик рассудительно. — Если бы я был не в порядке и очень расстроен, то я бы не пришел к вам, верно? — Возможно. — Коротко произнесла она таким тоном, что было очевидна — взрослая женщина просто не хотела с ним спорить. А затем, помедлив, выдавила из себя. — Мне жаль. Я… Прости. — Все в порядке. — Словно заевшая пластинка повторил он в третий раз, честно говоря, даже не способный придумать, что ещё можно сказать в такой ситуации. Затем в его голове словно вспыхнула лампочка, и он добавил. — Я совсем не обижаюсь на вас. Мне… Мне правда не стоило… Подходить так близко. — Я этого не хотела. — Коротко произнесла она, прикрыв глаза. — Я… Отреагировала автоматически. Ко мне очень сложно подобраться незамеченным — и те, кто на это способен, обычно… Не имели добрых намерений. Поэтому, когда я услышала тебя, но… Отреагировала быстрее, чем поняла. Этого не повторится. Я буду лучше контролировать себя. Я должна была лучше контролировать себя. — О. — Клаус кивнул. Это имело смысл — и, что радовало его куда больше… — Я был почти уверен, что вы сделали это специально, но если вы так говорите — то я очень рад. — Ты пришел ко мне ночью в комнату один, думая, что я намеренно ударила ребенка? — Медленно переспросила она, подняв голову и вперив в него тяжелый, неодобрительный взгляд. Клаус спокойно выдержал его, вежливо кивнув. У его тёти действительно была привычка очень пристально смотреть на собеседника — но он был почти уверен, что вреда она ему не причинит, а просто пугает его. Может быть даже сама не понимая, насколько угрожающе выглядит. — Ну… Честно говоря, Вайолет не верит в вас. — Задумчиво протянул Клаус. — Она считает, что «надежда — величайший из врагов человечества, худшее из зол, что продлевает муку людскую». — Ницше. — Безэмоционально произнесла его опекунша, заставив Клауса вздрогнуть — а затем бросить радостный взгляд на человека, который мог по памяти определить принадлежность цитаты. — Ты цитируешь Ницше. — Да! — Активно кивнул Клаус и мгновенно поморщился, когда щека вспыхнула болью. На ней красовался огромный синяк, который раз за разом вызывал вспышку каких-то очень странных эмоций в глазах его опекунши. — Вы тоже читали его? — Когда была значительно старше тебя. — Кивнула она серьёзно. — Его пессимистичная философия нигилизма и противодействия всемогущим силам была очень популярна там, где я жила. — А… Где? — Не смог сдержать свое любопытство Клаус, о чем мгновенно пожалел. В глазах тёти на короткий миг вспыхнула злость, затем грусть, а позже — подозрительность, направленная, почему-то как ему казалось, на него. — Вы можете не отвечать, если не хотите! Просто нам бы хотелось узнать вас получше, учитывая что мы теперь живем вместе, понимаете? — Далеко. — Коротко отрезала она. Затем смягчилась, и она качнула головой. — Я не хочу об этом говорить. — Окей. Конечно. Хорошо. — Быстро закивал Клаус, всем видом показывая, что вовсе не заинтересован в истории его тёти (которая только что, кажется, стала интересовать его ещё больше). Точно тайный агент. Кто бы ещё так не хотел распространяться о своем прошлом?! — Надежда. — Напомнила ему о теме разговора Тейлор. — Точно. — Серьёзно кивнул Клаус. — Вайолет, если честно, не надеется на то, что вы можете нам помочь. — А ты? — Я не знаю. — Пожал тот плечами. — Но я точно знаю, что вы пытаетесь. И если бы не вы, то я бы… — Я заржавела. — Презрительно, зло выдохнула та. — Я должна была мгновенно понять, что человек, способный проникнуть и уйти столь быстро и незаметно, не стал бы ограничиваться только одной ловушкой. Это было очевидно, что там будет запасная — и, кажется, только ограниченное время не дало им поставить ещё несколько. — Вы… Вычислили, что в доме есть посторонние, легко избежали одной ловушки и пострадали только потому, что защитили меня. — Недоверчиво пробормотал Клаус. — И вы говорите, что вы «заржавели»? — Я должна была справиться лучше. — Коротко отрезала она, а Клаус… Просто понимающе кивнул. Его тётя была совсем как Вайолет, которая всегда говорила глупости вроде того, что сделала недостаточно. С тех самых пор, как их родители погибли в ужасном пожаре, сестра совсем не щадила себя, искренне полагая, что делает недостаточно — и сколько бы Клаус не говорил ей, что это не так, проку с этого было столько же, сколько в спорах со стенами. И если уж он не мог убедить в этом Вайолет, то не смог бы убедить и тётю — которая была не меньше, а, быть может, и более уверенной в своей правоте, чем его сестра. И все же он научился справляться с таким — ведь когда его сестра уходила в сеанс глупого самобичевания, её просто надо было отвлечь. — Это то, почему я тут. — Улыбнулся Клаус и достал небольшой дневник, помахав им в воздухе. — Что это? — Вся информация, которую я собирал про Графа Олафа и его труппу актеров. — Серьезно кивнул Клаус, показательно пролистав её. — Граф Олаф тут из-за нас. Он охотится за нами, а не за вами. И все же вы решили помочь. Почему? — Как я могла этого не сделать? — Удивленно вскинула бровь ту — продемонстрировав самую живую реакцию с самого начала их разговора. — Вы — трое детей. Какой-то ублюдок пытается навредить вам. Разве не очевидно, что любой взрослый человек будет стремиться помочь вам любыми средствами? Нет. Не очевидно. И все же, слушая эти слова, Клаусу было тепло. Он не ошибался. Несмотря на то, что в людях он разбирался хуже, чем в книгах, он все же не ошибался. — Но ведь мы даже не родственники. — Наконец, уточнил он. — Вы… Так уверены в этом, потому что ваш дом далеко, да? — Верно. — Кивнула она, явно без какого-либо удовольствия вспоминая место, которое оставила давным-давно. Почему, интересно? — Я абсолютно уверена, что у меня тут нет родственников. И не может быть. — И все же вы помогаете. — Вам нужна помощь. Я могу это сделать. Единственное, что я могу. Из меня не лучший опекун, и… И плохой ответственный взрослый. — Прямо. Как. Вайолет. — Но у меня неплохо получается разбираться с плохими людьми. — Теория секретного агента подтверждена… — Что? — Ничего! — Быстро покачал головой Клаус, чуть покраснев и вновь махнув дневником. — В общем, я тут подготовил немного информации… Мы могли бы… Изучить её вместе, если хотите?.. Почему-то он думал, что, несмотря на все сказанное, она просто… Отмахнется от дневника, как делали почти все взрослые. Даже когда он пытался показать записи мистеру По, человеку, который уже трижды оказывался обманутым Графом Олафом, тот лишь отмахнулся и сказал, что это «работа полиции — ловить таких отвратительных людей, а вовсе не двенадцатилетних детей!». Да и если она действительно была секретным агентом, то, наверное, его не очень хорошо классифицированные и разрозненные наблюдения вряд ли произведут на неё впечатление… — Это бесценно. — Коротко кивнула она, протянув единственную руку вперед. Клаус быстро передал записную книжку, с замиранием сердца глядя на то, как опекунша с яростным интересом пробегает глазами по тексту. Время шло — и спустя всего пару секунд на губах у Тейлор Эберт начала появляться очень-очень страшная улыбка. Прочитав, быть может, всего пару страниц, она подняла взгляд на него и произнесла. — Куда лучше брифингов СКП. Впечатляет. — СКП?.. — Организация, частью которой я была. — Мотнула она головой. — И да, мне нужна будет помощь. В ящике стола бумага, ручка и булавки. Там же есть раскладная доска — ставь её около стены… Да, вот этой. Клаус, сам не веря тому, что происходит, быстро подчинился — и действительно, в ящиках, которые, как он был уверен, были пусты, действительно нашлось все, о чем говорила их тётя. — Надеюсь… — Раздался позади него внешне спокойный, однако таящий в себе какую-то… Непонятную ему искорку, голос. — Ты протянешь мне руку помощи? Клаус хихикнул… А затем смертельно побледнел и посмотрел на беззаботно рассматривающую текст Тейлор Эберт. — Пожалуйста, не делайте так. — Обреченно пробормотал он. Ну естественно сверхсекретный агент понял, что в прошлый раз он посмеялся и теперь просто так не оставит его в покое, да? — Даю руку на отсечение, что тебе неловко это слышать. — Не отвлекаясь от внимательного изучения дневника и не глядя на него, мгновенно ответила она. — Вы что, готовились к этому? — Без предварительной подготовки я как без рук. — Вы ведь мне этого не забудете, да?.. — Положа руку на сердце, скажу честно — мне не обидно. — Понятно… — Простонал Клаус, впервые за ночь пожалевший, что все же решил прийти и поговорить со своей тётей. А потом, поняв, что все равно проиграл, покачал головой и тихо пробормотал. — Знаете… Я всеми руками выступаю за то, чтобы вы перестали. Наступила тишина — которая продлилась ровно столько, чтобы ему стало неловко от сказанного… А потом сзади раздался тихий, удивительный звук. Мальчик повернулся, держа в руках бумаги… И замер, когда увидел кого-то совсем незнакомого. Девушка за столом вовсе не выглядела уставшей и раздавленной миром вокруг — нет, её обычно ледяные глаза потеплели, и он впервые понял, что они были не черными, а светло-зелеными или чуть-чуть карими. И пусть Тейлор все ещё выглядела так, словно ей бы не помешало есть раза в три больше, чем сейчас, и месяц спать по шестнадцать часов в день, Клаус почему-то не мог избавиться от ощущения, что впервые видит что-то столь странное. Как гусеница преображается в прекрасную бабочку — ровно также крохотная, едва видимая улыбка на губах преобразила вид Тейлор Эберт, сидящей за столом и глядящей на него с абсолютно нехарактерной для неё мягкостью. — Ладно. — Вздохнула она, прикрыв глаза и бросив короткий взгляд на дверь. — Выходите. А? Дверь послушно скрипнула, и крошечная голова Солнышко показалась в проеме — а, мгновением позже там появилась и Вайолет, несущая сестру на руках. — Слуш! — Пискнула Солнышко, очевидно желая сказать что-то в духе: «мы вовсе не подслушивали вас за дверью, переживая за Клауса!». — Конечно. — Кивнула Эберт с уже угасшей улыбкой на лице. Но пусть она вновь выглядела серьёзной и собранной, та крохотная искорка тепла, которую увидел Клаус никуда не делась, сохранившись где-то глубоко в её глазах. И это, как показалось в этот момент второму из Бодлеровской Тройки, было самым прекрасным зрелищем, что он видел с момента того судьбоносного пожара.