Изгнанник Акито

Эшли Ашура на цыпочках, чуть дыша, пробирался через тёмный мрачный коридор. Мысленно он пытался представить себя подкрадывающимся к жертве на мягких лапах ночным хищником, но в этом было гораздо больше от таящегося вора, страшно боящегося вспугнуть, разбудить, произвести губительный шум. Ему было страшно. Неприятное, гадкое ощущение. Никогда с тех самых времён, когда Шин Хюга подобрал его, он не испытывал страха – даже недавно на гибнущем корабле. Разочарование, отчаяние, ненависть, горе, но страх… впрочем, нет, врёшь! Был такой момент – когда Эшли попытался, да так и не смог уже повторить своего испытания с револьвером. Верит ли ещё Ашура в Судьбу? Во всяком случае, кажется, что Судьба в него уже не верит. Он очень изменился за последнее время – так сильно, как до того только один раз в жизни. Наверное, это и было истинным источником страха: не смерти Эшли Ашура боится, нет, а не дойти на своём новом пути до пункта, где можно будет встать прочно, на что-нибудь опереться. Это оказалось бы всего хуже. Вся его жизнь теперь походила на попытку устоять на скользком ледяном склоне. Свалиться сейчас, не суметь понять того, что он хотел и должен был, значило совершенно потеряться. Оценки, цели, воззрения – буквально всё путалось и мигало в его сознании. Эшли уже окончательно перестал быть тем, кем являлся раньше, но ещё и не сделался пока действительно другим. Нет! Всё верно! Он должен узнать ответ на свой вопрос и пришёл в правильное место — то единственное, где есть шанс получить его! Коридор оканчивался мощной дверью – пожалуй, даже как бы чрезмерно крепкой на вид для этого довольно ветхого местечка. Заперта или нет? И, если да, то что он будет делать? Выбивать? Прострелить замок? Немыслимо – это сразу же разоблачит Эшли, это будет конец. Да, как ни смешно, но единственное, что останется, это просто постучать. Осторожным кошачьим жестом он коснулся ручки, нажал. Открыто! Теперь был другой риск: если она спит, а он резко её разбудит, то шум тоже неизбежен. Впрочем… Отчего то – Эшли и сам не знал в действительности причины, он был уверен, что она страдает бессонницей, или, как минимум, поздно ложится. Ашура осмотрел помещение – верно, кровать ещё застелена и пуста. Где же она? Странный шум, будто звук текущей воды, сразу завладел его вниманием. Хотя, почему будто? Это действительно была вода. Душ! Здесь есть, пусть и крохотная, но ванная комната. И она сейчас там. Дверь оказалась сделанной из непрозрачного, но всё же стекла, дающего возможность заметить шевеление. Сомнений уже не осталось. Эшли мысленно рассмеялся, едва сдержавшись, чтобы не сделать того же и вслух: вот оказывается для чего он здесь и зачем рискует – чтобы подглядеть за девушкой в душе! И всё же – что делать? Войти туда? Нет, исключено. Оповестить о себе, ожидая пока она выйдет? Тоже исключено – если он представится кем-нибудь другим, то от него немедленно потребуют убираться, а назваться сразу своим именем… Нет, он будет ждать, просто ждать. Осторожно, стараясь не шуметь, Эшли затворил изнутри открытую им дверь и даже запер её, затем сел на кровать. Ну что ж, Жанна Рё, может и хорошо, что ты дала мне время ещё раз продумать наш разговор и немного успокоиться. Да, он был именно у неё, хотя и сам до сих пор с трудом верил в это. Странно и смешно. Возможно это решение в наибольшей степени, чем любое другое в его жизни, было продиктовано чистой логикой – и именно оно смотрелось наиболее безумным. Хозяин… С того самого момента, когда Эшли понял, что его предали, подставили, что Шин Хюга желал его смерти, или, как минимум, был равнодушен к ней, он непрестанно задавал себе вопрос – почему? В первое время его тон был окрашен гневом, страшным и яростным, но позже… В уме у Эшли словно бы произошло странное раздвоение. Существовал прежний Хозяин, которому он обязан всем, и был другой – злой и коварный генерал Шин, осаждавший крепость, где находился сам Ашура и его новые друзья. Но, конечно, долго так продолжаться не могло. Один из образов должен был возобладать, взять верх – и никакой не мог. Факт предательства, нынешние действия Хюги были очевидны, но признать, что все эти годы, всё время он служил… Эшли не мог так вот отбросить столь большую часть собственной жизни – почти что её всю, во всяком случае ту часть, которая прошла более или менее сознательно. Вывод пришёл – простой и одновременно порождающий новые вопросы, которые стали просто жечь Ашуру огнём. Да, это один и тот же человек, но очень сильно и внезапно изменившийся. Что-то произошло, нечто случилось с Шином Хюгой – но вот что и почему Эшли не знал. Окончательно и бесповоротно же Ашура уверился в этом сегодня. То, что он видел, эта битва… Ничего подобного прежде наблюдать ему не доводилось. И это явно было делом рук Хозяина, что бы ни думали на этот счёт другие. Эшли всегда подозревал в нём особую силу, но видел её так же, как и свою удаль — особенным благоволением Судьбы. Но теперь… Такого Хозяин не творил никогда. Эти идущие живые куклы, ощущение сверхчеловеческой воли, гнавшей их всех вперёд. Ашура убедился и утвердился в своей мысли – что-то изменилось, неладное сделалось с его Хозяином. И он должен узнать почему! Но как? Лучше кого-либо другого Эшли понимал, что Шин Хюга никому — и даже тем, кто полагает себя наиболее близкими к нему людьми, не говорит всей правды, не открывает того, что в действительности царит у него в уме. Чего уж и думать об испанцах, или о всякой низкой по статусу мелочи из числа теперь, вероятно, стоит уже говорить бывших – ведь Майкл Манфреди умер, Рыцарей святого Михаила. Нет, пробовать что-нибудь выяснить у них совершенно бесполезно. Краткий миг Эшли сгорал от желания, совершенно безумного и немыслимого: спросить самого Хозяина, обратиться к Шину Хюге напрямую – и понимал, что это невозможно. Проберись он даже к его ставке в лагере окружавших крепость Виго войск, что Эшли будет делать после? Заставит Хозяина сказать правду? Как? Какую? Будет ли вообще Шин Хюга с ним говорить? Если быть честным хотя бы перед самим собой, то он ведь уже списал его, растоптал верность Эшли, изменил ей, а значит, всего вероятнее, Ашуру попросту убьют. Тогда он и вспомнил о ней – о Жанне Рё. Вот тот единственный человек, который был столь же близок к Хозяину и столь же предан ему, сколь и он сам. И остался на своём месте. Может она сумеет прояснить… он и сам не знал точно, что именно. Эшли не представлял, как он будет с ней говорить, пожелает ли она этого вообще, ведь они никогда прежде не испытывали друг к другу симпатии. Но из всех имеющихся возможностей эта казалась наименее безумной. И значит так тому и быть. Он это сделает. Нет, существовали и другие причины. Эшли всё же отправился через линию фронта не только с одной этой мыслью – желание помочь Акито было искренним, да и к остальным он тоже помаленьку стал привязываться. Его восхитил поступок Юкиа, Лени показалась очень милой, даже недоверчивого майора Хюммеля он вполне понимал и в какой-то мере одобрял, когда смотрел на ситуацию его глазами. Так что маршрут отхода, лазейку в сжимающемся кольце Эшли будет искать вполне честно. Однако это – всё-таки второстепенное. Так Эшли Ашура решил. Твёрдо и окончательно. Если он сумеет живым и свободным выбраться от Жанны, то вернётся назад с информацией. Если нет, то нет. Этого мнения менять он не собирался – и заранее чувствовал себя немного виноватым перед Акито. Имелась и другая вещь, сильно беспокоившая Ашуру. Риск был не слишком велик – в общей массе войск они представляли собою весьма скромную малость, но существовала возможность того, что ему встретится кто-нибудь из бойцов его собственного отряда. Едва ли это могло грозить Эшли раскрытием, но ему самому не хотелось сейчас видеть их, им лгать – однако и признаваться готов он тоже не был. Потому, что правдивый рассказ обо всём вызовет реакцию, разделит их на тех, кто поддержит и тех, кто отвернётся. Меньше всего Эшли Ашура хотел бы встретиться с одним или даже несколькими своими бойцами в качестве врагов. Тем более после гибели Фабиуса. Предполье и «ничью землю» он преодолел с удивившей его самого лёгкостью. После краткого разговора с подполковником Фарвиком Эшли получил испанскую униформу — чуть великоватую, но, по крайней мере, без пятен крови и дыр. Ещё со времён стаи он наловчился быстро и бесшумно передвигаться в темноте по пересечённой местности, а уж здесь, на бывшем месте сражения, где по-прежнему всё было завалено телами, а земля вздыблена, пройти незамеченным оказалось и вовсе просто. Но вот затем… Весь план Ашуры строился на одном допущении, пусть и очень вероятном: что у Хозяина не было ни времени, ни действительно важного повода объявлять его, Эшли, врагом так, чтобы это стало известно всей армии. С другой стороны в качестве доверенного человека генерала Хюги его видели и, скорее всего, запомнили многие. Всё это давало хорошие шансы не таиться, а открыто перемещаться по расположению испанских частей, да и среди Рыцарей святого Михаила тоже. Главное – не вызвать дополнительных вопросов и подозрений. И для начала — не выйти внезапно со стороны противника к передовым позициям. Лёжа в большой, но не слишком глубокой, дававшей возможность осматриваться вокруг воронке, Эшли в очередной раз поразмыслил на эту тему и пришёл к прежним выводам. Соблазн просто и нагло объявить караульным, а их ему сейчас отчётливо видно на некоторой дистанции он первой линии окопов, что он – Эшли Ашура, командир «команды Ашура», действовал по особому заданию Шина Хюги в тылу врага и сейчас возвращается назад, был велик. Но по зрелом размышлении… Было неизвестно даже, что в этой ситуации могло оказаться хуже: если дозорные ему не поверят (тогда был бы шанс нарваться чуть погодя на офицера, который бы его точно узнал, но не имел бы информации о последних событиях), или наоборот поверят, так сказать, слишком сильно – так, что незамедлительно препроводят его к самому главнокомандующему (или, кажется, по-местному каудильо) Хюге… Нет, придётся действовать иначе – решительно, без сантиментов, с риском тоже большим, но кратким и полностью находящимся в руках у Эшли. На руку Ашуре было то, что против обыкновения прошедших дней, сегодня после атаки по полю не шныряли лучи прожекторов – вероятно, командиры опасались выдать светом места сосредоточения новых атакующих шеренг наводчикам артиллерии крепости. Темнота уже сама по себе давала Эшли некоторое преимущество, а ещё больше – определённая беспечность караула, бойцам которого, конечно, было известно, что скоро они сами должны будут пойти вперёд. Он хотел бы избежать ненужных жертв, но, кажется, пройти иначе просто невозможно. Стремительный бросок, правая рука Ашуры зажимает рот зазевавшемуся часовому, а левая обхватывает его горло. Да, ему удалось прикончить этого несколько отделившегося от основной группы солдат бойца бесшумно. Теперь маленькая инсценировка. Эшли просочился в окоп, успев перед этим перехватить у убитого его винтовку. Есть ли пути отхода? Да, есть. А теперь… Ашура взвёл появившееся у него оружие, прицелился по лежащему телу, выстрелил – и сразу же бросил винтовку туда же, к трупу, сам пустившись бегом вдоль по траншее. Да, всё правильно. Тело всё равно бы скоро нашли. Так есть шанс, что они подумают, будто его снял снайпер с той стороны. Пока установят, что пуля испанская (если они вообще станут это делать), Эшли будет уже далеко и наверняка вне подозрений. Главное чтобы не поднялось слишком уж большого шума. Чуть только он понял, что уже вне прямого поля видимости караульных, Ашура немедленно выбрался из окопа наверх: столкнуться сейчас там с кем-нибудь – всё ещё слишком подозрительно. Нужно пройти глубже, найти тихое место, а оттуда уже выйти уверенно и спокойно. Местность была на удивление лысой – ни кустов, ни деревьев, но зато ночь – очень тёмной: луна была почти полная, но она редко выглядывала краешком из-за туч, а после вновь полностью скрывалась ими. Эшли везло – он добрался до места стоянки сразу пяти бензоцистерн, которые никто не охранял. Всё же даже Хозяин не может полностью вытравить из испанцев их безалаберности, подумал Ашура. Здесь можно было перевести дух, в последний раз продумать маршрут, да и вообще обмозговать, что же он делает. Выдохнуть. А потом выйти вперёд на свет. Сердце колотилось от волнения бешено – получится или нет? Да? Или нет? Вот движется группа из восьми бойцов со старшим во главе – они определённо видят его. И…!!? Проходят мимо без всякого интереса. Сработало! С этим самым торжествующим «сработало!», распирающим счастьем грудь, Эшли обошёл добрую треть передовых позиций, честно разыскивая слабые места. И с сожалением должен был признать, что их практически нет. Вернее… Тут и там были не окна, но форточки. Сам Ашура достаточно легко мог бы проникнуть сквозь фронт через одну из них, но группа бойцов, или даже один, однако неопытный – нет, так это не сработает. Главное же – никто из новых товарищей не обладает его ключевым преимуществом: им придётся перемещаться строго скрытно, а возможностей для этого очень мало. Безалаберные или нет, но по требованию командиров, которые в свою очередь не смели ослушаться Хозяина, патрули и караулы дежурили почти повсюду. Была мысль — теоретическая существует возможность попытаться провести одного или двух человек в открытую, как пойманных диверсантов, пленников, или даже результат некой его, Эшли, персональной тайной операции в тылу врага, но тогда риск выходил уже вовсе чудовищный. Масса вещей могла легко погубить всё полностью. Ашура и самого себя то не чувствовал достаточно опытным в эдаких делах, а уж представить за подобным занятием ту же Лени (ведь именно её по словам Фарвика ему следовало бы выводить) было очень трудно. Да… Безумно трудно – и всё же он просто не видел иных путей. О том же, чтобы провести скрытно группу большего размера, не могло быть и речи. Места, где оборона достаточно слаба, чтобы её можно было внезапным ударом прорвать, имелись, но что смогут сделать те части, которые пробьются из крепости, потом, после прорыва? Если Эшли всё понял правильно, двигаться навстречу армии Шмайерса им будет нельзя — да и всё равно она ещё слишком далеко. В действительности ситуация такова, что здесь и сейчас пробиваться просто не к кому и некуда! Хозяин соберёт резерв, нанесёт контрудар — и видимость успеха обернётся катастрофой. Так или иначе, но своё обязательство перед Акито Ашура решил счесть выполненным – и это было правдой: вне зависимости от его персональных планов, здесь он просто не мог сделать чего-то большего. Теперь на очереди встала главная задача – Жанна Рё. И тут только Эшли понял, в каком глупом и неудобном положении оказался. Он и понятия не имел, где искать её среди всех огромных позиций, целых улиц из однотипных палаток. Ашура предполагал, что она будет неподалёку от Хозяина, или, как минимум, от штаба. Как-никак, Жанна – его персональный адъютант, а теперь выходит, что адъютант главнокомандующего. Но местоположения штаба Ашура тоже не знал, а попытка выяснить это определённо выглядела бы весьма странно и спровоцировала бы в свою очередь совсем ненужные ему вопросы. Поинтересоваться у кого-нибудь напрямую о Жанне? Это тоже чертовски подозрительно – что он, помощник Хозяина, этого не знает. Кроме того, был риск, что как раз такой информацией вряд ли будет обладать первый попавшийся простой солдат. Эшли с внезапным содроганием понял, что ему, вполне может статься, придётся попросту прочёсывать весь обвод, всё кольцо окружения – с постоянным риском провала и теряя массу бесценного времени. А ведь до новой атаки осталось едва ли больше 5 – 6 часов… Однако, он начал – медленно, с тем, чтобы никто ничего не мог заподозрить, пытаясь весь свой разум направить на анализ зрительных образов, проходить одну «улицу» палаток за другой, тщательно запоминая собственные маршруты. Эшли был уверен, что достаточно внимателен, да и его тоже никто не трогал и им не интересовался, но толку всё равно выходило мало. Действуя по смеси логики и наития, он стал искать исключительно среди позиций Рыцарей святого Михаила – ведь Хозяин наверняка расположится здесь, а она будет близко. Риски сразу и сильно возросли – даже тот факт, что на нём была именно испанская униформа, а не его прежняя, уже мог вызвать у кого-нибудь вопрос, на который Эшли будет не так просто ответить. Он продолжал искать, мысленно соглашаясь с настойчиво и постоянно твердившей слово «безумие» частью разума, но не отступаясь. Масса одинаковых палаток уже, казалось, буквально, а не образно-поэтически, намозолила ему глаза. В какой-то момент Эшли почудилось, что вот в той большой палатке может располагаться штабное помещение, а значит рядом… - Сэр Ашура, это вы? Огромным усилием воли он заставил себя повернуться спокойно и уверенно, без излишне резких или нервных движений. Перед ним стоял Саймон Меркьюри – один из пилотов его команды. Некогда, до появление Фабиуса, он был самым молодым из рыцарей святого Михаила, во всяком случае, среди тех, кого Эшли знал. Длинные чёрные волосы, выразительные глаза и несколько насмешливые манеры, любовь, но не чрезмерная, к деньгам и постоянные попытки крутить романы разной степени удачности. С точки зрения девушек Саймон был красив, но вот способности развивать и поддерживать то, что сразу давалось ему природным обаянием, он оказался совершенно лишён. Что-то похожее было и в отношении пилотирования: неплохие, по мнению Ашуры, маневренные возможности в первом броске-наскоке на разгоне – и резкое проседание, если бой затягивался. Всё это промелькнуло в голове чудным единым потоком ещё до того, как Эшли начал отвечать. - Разумеется я, Саймон. - Простите. Я не был уверен – очень уж темно, а вас столько дней не было... Он умолк, явно ожидая фразы от Эшли. Тот молчал, не зная, как выгоднее будет повернуть беседу. - Верно, я многовато пропустил – надеюсь, в ближайшем штурме восполню. Хозяин дал кое-какие поручения — требовалось проконтролировать вещи, которыми, видимо, он не мог руководить сам из-за осады. Отдельные вопросы ещё остались – мне нужно обсудить их с его адъютантом прежде, чем сразу докладывать ему. Так что это очень удачно, что ты меня встретил и окликнул – я впервые в новом лагере и не знаю ещё что и где… - Жанна в восточной части – через два дома от штаба. - Дома? - Ну да – там что-то вроде крохотной деревушки. - Спасибо. Разговор можно было считать законченным, но оба они по-прежнему не расходились, молча стоя друг напротив друга. Эшли ощущал себя угрём на сковородке – ни малейших мыслей, что делать дальше под внимательным взглядом этих, как и всегда насмешливых глаз. - Вы возглавите наш новый сегодняшний удар? – пауза прервана, наконец. - Да. Ашура соврал, думая, что это было бы наиболее логично, а в разговоре, наконец, можно будет поставить точку. Как бы не так! Проклятый Саймон оказался настырен и любопытен – он стал рассуждать на тему тактики, рассказывать об опыте предшествующих боёв под Виго (и Эшли был вынужден со вниманием слушать – ведь он, якобы, отсутствовал), то и дело спрашивал мнения и оценки собеседника. Ашура отвечал, но его не покидало чувство, что он проваливается куда-то в зыбучий песок, который в свою очередь, тоже убывает вместе с уходящим временем. Он, конечно, реагировал на фразы Меркьюри вполне корректно – иначе всё очень быстро может обернуться крахом, но старался экономить каждое слово и минуту. Когда Саймон попросил его перед началом удара успеть навестить «команду Ашура» и изобразить для отряда небольшую схему атаки, то Эшли едва не взорвался. Но вот, кажется, вопросы всё же стали кончаться. Меркьюри отступил на пару шагов назад… и вдруг озорно подмигнул ему! - Что… - Ничего, сэр Ашура, всё в порядке. Просто я знаю правду. Эшли мгновенно бросило в пот – вся его спина стала мокрой, лоб тоже покрыла испарина. Он лихорадочно прикидывал, сумеет ли он быстро, тихо и незаметно покончить с Меркьюри – выходило, что почти наверняка нет. Бежать? Но тут, словно бы строгий и холодный учёный, делающий анализ со стороны, Ашура понял, что просто не сможет сейчас сделать этого – его ноги будто приросли к земле. Титаническим напряжением воли он заставил лицо остаться спокойным, а голос не дрогнуть: - О чём вы, Меркьюри? - О ваших, хм, - Саймон усмехнулся, - разногласиях последнего времени с лордом Хюгой. И не стоит пытаться сейчас лукавить – вас это не красит, а главное – всё равно будет бессмысленно. Нас – всю команду Ашура, проинструктировали на случай вашего появления. - И что же это были за инструкции? - Немедленный арест. При активном сопротивлении – можно и ликвидировать. Как видите, я эти инструкции уже нарушил, пока говорил с вами всё это время. Я не знаю, что в действительности произошло, да и вы сами едва ли захотите и найдёте время рассказать мне всю правду, но… На обыкновенного изменника вы точно не похожи. Ещё вчера я, может быть, и колебался бы, но сегодня – я с вами. Эшли почувствовал, будто тяжёлая и жёсткая рука медленно разжала его горло. Значит, шансы у него еще есть. - А остальные? - Не уверен, что могу сказать за всех, но, думаю, тоже. Особенно теперь. Сегодняшний день многое и для многих поменял, знаете ли. - А что произошло сегодня? - Не уверен, что у вас есть время выслушивать мой рассказ. Атака начнётся через 4 часа и двадцать минут. Я не представляю себе, что вам сейчас нужно от Жанны Рё, но едва ли вы настроены выпить с ней чаю. Её местонахождение я сообщил правильно, если, конечно, она не ушла куда-нибудь по поручению генерала. В любом случае, чем меньше времени до атаки, тем меньше шансов её там застать. Так что я бы на вашем месте поспешил бы. - Хорошо. И… спасибо. - Не за что – только и я в свою очередь хотел бы иметь повод сказать вам спасибо, когда всё начнёт двигаться к развязке. Я ведь понимаю, что даже если мы возьмём крепость, то войны нам не выиграть – испанской армии никогда не сладить с немцами. Чуть позже, или чуть раньше, но всё кончится поражением. И в этот момент я был бы чертовски рад знать, что есть человек в лагере противника, который замолвит словечко за меня, а может и нас всех из «команды Ашура». Хорошо бы им были вы. - Можешь на это рассчитывать. - Хм… Могу ли я? У меня весьма неплохие шансы до рассвета-то не дожить, взлетев на воздух вместе с найтмером, - Саймон издал нервный смешок. - Страшно? - Немного. С вами, этой вашей немыслимой удачей, мы и сами себя чувствовали всегда словно за краешком этого щита неуязвимости. А теперь. Да, пожалуй, что страшно. Я впервые понял, что совершенно не желаю умирать просто так, ни за что. Раньше мнил себя циником – если жив, то жив, а если мёртв, то уже ничто не важно. А теперь чувствую – расставаться со всем этим, - он обвёл взглядом чернеющее небо и всё окружающее, - ради прогрессирующей паранойи нашего самозванного каудильо… Не хочу. Так что удачи вам. Эшли хотел что-то ещё спросить, но Саймон, тряхнув густой и блестящей шевелюрой, развернулся на месте и широкими, убыстряющимися шагами пошёл прочь. Догонять его Ашура не стал. Теперь, когда ему известно точное место, а Саймону он поверил, дело существенно облегчалось. Дом, где квартировала Жанна, оказался скромным, как и все немногочисленные каменные постройки этого местечка, столь маленького, что оно просто растворилось во множестве палаток. Буроватый старый кирпич, два этажа, первый из которых частично ушёл в землю. Больше всего Эшли опасался, что дверь будет заперта и придётся лезть в окно, но тут ему повезло: дверь не то что не была закрыта, а просто отсутствовала, причём выломали её относительно недавно – вероятно в тот момент, когда вышвыривали вон прежних хозяев. Внутри царил мрак – только лестница наверх чуть освещалась через находящееся прямо над нею оконце. Внизу в коридоре было сразу пять дверей – странным образом здание внутри казалось большим, чем снаружи. Куда идти? Все до одной двери были плотно закрыты, но у одной, предпоследней справа, кажется, едва виднелся через крохотную щель внизу отблеск света – единственной из всех. Именно к ней, едва только не вздрагивая от напряжения, пошёл Эшли – и оказался здесь. Нет, он определённо теперь был рад, что она всё ещё моется. Это дало ему время унять сердце, надеть узду на мысли, сгруппировать их, уложить, очистить голову, а теперь самое время… - Стоять, ни с места! Грохот открывающейся двери прозвучал почти одновременно с этим громким выкриком. Эшли подскочил на кровати от неожиданности, бросив молниеносный взгляд на вход в комнату – он по-прежнему оставался заперт. Только затем он перевёл взгляд на другую дверь — ту, что вела в ванную. Жанна Рё стояла в проёме – мокрая, совершенно голая, с расширенными глазами. В руке же у неё при всём этом был пистолет. Ашура мысленно чертыхнулся – вот и цена за возможность немного поразмыслить! В какой же все-таки момент он издал тот шум, который привлёк её внимание!? Одновременно Эшли почти машинально осматривал и оценивал её тело. Нет, Жанна никогда не интересовала Ашуру как женщина, да он и вообще, несмотря на свой весьма молодой и подходящий возраст, придавал такого рода материям мало значения. И всё же что-то мужское, лежащее вне сознания, почти в области инстинктов, заставляло его вглядываться внимательнее. Эшли и раньше, конечно, видел, что она тоненькая, но только теперь понял насколько! Гибкая тростина, которую, может быть, он мог бы обхватить на талии двумя ладонями – отнюдь не будучи сам великаном. Грудь не то чтобы вовсе отсутствовала, но была лишь едва. Кожа у Жанны оказалась очень белая — и на этом фоне курчавая рыжая шевелюра смотрелась как пляшущие огненные сполохи. Интересно, а внизу…? Однако, ниже живота Ашура, хоть никогда и не страдал стеснительностью, старался не смотреть. - Эшли!!? Ты!!? - Я. Здравствуй, Жанна, - ничего лучше в ответ он так сказать и не смог. - Как ты сюда попал!? - Прошёл через лагерь и вошёл. - Прекрати шутить, ты!!! Медленно подними руки – да, вот так, хорошо. Зачем ты… - Я пришёл поговорить. - Вот как? И о чём? - О Хозяине, или для тебя о лорде Хюге. - Ты не смеешь говорить о нём со мной, предатель! Поднимись! Сейчас я отведу тебя… - Нет. И я уже говорил – я не предатель. Он меня предал. И это – одна из причин, которая меня сюда привела. - Лжец. Поднимайся сейчас же, или… Не вздумай опускать руки! Я выстрелю! Выстрелю прямо сейчас! - Я в этом не сомневаюсь, только… во всём этом нет необходимости. Я безоружен. Можешь проверить. - Безоружен? - Именно. Я пришёл с другою целью. Я уже сказал – ты можешь проверить. - Я не настолько глупа! Приблизиться к тебе и… Так, подтяни штанины вверх! Хорошо. Теперь медленно закатай рукав – сперва правый, потом левый. Теперь – выверни по одному карманы… и раскрой мундир, - Эшли выполнял всё послушно и спокойно, - Да, похоже, оружия действительно нет – тем большую ты совершил глупость. - Может быть. Так или иначе, ты убедилась, что я сейчас в твоей власти. Это хорошо. Теперь ты знаешь, что я вполне безопасен, можешь делать со мной что угодно. А ещё понимаешь, как важно для меня то, о чём я хочу спросить, раз я отдал себя под твоё полное господство, хотя раньше мы с трудом переносили друг друга. Мы с тобой кое в чём похожи. Только мы двое были действительно близки к Хозяину. Только мы двое – по-настоящему верны ему. Именно в этом причина того, что я пришёл к тебе, а не кому-нибудь ещё… - Замолчи! Это всё какая-то уловка, чтобы потянуть время! - Чьё и как? То, что мы здесь беседуем, не в состоянии отсрочить или отменить вашей атаки. А что ещё я мог бы рассчитывать задержать, если я по твоему мнению обыкновенный предатель? - Возможно… - Нет. Я мог бы рассказать, кто и кого предал, если ты согласишься слушать, но сперва – самое главное. Мы оба безумно многим обязаны лорду Хюге. Именно мы больше всех других заинтересованы в его благополучии. Ведь так? Она кивнула, кажется, быстрее, чем сама в полной мере осознала. - И я задаю свой вопрос: не кажется ли тебе, что он сильно изменился в последнее время? Не кажется, будто он словно одержим каким-то злом? И, если да, задумывалась ли ты о причине? Это всё. Теперь ты можешь пристрелить меня на месте, можешь позвать помощь и передоверить грязную работу другим, можешь меня связать. Но ответь! Хотя бы себе. Она молчала. Рука с пистолетом была страшно напряжена, едва заметно, но непрерывно подрагивая. Сейчас раздастся выстрел. Эшли понял, что не очень то ждал другого исхода. Ну и болван же он – болваном и помрёт! Ашура вспомнил, как ещё так недавно – и так давно, испытывал собственную и Жанны удачу при помощи револьвера. Интересно, сладка ли сейчас для неё месть? Она тогда не дрогнула. Хватит ли ему теперь сил, когда Судьбы больше нет за его спиной? Ну, выстрелишь, или крикнешь? Ну? Ну!!? Молчание затягивалось… Она вдруг тяжело вздохнула… - Ещё вчера я пробила бы тебе грудь навылет не особенно задумываясь. Но после всего, что произошло сегодня… Да, я тоже вижу, что он изменился. Сильно изменился Взгляд её словно подёрнулся холодной туманной пеленой, но вдруг она будто сама себя подстегнула, встала очень ровно, опять навела прямо на середину лба Эшли чуть было сбившийся прицел пистолета. - Но это ничего не меняет! Я не пойду на сотрудничество с его врагами! Я буду верна ему! Я… - Ты не поняла меня. В первый момент после того, как я осознал, что меня выбросили, что я больше не нужен ему, что… Одним словом, тогда я действительно горел желанием отомстить. Но, если бы я и теперь тоже руководствовался этим, то скажи, разве я сейчас сидел бы на твоей кровати? Не логичнее бы мне было, раз уж я в состоянии довольно легко проникнуть через кольцо окружения, пронести с собой небольшой приборчик радионаведения, вроде того, что чуть не стоил мне жизни, или даже сигнальную ракету, а потом использовать их, чтобы артиллерия Виго накрыла залпом и разнесла на маленькие обломки штаб, или дом Хозяина? Я не сражаюсь за немцев, или за испанцев, хотя и благодарен нескольким людям на той стороне, которые спасли мне жизнь – и отплачу им. Но не ценой жизни Хозяина. Да, я сказал про людей на той стороне, которые мне помогли: знаешь ли ты, что один из них – его родной брат? - Да, знаю. И знаю, что он хочет его убить. Как и тебя, впрочем… Хорошо, будь по твоему. Теперь просто застрелить тебя будет неразумно. Расскажи мне, что с тобой произошло за эти дни. И Эшли рассказал – стараясь говорить коротко и ясно, но несколько раз сбиваясь на наиболее сильные из охватывавших его тогда чувств, про всё, случившееся с ним с того момента, как он прибыл на бразило-португальскую эскадру. Жанна почти всё время молчала, продолжая держать его на мушке, но в какой-то момент, внезапно и стремительно обернувшись, схватила полотенце – только тут Ашура и сам вспомнил о её наготе. - Всё это похоже не правду. Я помню, как сама проверяла эти ракеты: он говорил, что они – важнейшая часть его будущих планов укрепления обороны Испании. Но… Я не хочу, не хочу тебе верить! Даже сейчас, хотя сегодня и сама видела… - Что? - Его другое лицо. В такой войне, которую он повёл теперь, быть по правую руку от него – это… это страшно. - Ты про ту безумную атаку? Что он вообще сделал с солдатами? - Я не знаю. Но это совсем не то, что раньше. Тогда я верила, что это – его дар. Нет! Больше, чем просто дар! Его звезда, его гений, что он сможет перевернуть Земной шар, а солдаты дойдут по его призыву до края мира, как некогда они.., - тут она запнулась, на её лице, сменяя одна другую, прошли сразу несколько волн эмоций, завершившиеся грустной улыбкой, - Ты ведь просто меня не поймешь сейчас! Не поймешь с этой своей уродливой звериною преданностью того, что сегодня случилось! Эшли почувствовал себя немного уязвлённым: - Почему ты так уверенна? - Потому, что ты всегда шёл за ним слепо, необразованный ты волчонок! – было видно, что в действительности она злится больше на себя, чем на него, но ситуация позволяет и даже провоцирует её перенаправлять острие своей ярости, - Потому, что ты и не задумывался никогда о таких вещах! Потому что… Скажи, Эшли Ашура, - в её голосе, разом ставшем хриплым и чуть посвистывающим, послышалась явная издёвка, - известно ли тебе, кто такой Наполеон Бонапарт!? - Это один из великих генералов прошлого. Француз. Он побеждал почти во всех битвах, но проиграл в России, а потом окончил дни на острове. Видимо, такова уж была судьба. Жанна на мгновение смягчилась, чтобы тут же вновь ещё больше рассердиться, но теперь уже окончательно на себя, а не на Эшли. - Да, что-то ты знаешь. Но это безумно мало, чтобы объяснить…! - И всё же попытайся. - Что попытаться!? Рассказать тебе половину истории Франции!? Или всю историю моей жизни!? - Времени у нас достаточно – до атаки ещё не один час. Она явно не ожидала подобного ответа. Никогда ещё Эшли не видел Жанну Рё такой несчастной. В её облике в эту секунду было что-то от одинокого дерева на краю обрыва, которое пока ещё, кажется, гордо и спокойно противостоит буре, но у корней уже произошёл роковой надлом. Если бы это входило в его планы, то, вероятно, сейчас он вполне мог бы отобрать у неё пистолет. Левой рукой Жанна сделала в воздухе движение, как если бы за что-то хваталась. Внезапно до них обоих донёсся отголосок далёкого взрыва. Может быть это решило дело. Может его молчание. А может ей сейчас всё равно было, что и кому говорить – только бы не оставаться наедине с неумолимыми мыслями, звучание которых в собственной голове ничем и никак не заглушить? Она прислонилась к стене, рука с пистолетом сползла вниз: - Кого я обманываю? Если я не сумела застрелить или выдать тебя сразу, то уж точно не смогу и теперь. Это глупо, это безумно глупо и ужасно… Но я действительно не могу сейчас с этим ни к кому обратиться, ни с кем не сумею поговорить об этом так, чтобы хоть шанс был оказаться понятой. Кроме тебя. Хорошо.., - она судорожно вздохнула, каждое слово давалось ей с большим усилием, но всё же следующее чуть легче предыдущего, - С чего же начать? Придётся издалека – иначе ты точно… Хорошо… Хорошо… У Эшли промелькнула было мысль её немного подбодрить, но интуиция предупреждала, что так он может всё мгновенно испортить. Чем меньше Ашура обращает на себя сейчас внимание Жанны – тем лучше. И он молчал, только внимательно и неотрывно смотрел в её лицо. - Хорошо… Мой… Мы сейчас вспоминали Наполеона. Один из моих предков служил с ним в его армии. И… Нет! Я совсем не так об этом говорю! Он не просто служил! Он прошёл с ним весь его путь – ещё с первого похода в Италию! Он был с ним на Аркольском мосту! Он был при Ульме и Аустерлице! Жан Антуан Франсуа Рё. Он был сыном аптекаря из Бреста, вступил в национальную гвардию, потом, избранный главой подразделения добровольцев, пошёл в действующую армию. И к началу кампании в России стал бригадным генералом. Уже там он был повышен, и даже командовал целой дивизией, которую получил незадолго до начала отступления, сумел вывести существенную её часть из этой заснеженной страшной страны. Он погиб в великой Битве народов под Лейпцигом в 1813 году - храбро, атакуя вместе с уланами и легионерами Понятовского. На этом бы всё и кончилось, если б не его бумаги. Давно – ещё в 1795, Жан женился, вскоре родился сын, которого назвали Мишелем – в 1814 он присоединится к армии, а в 1815 во время 100 дней уже будет лейтенантом, всею душой пойдёт за возвратившимся императором, получит ранение при роковом Ватерлоо. И решающую роль, как я уже сказала, здесь сыграли бумаги его отца. Эшли слушал, с трудом понимая и половину, но не смел прерывать – в каждом слове Жанны слышалась такая сила чувства, что он попросту боялся останавливать её, даже вопросом. - Они оказались во Франции в 1809 году, когда после окончания очередной кампании против австрийцев, во время которой его и произвели в генералы, Жан Антуан вернулся в родной Брест. Он тогда, вероятно, думал, что период войн окончился. С русскими подписали несколько договоров, австрийцы окончательно повержены, а Англия не посмеет сильно встревать в дела континента. Потому и оставил их – свои Записки. Может надеялся позже отредактировать в спокойной обстановке. Это было что-то среднее между мемуарами и ежедневными заметками – скорее даже второе, потому что главным героем в них был не сам генерал, а Бонапарт, ему они в действительности были посвящены. Ведь Жан видел его очень часто, вблизи, а несколько раз даже говорил с ним. И… Это трудно так вот объяснить, но, может быть, лучше всего скажут слова из этих самых записок: Каждый день я ощущал, что жизнь моя, всякое моё действие, озаряются могучим направляющим светом, сиянием чистого гения, который постоянно и деятельно меняет к лучшему этот мир. Мысль же, что в этом есть и моё скромное участие, что и я сам служу орудием этому великому уму и великому делу, заставляла сердце моё воспарять. Я шёл в сражение уже не с обыкновенными отвагой или удалью, а с самозабвением! Каково!? ...Это удивительно даже! Ведь он, солдат, сын аптекаря, никогда не пробовал себя в литературе, не изучал словесности – разве что мог только подхватить что-нибудь яркое из выступлений ораторов времён Революции. Наверное, дело просто в том, что Жан перекладывал на бумагу самую суть своей жизни – оттого и получилось так хорошо. Бонапарт на страницах Записок был живым – изумительно смелым, дерзким, побеждающим врагов ещё до всякой битвы: мыслью, работой ума. А главное – не просто полководцем, даже не просто императором, хотя «просто императоров» и не бывает, но гениальной силой, воплощённым прогрессом, который вооружённою рукой менял к лучшему народы и страны, мечом подстригал Европу, как садовник цветочные кусты – для лучшего и правильного роста. Не удивительно, что прочитав эти Записки, Мишель Рё стал едва ли не ещё более преданным и пылким сторонником Наполеона, чем его покойный отец. И после Ватерлоо и второй реставрации он не разочаровался. Мишель был убеждён в предательстве маршалов, говорил, что император уходил так «как уходят львы», а главное – он ещё долгие годы верил, что Бонапарт снова вернётся. За его ярую приверженность прежней власти, при новой, при Людовике, его изгнали из армии, едва не отправили в тюрьму. Из страны Мишель в итоге уехал сам. Где он потом только ни был! Даже жаль, что от Мишеля Рё никакого подобия Записок не осталось... Он отправился в Латинскую Америку, сражался там с испанцами на стороне революционеров, причём по большей части потому, что испанцы «всегда были среди злейших врагов Императора». Потом он вновь пересёк океан, чтобы объявиться в Египте – на службе у паши Мухаммеда, который решил перестроить армию на французский манер, а потом с её помощью построить новую державу на востоке. Паша хорошо платил, почитал Бонапарта и не желал признавать тех рамок, которые поставили в Европе и Азии его победители. Мишель вошёл с ним и его войском в Акру, которую некогда безуспешно осаждал кумир. Всё же паша проиграл – не османам, с которыми дрался, а всей объединившейся против его успехов Европе. К этому времени Наполеон умер на Святой Елене, а его сын — «Орлёнок» — в Шёнбрунне. Но династия не пресеклась. Мишель Рё, который к тому времени успел получить ещё два ранения, охрометь, но стать опытным, железным командиром, узнал о новом Бонапарте — живом, активном, претендующем на восстановление империи. Племяннике великого корсиканца, будущем Наполеоне III. В 1837 году он, после провала первой попытки захватить власть и краткого пребывания в Америке, как раз поселился в Швейцарии. Туда же устремился и Мишель. Наполеона он в Швейцарии не застал – по требованию властей ему пришлось отбыть из страны и переселиться в Англию, но сам осел на несколько лет из-за безденежья. Там он и женился на уроженке Женевы Марии Лапенар – дочери банкира. Далеко не из самых крупных, так что едва ли это был брак по расчёту, особенно судя по тому, что было после, но всё-таки финансы свои Мишель, таким образом, отчасти поправил. К этому времени его надежда, его прежде ещё никогда не виденный воочию вождь успел вновь попытать счастья в захвате престола, опять проиграть – и на сей раз оказаться в тюрьме. В 1846 Шарль Луи Наполеон сумел сбежать – опять в Англию – и Мишель немедленно приехал туда же. Эшли по-прежнему многого не понимал – и всё же сумел ярко и красочно представить, как этот мятущийся предок Жанны, верный своему идеалу, кочует из страны в страну, из огня да в полымя, подготавливая себя, набираясь опыта перед тем моментом, когда Судьба объявит ему: пора возвращаться! - Когда последствия революции 1848 года дали Наполеону власть, Мишель уже был с ним в числе тех, кто оказывал ему всяческую помощь. И вот – триумф! Его мечты сбылись. Теперь он снова осядет во Франции, которая просто обречена на новое величие, снова вернётся в ряды её армии! И Мишель вернулся. Только вот скоро выяснилось, что старые кадровые офицеры неприязненно относятся к человеку, чью биографию они рассматривали как историю наёмника. Императору, о чём нетрудно догадаться, было мало дела до своего горячего сторонника – если он вовсе помнил о его существовании. Мишель Рё получил всего-навсего чин капитана – после всех его наполненных боями лет, в возрасте 56. Это было несправедливо, унизительно – но он, кажется, просто не замечал этого. Уже скоро началась Восточная война с русскими. Мишель отбыл под Севастополь, сражался там, был замечен самим Канробером, окончил войну подполковником, а уже спустя всего несколько лет сражался с австрийцами за Ломбардию, в этой новой войне дослужившись до генерала. Да! Новый генерал Рё при новом Бонапарте! Он счастливым возвратился во Францию и… вышел в отставку. Раны и возраст давали себя знать, но не в этом было дело – просто Мишель Рё достиг всего, чего хотел. Он был уважаемым человеком, мог гордиться собой, своей страной и, конечно, своим императором. Теперь он занялся детьми. Ещё в Швейцарии у Марии родилась двойня – мальчик и девочка, а чуть позже ещё один мальчик. В 1861 первым двум – Жаку и Анне было уже по 23. Анна успела выйти замуж за преуспевающего адвоката, занялась благотворительностью. Жак поддержал семейную традицию – он служил в кавалерии. Младший – Жозеф, избрал журналистское поприще. Он довольно скоро сумел стать редактором небольшой, но бойкой газеты резко проправительственного, бонапартистского толка – иногда интервью для неё давал и его отец-отставник. Теперь об этом говорить трудно, но кажется, все они были счастливы и, что ещё важнее, верили, что так оно и будет продолжаться. Жак рос в чинах, Анна стала известна в некоторых салонах, где тоже показывала себя верной Наполеону, ставший стариком Мишель принялся увлечённо растить в своём саду – они приобрели дом с участком в Провансе – виноград и разные цветы, изредка ворча и даже выступая на публике против «этих смутьянов-социалистов», Жозеф приобретал популярность... А потом случилась катастрофа 1870 года. То было не просто поражение в войне, а позор, полный крах. Причём крах, как многие полагали, после едва ли не пика силы. Вся Франция тогда оказалась растоптанной. Армии были разгромлены, император пленён. Но сильнее других оказалось растоптано семейство Рё. Мишель после первых же тревожных известий с фронта стал порываться вернуться в армию, он буквально осаждал прошениями и даже требованиями местные и высшие инстанции, но тогда, когда всё быстро пошло кувырком, когда случился Седан, никому не было дела до стрика, как бы пламенно он ни писал. Две новости пришли к нему почти одновременно: весть о том, что ему окончательно отказано, а другая – ещё более страшная – о неволе, отречении и по сути своей бегстве императора. Его императора. Едва ли он вынес бы и это, однако скоро пришла и третья депеша: Жак Рё, кавалерийский майор, погиб смертью храбрецов во время одной из атак при Седане. После этого ничто уже спасти не могло старого Мишеля – он был живой развалиной. Даже до конца войны дотянуть не сумел. Жозеф добровольцем оборонял Париж, видел Коммуну, а потом — её истребление. Война окончилась. Франция рухнула. А с точки зрения Жозефа Рё погибла вообще. Всё, во что он верил, всё, что было незыблемыми постулатами в семье, да и в его собственном понимании жизни – всё пошло прахом. В 1872 году он навсегда уехал из Франции. Сперва в Швейцарию – неизвестно чего ожидая и на что надеясь. Очень скоро стало ясно, что Республика – это надолго, Бонапарт не вернётся – да никто и не верит в него, никто его не ждёт. Важнее же всего – не являлся исключением и сам Жозеф. Позор Седана и того, что было после, разбил всю многолетнюю веру фамилии Рё в род Наполеона. Оказалось, что мало носить любое имя, даже самое славное, чтобы действительно быть тем самым Великим Бонапартом. Эшли не мог ощутить эту трагедию как свою, но даже он словно на мгновение угадал отголосок того тяжёлого, саднящего чувства, которое, должно быть, испытывал этот Жозеф Рё в давно прошедшие годы. Ашура вспомнил своё собственное недавнее и страшное – предательство Хозяина – это, вероятно, было чем-то сродни. А может и хуже. Хозяин предал персонально его, Ашуру, Шин Хюга изменился, хотя и сейчас был… совершенно особым человеком. Но вот прошлый его образ и дела остались для Эшли прежними: в общем ведь именно это и привело его сюда – то, что он не смог, не посмел, не позволил себе в них разочароваться. Позор Наполеона такого выбора для Жозефа не оставил. - В 1874 он переехал в Канаду – во франкоговорящую её часть. Совершенно разбитым человеком и почти без средств. На его счастье о втором – теперь уж совершенном поражении Франции от немцев, Жозеф узнал издалека, увидел со стороны – иначе он, вероятно, пустил бы себе в лоб пулю от отчаяния. Рё снова пытался устроиться журналистом, но всё, что теперь выходило из под его пера, было блёклым и скучным. Он скромно жил один много лет, изредка получая небольшую помощь от старшей сестры – она всё же осталась во Франции. Жозеф нашёл себе спутницу только в 40 лет – в 1880. Юная, бойкая, по происхождению ирландка – и сама не знаю, что она могла в нём увидеть… Возможно, просто пожалела. Долго не было и детей. Только через шесть лет брака, когда они уже отчаялись, родился мальчик – их единственный сын Огюст. Мой дед. Это событие несколько оживило Жозефа, к нему вновь вернулось немного его прежнего таланта. Он освоил набирающий популярность детективный жанр, сумел издать несколько книг, а к началу XX века и вовсе стал довольно состоятельным. Деньги и дряхлость отца оказались плохим сочетанием для Огюста. Он быстро стал довольно противным субъектом с одной страстью в жизни – охотой. Как только ему исполнилось 20, Огюст Рё тут же поехал в Южную Африку – на вечное сафари. Он клянчил деньги у отца, после его смерти – у матери, сам же ничем не занимаясь всерьёз. Довольно скоро средства кончились. Тогда он стал сам организовывать охоту для богатых, работая проводником через буш. В это же время Огюст встретил девушку – тоже из франкофонной Канады, приехавшую сюда вместе с братом, соблазнил её словами о безумной любви, почти понудил родить сына. А потом стал беззастенчиво использовать. И её саму и деньги её семьи, забыв и про любовь, и про ребёнка. Вернее, не совсем. Почти забыв – иногда, когда ему самому это было интересно, он брал мальчишку на охоту. Так мой отец – Доминик Рё, научился отменно стрелять, свежевать дичь и скрываться в буше. Ему было всего 9 лет, когда дела приняли скверный оборот. Родню его матери в Канаде, а среди них оказался и знакомый одного влиятельного лорда, окончательно вымотала эта безумная ситуация. Они отказались выслать Огюсту ещё хоть шиллинг, а когда тот вновь стал шантажировать их, попросту вывезли мою бабушку – её звали Габриэль — к себе почти что насильно. Тем более, она сама к тому моменту была уже немного не в себе. Тогда Огюст предпринял последнюю попытку – пользуясь временными психическими трудностями матери Доминика, он стал шантажировать жену и всех её друзей, что отберёт мальчика. Подал иск в суд, думая, что этот шаг вынудит их искать с ним соглашения. Вот только, видно, Огюст Рё забыл, что циничным может быть не только он сам. Пользуясь всё той же ограниченной дееспособностью Габриэль, её отец и брат добились того, что суд, в самом деле, быстро оставил все родительские права и обязанности за отцом, а после оборвали с ним всякие связи. Несколько лет Огюст ещё держал мальчика при себе, надеясь, что они одумаются, но ничего не вышло. Габриэль писала сыну, несколько раз хотела увидеться с ним, но и та и другая реальная сторона тяжбы были настроены решительно против. До совершеннолетия Доминика Огюст ещё был вынужден уделять ему сколько то внимания и средств – больше из опасения, что родственники бывшей жены не упустят случая использовать бедственное положение ребёнка для мести, но после едва ли перекинулся с ним хоть словом. Мой отец из-за всего этого рос человеком жестким, умеющим позаботиться о себе и ни на кого не надеющимся. Образование он получил, но довольно паршивое. Зато Доминик Рё умел стрелять без промаха, хотел подвигов. А ещё он отлично умел ненавидеть. Уже тогда папа что-то слышал про своих более ранних предков и их военную службу. Не знаю, отчего он не пошёл в британскую армию – может быть, слишком привык быть самому себе господином. Вместо этого Доминик Рё стал наёмником, вольным стрелком, который как раз успел поучаствовать в последних годах того времени, когда Африка ещё была по-настоящему бурной. Пару раз он уезжал с континента, но всегда возвращался, когда была работа – именно там он ощущал себя дома. Отец любил буш, знал повадки многих зверей, умел, хоть и не всегда верно, читать следы. Ему сопутствовала удача – много денег он не скопил, зато остался цел, и у него была в своём кругу превосходная репутация. Нет смысла пересказывать всю его бурную жизнь – в ней хватало и густо чёрной краски, и вполне яркой. Были друзья. Женщины. Но вот ему исполнилось 33 года – и он решил, что хочет иметь сына. Такого, которого обучит всему, а тот станет прикрывать его спину, когда начнёт брать своё старость. Того, кто точно останется верным, надежным во всей этой шаткой наёмнической жизни. А ещё – так потом говорил он сам, было в этом что-то от желания не стать таким, как его собственный отец Огюстен. Того, к слову, к этому времени уже убили на одной из его многочисленных охот слоны. Это всегда удивляло отца, он говорил: это каким же жестоким тупицей надо быть, чтобы разъярить таких умных зверей! Эшли заметил, что следы воды на её теле почти высохли – в комнате было нежарко, кожа у Жанны покрылась пупырышками, она чуть заметно дрожала. - Оденься. -Что? – она, внезапно прерванная, вскинула голову. - Оденься. Всё равно ты уже не держишь меня на мушке. Жанна, кажется, хотела ответить что-то, но передумала, согласилась сдержанным кивком, скрылась в ванной. Эшли ощутил некоторую иронию в том, что теперь он, так мечтавший об этом разговоре, пошедший ради него на такой риск, сидевший под дулом пистолета, сам просит Жанну прерваться на минуту – по правде не только и не столько из-за заботы о ней, сколько чтобы получше переварить информацию. И не похоже, чтобы это был конец. Что-то разбудил, разбередил он в её душе… Вернулась она довольно быстро – и сразу продолжила: - Свою мать я никогда не видела и не знала, - Жанна сделал паузу, судорожно вздохнула, даже будто немного вздрогнула, однако, продолжила суровым, чуть изменившимся голосом, - Отец честно признался мне, хоть и не сразу, что специально сошёлся с одной… шалавой – да, именно так он и сказал, которой заплатил денег с одной единственной целью. Чтобы она зачала, родила и кормила первые месяцы его сына. Вскоре после, гм…, - на лице Жанны показалась неяркая краска, но скоро исчезла, - акта зачатия, отец ушёл в очередной поход – был хороший заказ в землях бразило-португальцев. Когда он вернулся, ребенок стал уже здоровым и весёлым семимесячным крепышом. Вот только это была я, девочка. Сказать, что отец был шокирован и обескуражен – значит ничего не сказать. Доминик Рё просто не знал, что ему теперь делать. Он – как тоже потом сам признавался, больше от страха, чем ещё от чего-нибудь, ненадолго впал в ярость, даже умудрился предъявить претензии моей матери. Сам не сознавая, как это абсурдно. Он требовал вернуть ему назад деньги, настаивал, чтобы она попробовала ещё раз – и теперь всё уже наверняка будет успешно, а девочку… Только тут до него стал доходить истинный смысл его слов. В итоге он вынужден был взять меня. Мать ещё и смеялась над ним — если б не это, отец пришёл бы в себя и раньше. А затем... Первые четыре с лишним года я прожила у каких-то отцов-миссионеров, которым он меня отдал – не то приплатив, не то пообещав защищать их миссию. Сам Доминик Рё поначалу полагал, что это – навсегда. И… ошибся. Вернее, передумал. Девочка или нет – наплевать! Он будет воспитывать её так, как считает нужным, учить тому, чему захочет и сумеет! Да и вообще, существовали же в конце-концов амазонки… Так и вышло, что будучи женщиной, я всё равно стала для него сыном. Он даже и имя мне в итоге подобрал по этому принципу. Оно, конечно, за четыре года появилось у меня и в миссии – но теперь я уже и сама не могу вспомнить, как называли меня святые отцы. Настоящий же отец просто постарался припомнить самую известную ему женщину-воительницу, ну и хорошо бы ещё, чтобы видна была связь с Францией. Так я и стала Жанной – в честь Орлеанской девы. Нельзя конечно, сказать, что он вовсе не замечал моего пола – отец не был дураком, но, скажем так, кукол в моём детстве практически не было. Доминик Рё учил дочь, как ориентироваться по звёздам и природным приметам, как прокормить себя в естественной среде, учил маскироваться и прятаться, учил стрелять. Этим навыком я овладела раньше, чем вообще не знаю даже, какой ещё ребёнок. Учил и драться, но с осторожностью и определённым пониманием. В основном – бою с холодным оружием: метанию ножей, фехтованию. Но и кое-каким рукопашным приёмам тоже. По-настоящему сильной, как он того хотел, я так никогда и не стала – конституция у меня была субтильной от рождения, но вот ловкой мне сделаться удалось. Фехтование я и вовсе обожала, мысленно превращая его для себя в подобие танца. Вообще учиться мне нравилось – в первую очередь, наверное, потому, что ничего особенно другого и нельзя было делать. В бой – в настоящий бой, отец меня, в сущности, так никогда и не взял, но вот по лагерям и временным базам «диких гусей» мне скитаться доводилось изрядно. Других детей там практически не было. За всё время мне попалась лишь пара мальчишек, да и те заметно меня старше. Не было каких-нибудь традиционных атрибутов детства маленькой девочки. Я рано научилась простенько кашеварить, но отец всё равно до самого конца себя обслуживал сам, считая, что иначе потеряет хватку. Привыкнет, что можно снять с себя часть ответственности за собственное благополучие – в том числе и банальную сытость. Учил он меня и более обыкновенным вещам, вроде чтения и письма – как сам умел, естественно, но в общем добросовестно. Плюс он, иногда за деньги, а иногда за мои услуги, вроде стряпни или стирки, нанимал одного из тамошних спецов по вооружению – как сейчас помню, все звали его исключительно Гансом, хотя он был не немец, а скандинав, и всё время поправлял «г» на «х». Фамилию свою он едва ли не сам уже позабыл. Был он немолодой, белёсый, вечно жующий то ли табак, то ли что-то более суровое. Когда то давно Ганс изучал и даже преподавал химию, а значит для меня, девчонки, был светочем всех естественных наук разом. Ну а ещё были книги. Отец быстро привил мне мысль, что ничего на свете не бывает бесплатно, так что на них мне приходилось копить. Впрочем, часто это было больше формальностью. Пока я копила мелкие монетки, отец выменивал на слоновую кость или золотые самородки по нескольку десятков книг разом – за один новый заход сравнительно крупный город, а потом понемногу отдавал мне, делая вид, что это я их покупаю. Забавно… Я это поняла уже в одиннадцать лет, а с двенадцати и вовсе стала тайком читать и ещё «некупленные». Книги были разные. Отец не слишком сильно разбирался в литературе, не выделял жанров. Книга — она и есть книга. Нет, он не тащил всё подряд, но всё равно набор бывал весьма странным. Однажды ко мне, например, попала книга по этикету. Отец купил её машинально вместе с партией других, а потом решил, что выбрасывать нет никакого смысла, да и вообще, как он сказал, «даже прикончить человека неплохо уметь красиво и по всем правилам, так чтобы ещё и откланяться ему перед кончиной». В итоге эту книгу я зачитала едва не до дыр. Да и многие другие тоже. Но самой лучшей, самой интересной, самой удивительной и важной была книга, которую никто не покупал – Доминик Рё получил её, чуть не единственную, как наследство от своего отца. «Записки» Жана Антуана Рё, а вернее их список с оригинала. Было время, когда отец даже читал мне их на ночь – редко, раз или два за месяц, не особо утруждая себя поиском чего-нибудь подходящего для этого дела. А в итоге найдя лучшее. Сейчас я знаю и помню «Записки» почти что наизусть. Некоторые сцены оттуда, особенно Аркольский мост, мне потом и вовсе снились. Поначалу это были как бы такие сказки. Чуть позже я уже твёрдо знала, что всё это – не вымысел, оно было в действительности. А потом… Трудно сказать, когда я стала по-настоящему задумываться о своей жизни. О будущем. Но в общем я уже довольно рано поняла, что не хочу провести все свои дни так, как жил отец. Мне было мало этого! Хотелось широких горизонтов, хотелось задачи, хотелось смысла, хотелось… Может это я теперь так говорю, а тогда всё было несколько проще? Убогий быт, масса грубых и суровых мужчин, сперва посмеивавшихся над малолеткой, затем не обращавших на неё внимания и под конец воздерживавшихся от... поползновений в отношении подрастающей девушки исключительно из-за боязни связываться с сорвиголовой-Домиником. Может быть, но… Когда мне было четырнадцать, отец во время одного из своих походов подхватил какую-то тропическую заразу – какую именно, так точно и не установили никогда, но прогрессировала она быстро. Ему пришлось пойти на операцию – и такую, которая не по зубам обычным «военно-полевым» медикам, которые там, конечно, были. Мы прибыли в Йоханнесбург — как думал сам отец на несколько недель, а оказалось, что почти на два года. Операция прошла успешно, но восстановление оказалось гораздо более длительным и тяжёлым, чем полагали даже сами проводившие её врачи. У отца, к счастью, были кое-какие сбережения, которые Доминик Рё уже не один год откладывал, сам точно не зная зачем – не то на спокойную старость, не то наоборот на последний грандиозный кутёж. Иногда, впрочем, он говорил, что копит для меня – правда, это бывало редко. Так или иначе, но не сбылось ничего из задуманного – за эти два года болезни истрачено было чуть меньше, чем всё. Зато мы, а я – и вовсе впервые, жили в настоящем и довольно крупном городе, снимали добротный дом. Я даже два года ходила в частную школу. Друзей завести у меня не вышло – все они казались мне такими маленькими, даже смешными со своими совершенно детскими ещё проблемами и мыслями. Но зато там удалось наверстать и восполнить то, чего не мог дать старина Ганс. А ещё у меня было гораздо больше свободного времени, и одним из способов тратить его стали попытки узнать больше о собственной семье. Естественно, по отцу – в этом была и определённая компенсация за то, что я не видела ни матери, ни, тем более, кого-нибудь из её родни. Именно тогда я впервые узнала про то, что мой прадед жил и умер в Канаде. Что у меня есть дальняя родня во Франции – потомки Анны Рё, прадедовой сестры, которые, правда, теперь уже носят иную фамилию. Я узнала, пусть тогда ещё и очень мало, о прапрадеде – генерале Мишеле. А главное – «Записки» и всё, что было сказано в них, окончательно обрело для меня особую силу, стало уже совершенно твёрдым, основательным, настоящим. Не легендой, про которую вроде и знаешь — что-то правдивое в ней есть, но всё равно сомневаешься… А потом отец выздоровел. Во всяком случае, пришёл в достаточно хорошую форму, чтобы принять решение – он возвращается в дело. Мне это не понравилось – и причина была даже не в том, что я несколько привыкла к новой жизни, а в том, что Доминик Рё сдал куда сильнее, чем думал и видел сам. У нас тогда впервые вышел большой скандал – я пыталась убедить его повременить, намекала, что может и вовсе не стоит пытаться снова вернуться. Он не привык, чтобы ему указывали, а уж тем более его маленькая дочь – так что я тогда услышала немало резкостей. Но, в промежутке между грубостями, он произнёс ещё несколько фраз, едва ли, впрочем, глубоко задумываясь об их истинном смысле: «И что ты мне предлагаешь!? Пахать!? Продавать горячие булочки!? Или может сделаться зубным врачом!? Я – наёмный ствол – им и останусь! Потому, что по-настоящему умею только это!». Уже после – снова в лагере наёмников – теперь всё больше других, с незнакомыми мне и даже отцу именами и лицами (да, ротация в таком бизнесе происходит быстро), я часто вспоминала эту фразу, прикладывая её больше уже не к отцу, а к себе. Ведь довольно скоро и я сама окажусь в таком же положении. Мне уже близится семнадцатый год – множество других девчонок в это время оканчивают школу и начинают свой трудовой, взрослый путь. А что умела я? Кем могла стать? Времена, когда папина наука казалась весёлой и интересной, эдаким приключением ради приключения, прошли. Теперь я понимала, что много лет меня натаскивали в одном искусстве – убивать людей: одному и в группах, скрытно и явно, разным оружием и голыми руками. Надо сказать, к слову, что я уже довольно далеко продвинулась по этому пути – меня не беспокоил вид крови и других вещей, похуже её. Когда мы с отцом вновь вернулись в мир «диких гусей», то одновременно с этим, со всеми появившимися там незнакомыми и на знавшими нас людьми, совпало начало моего полового созревания. Отец убил одного, который слишком много по его мнению себе позволил, но пару жеребцов пришлось покалечить и мне самой, причём одного – публично, показательно, чтобы больше не было желающих. Успешно – больше их и в самом деле не нашлось. А я – не испытала при всём этом ровно ничего, кроме некоторого мрачного удовлетворения. И всё же мысль о том, что я всю жизнь буду убивать за плату неизвестных мне людей, занимала всё больше и больше места у меня в уме, постепенно заполняя его целиком, как поглощает ещё недавно ясное небо мощная муссонная туча. Больше всего пугало даже не слово «убивать», а «всю жизнь» и «неизвестных». Это ведь очень страшно на самом деле – знать наперёд всю свою будущность, видеть множество примеров того, чем когда-нибудь станешь, понимать, что ни цели, которую не стыдно так называть, ни смысла там не будет. Даже необходимость в оправданиях со временем отомрёт от практики. В перспективе… Но пока ещё мне, 17-летней, было гадко, душно при мысли, что я буду год за годом убивать людей, которые если и совершили что-то плохое, то не мне, а может и вовсе не совершили. Пример отца показывал, что таким вот занятием даже состояния скопить не выйдет, да оно меня и не очень манило. Так зачем? Я и сейчас не понимаю до конца, как отец себя мирил со всем этим, для чего продолжал идти по этой дороге? Потому, что и в самом деле хотел, или просто свернуть уже не мог? Не знаю. Но я – не хотела. А что тогда? Что ещё остаётся? Заниматься организацией сафари, как дед? Или попытаться взяться за что-нибудь ещё? Но что? Я понимала, что обыкновенные, скромные и мирные женские профессии теперь не для меня – и из-за отсутствия навыков и, что не менее важно, из-за того, что я просто не смогу уже не смотреть на них свысока, как к ним относятся обычно вооружённые мужчины. Тогда и родилась мечта – именно как надежда на нечто невероятной. Такое, что не может сбыться, хоть и очень хотелось бы. Я мечтала оказаться на пути у Бонапарта. Нет, конечно же, дело тут не в фамилии. Я не знала, живы ли какие-нибудь родственники того самого Наполеона, да и не очень хотела знать. Мало носить фамилию «Бонапарт», чтобы действительно быть им. Нет. Я мыслила себе гения: решительного, храброго, стремящегося покорить всё – для всеобщего же блага, потому что никому иному не хватит нужной дерзости, трудолюбия, расчёта, амбиций, чтобы сделать всё правильно, так, как может только он. Тогда я – странная сама себе девушка с оружием, сумею стать полезной – ему и его делу. А сама – смогу быть счастлива. Ощущать то, что чувствовал когда-то давно генерал Жан Антуан Рё – «могучий направляющий свет чистого гения»! Но дальше надежд дело не шло… А потом отец умер. Это случилось, конечно, внезапно, вдруг – и одновременно почти буднично. Очередной поход, боевая задача, схватка, провал, отход, сочетание старых и новых ран, невозможность идти в общем темпе. Я легко смогла понять, что его просто бросили, хотя они и не сказали мне этого прямо. Не знаю, почему – едва ли от стыда. Может быть кое-кто уже в достаточной степени меня уважал, чтобы опасаться мести. Я осталась одна. Мне как раз близилось теперь восемнадцать лет. Что делать с собой, со своей жизнью, я решительно не знала. В самом деле мстить за отца было глупо, да и кому? Тем, для боя с кем он был нанят? Своим, которые его оставили? Или…? Он ведь знал, на что шёл. Знал всегда – и был согласен с этим. Его карта оказалась бита, время Доминика Рё кончилось. Моё – тоже быстро истекало. Или я отправляюсь в первый собственный поход с очередной ватагой искателей удачи, или… И без того очень скромные деньги, которые ещё были у нас с отцом, стали таять на глазах. Памятуя о судьбе предыдущих желающих, грязных намёков мне не делали – и вдруг один всё же сподобился. Я почти уже приставила пистолет к его виску, когда он – причём спонтанно – ему было не до раздумий, и главное, с обидой в голосе, сказал, что решил предложить мне денег в обмен на любовь… от жалости. Это было последней каплей. Я пила крепкий отцов джин без всякого тоника, плакала, капая слезами на затёртые любимые тексты «Записок». И подумывала о том, чтобы застрелиться. Почему-то отложила на неделю – сама же себя при этом коря, что глупая и трусливая. Что может со мной такого произойти за семь дней, что действительно поменяло бы мою жизнь? А на пятый день в лагерь приехал Он. - Хозяин? Лорд Хюга? - Да. Власти бразило-португальской Африки как раз наняли тогда Рыцарей святого Михаила для того, чтобы раз навсегда покончить с безвластием и войной вооружённых групп – нашей войной – на территории приисков и латифундий. Лорд Хюга искал, если говорить начистоту, дешёвое пушечное мясо, чтобы не тратить в первых же стычках и разведывательных рейдах своих бойцов-профессионалов – и, кончено, нашёл. А помимо этого, в процессе, он услышал про меня. Я не была единственной женщиной в рядах наёмников, хотя в целом их число всегда оставалось крайне скромным. Но кто-то – до сих пор не знаю, кто именно, рассказал ему существенную часть моей истории: как покойный Доминик Рё хотел себе сына-напарника, вместо которого судьба подкинула ему девчонку, и всё дальнейшее. Зачем? Понятия не имею. Возможно, видя в этом какую-то выгоду, а может и просто от скуки или из желания уболтать важного гостя. Но Шин Хюга заинтересовался. Настолько, что специально разыскал меня. И я почти сразу поняла - это Он! - Но как ты его узнала? Разве Хозяин уже появлялся там прежде? - Да нет же, не об этом речь! Я поняла, что Он – особенный, необыкновенный, великий человек! Увидела… по всему и сразу. Как он отдавал приказы, как говорил, как мог только лишь коротко глянуть молча на человека – и тот всё понимал и исполнял беспрекословно, даже по его манере двигаться! Теперь мне это кажется в чём-то немного смешным: я ещё очень и очень мало о нём знала, не видела его в настоящем деле и истинном облике – он там был в обычной для наших широт желто-песочной матерчатой одежде и колониальном пробковом шлеме, но уже тогда почувствовала… наверное, то же, что когда-то испытал Жан Антуан Рё. Ощутила и поняла, что пойду за ним – на самом деле, куда бы он ни шёл, хотя уже из нескольких первых кратких бесед, намёков, даже взглядов, поняла, что планы и мечты его действительно необыкновенные. И снова удивительно даже, как быстро всё случилось – видимо, уж очень хотелось мне самой поверить. В то, что вот Он – новый Бонапарт, стоит передо мной. Понятно, что без всякого родства и сходства, даже другой расы – плевать! Наполеон тоже не был на самом деле французом, но попробуйте заявить это даже в нынешней Франции! Пусть ещё без власти и влияния – тот тоже начинал капитаном артиллерии, но это ведь только начало пути… Самый первый наш разговор был дурацкий: Он пересказывал мне мою собственную биографию – а я всё стеснялась, наконец, прервать его и продолжить сама, только кивала да поддакивала глупо. Потом стало не так. Он интересовался моим мнением о том, кого и на каких условиях следует нанимать – как «персоны, знающей местные обыкновения, но при этом лицо незаинтересованное». Мы говорили об Африке, о Франции, истории и современности. Он быстро стал давать мне маленькие поручения, даже начал спарринговаться со мной на шпагах. Говорил, что это — чтобы поддерживать форму, но я видела – он меня проверяет. И не ошиблась! За двое суток до того дня, как сформированная им группа должна была покинуть лагерь (как же я боялась этого момента), он сказал, что видит: я здесь не на своём месте. При этом у меня есть известные способности, которые могут оказаться полезны для него и вообще Рыцарей святого Михаила, а потому, если я соглашусь, то могла бы уехать вместе с ними. Есть буквально пара условиях. Я согласилась бы тогда на что угодно, а потому не строила предположений. Тем не менее, те слова, которые в итоге прозвучали, сумели меня удивить. Условия лорд Хюга заключались в том, что меня должны были предварительно дополнительно обучить, натренировать, и лишь затем я могла бы присоединиться к Рыцарям святого Михаила в деле. Вопрос был мгновенно решён, слово — дано. Только я сама взяла ещё дополнительное, внутреннее обязательство. Клятву… Я поняла, что скоро наши пути с Ним разойдутся, и легко может оказаться так, что после моего обучения, которое, кто знает, способно затянуться на год или два, Он едва ли меня вспомнит. Но это не важно! Главное — то, что я сама всё это время буду посвящать одной лишь цели: сделаться достойной того, чтобы идти вместе с ним, стоять за его плечом, приносить ему пользу. Я буду не просто учиться, а натачивать себя, как клинок, отдавать этому делу каждую минуту – свободную и несвободную. И когда-нибудь сумею оказаться необходимой. Примерно так в итоге и случилось. Два с половиной года, совершенно иная жизнь, разные страны и места, но одинаковый график. Фехтование и стрельба, естественные и гуманитарные дисциплины, языки. Пригодилась даже старая истрёпанная книга по этикету. Но, конечно, основным содержанием моих тренировок стал найтмер. На самом деле именно здесь крылась причина того, что он вообще заметил и взял меня. Я сочетала преподанные в раннем детстве общие представления о военном деле с хорошей врождённой координацией и крепким вестибулярным аппаратом. При этом, как я потом узнала, ещё со времён испытаний первых найтмеров, когда блистала будущая императрица Марианна, считается, что хоть вообще пилотирование чаще даётся мужчинам, но пиковых показателей в некоторых аспектах скорее способны достигать женщины. Я научилась. И не только управлять, но и ремонтировать, руководить действиями в группе. Хм… Одно время я даже сочинила про найтмеры несколько коротких стишков – чтобы лучше запоминать технические детали. А ещё был лорд Манфреди, который тоже знал обо мне. Я довольно скоро поняла, что они очень близки с лордом Хюгой: больше, чем просто сослуживцы. Из-за моих навыков по части этикета и манер, а ещё, конечно, вероятно, из-за внешности, Манфреди стал использовать меня в качестве секретаря, которого он мог брать с собой на светские мероприятия, разбирающегося при этом в боевой технике, главным образом, найтмерах… Все эти два с половиной года я почти не видела Его. Казалось даже, это специально так происходит, будто не случайность, а какая-то недобрая воля постоянно разводит нас по разным странам и континентам. На самом деле, разумеется, объяснение было вполне рациональным: лорд Хюга являлся самым доверенным человеком для лорда Манфреди — и одновременно имел богатый опыт, а значит чаще всего именно он руководил там, где глава Рыцарей святого Михаила не мог этого сделать лично. Проза и никакого чёрного колдовства. Но каждое появления лорда Хюги было ознаменовано для меня чем-нибудь особенным, каким-то щемящим чувством: вот уже скоро я буду по-настоящему готова и тогда… Что именно будет тогда? Я не могла сказать, но верила безоглядно и истово в «свет гения», в то, что Шин Хюга ещё примеривается к этому миру, чтобы потом поднять его, точно штангист свой снаряд, и повернуть так, как сочтёт верным. А ещё с каждой нашей встречей мне казалось, что я немного больше узнаю о нём, чуть лучше понимаю – и он сам уже не примеривается ко мне, оценивая холодно и строго, а понемногу подыскивает место в строю. Ту позицию, где я смогу лучше всего влиться в оркестр людей, исполняющих его планы. Ночами я… нет, даже и теперь не стану пересказывать всего, что думала и чувствовала тогда! И ведь оно всё сбывалось! Два с половиной года – а потом он договорился с лордом Манфреди и забирал меня! В качестве адъютанта, помощника, даже советчика! Остальное тебе должно быть, в общем, известно – с этого момента мы с тобой встречаемся и узнаём о существовании друг друга. Но есть кое-что, чего ты знать не можешь – его подлинного размаха, масштаба, истинного полёта ума. Ведь ты никогда и не пытался понять Хозяина – просто служил, просто… Прости. Я ведь… и сама, как выяснилось, ничего не сумела понять. Сегодня… Жанна сделала глубоко вздохнула — и будто захлебнулась воздухом. Так выглядят люди, когда набирают в лёгкие кислород перед погружением в пучину. Она умолкла. - Что? – Эшли попытался спросить это как можно мягче. - Ты ведь с момента нашей встречи у разрушенной церкви был внутри крепости, так? - Да. - Тогда с него и нужно начать. С первого штурма. Как только он окончился провалом… Я никогда прежде не видела лорда Хюгу в такой ярости, как тогда. Обыкновенно он всегда сохраняет самообладание, но в тот день он был будто не в себе: кричал, сыпал угрозами и проклятиями… - Почему? - Из-за брата. Потому, что ему удалось уйти. И ещё – я так и не смогла по-настоящему понять этого, но почти столь же сильно он злился из-за подполковника Малькольм… - Из-за Лени? Лени Малькольм? - Да. Она была представителем обороняющихся на переговорах, которые, мягко говоря, не увенчались успехом – ну да это тебе известно. - И что тогда странного в том, что он был на неё зол? - То, что он ни разу не упомянул про провал переговоров. Но много говорил, что против него обратились все случайности мира – и это может значить только одно: в действительности это никакие не совпадения. А Лени – главный тому пример. У меня постоянно было ощущение, что он не может молчать от переполняющих эмоций, но всё же постоянно сдерживается от упоминания чего-то главного, наиболее важного. Я… пыталась, как могла… его успокоить. И мне даже показалось, что преуспела: он сперва несколько раз порывался отдать приказ о немедленном повторном штурме – не делал этого, но вполне мог сам себя распалить до того, что его уже ничто бы не сдержало. А тут внезапно затих – так резко, что я даже испугалась тогда, а потом вроде совершенно уже успокоился. Но я чувствовала, что в нём изменилось что-то, появился какой-то особый взгляд и даже дыхание, пожалуй. Уже через час с небольшим он отдал приказ о постройке сцены… - Сцены? - Да. Ну, или возвышения, помоста – это не меняет сути. Огромной деревянной платформы на краю лагеря. Он сделал её едва ли не главным приоритетом, даже больше внимания уделял этой сцене, чем подготовке нового штурма. Были смонтированы динамики, освещение, а ещё – зеркала. Да… Много разного размера и вида зеркал, включая гигантские, направленные так, чтобы почти все они отражали лицо говорящего. Вчера – уже почти ночью, дело было окончено. А сегодня всего за двадцать минут до планового начала атаки лорд Хюга объявил, что желает выступить перед войсками прежде, чем они пойдут в бой. При этом он передал мне лично составленный им список исключений – людей, которые должны были остаться в лагере или в траншеях, а также тех, кому предписывалось находиться вместе с ним на помосте. Почти все – пилоты найтмеров и командный состав. Я и ещё несколько человек – в основном адъютанты генералов-испанцев, обежали почти всё расположение наших частей в этом секторе. Времени было в обрез, так что передвигаться пришлось очень быстро. К моменту начала я успела изрядно вымотаться, но… как только лорд Хюга заговорил, я поняла, что сейчас нужно забыть об усталости, поскольку совершается нечто особенное. Выступление оказалось совсем короткое, буквально три – четыре минуты, причём он повторял многократно одно и то же сменяющим друг друга группам (младшие командиры получили приказ сформировать и последовательно выводить на пространство перед платформой колонны солдат). Так что я хорошо помню слова, во всяком случае, общий смысл. Он утверждал, что всегда интересовался Испанией, симпатизировал ей, но те трагические обстоятельства, в которых он здесь появился, вид храбрости и страданий испанского народа, породил в его душе любовь к этой стране. Я люблю Испанию! Я люблю каждого испанца! Я люблю вас! Так он сказал. Но эта любовь породила в нём ненависть ко всем тем внешним жестоким силам, которые нагло и грубо делят сферы влияния, зоны интересов и поддерживают своих ставленников. К державам, самозванным повелителям мира, которые вооружённой рукой, при поддержке пособников внутренних и внешних, едва не разрушили всю страну. Но теперь – ситуация изменилась! Он пришёл и консолидировал испанцев — сторонний человек, не связанный со старыми распрями. И теперь Шин Хюга желает одного – изгнать и уничтожить всякого врага, любую марионетку Британии или Германии. Здесь в Виго – решающий бой. А дальше… Последние реплики он всегда произносил с непередаваемой интонацией, громогласно, сверкая глазами, смотря настоящим демоном на слушателей с множества зеркал – и их я могу вспомнить дословно. Сперва он опять повторял: Воины! Солдаты Испании! Скажу это снова – я люблю вашу страну! Я люблю вас! Но именно эта любовь диктует железные требования. Сейчас, как только окончится моя речь, вы пойдёте в бой! Будьте смелы! Будьте решительны! Будьте безжалостны! Вы не остановитесь ни перед какими преградами, вас не сдержит боль и не обратит вспять страх! Вы будете двигаться только вперёд – до тех пор, пока живых не останется в крепости Виго! И… я до сих пор не в состоянии ни понять это, ни, тем более, объяснить, но уже тогда видела ясно и отчётливо, что он приобретает над ними какую-то странную власть. Это было… Я видела, как они выравниваются, как умолкают всякие разговоры, как каждый – не большинство, а каждый солдат до единого безотрывно смотрит на него. Почти ощущала в воздухе силу, с которой он взял их всех в свои руки – и теперь готов был двигать, будто шахматные пешки. Лорд Хюга говорил, повторял – а они пошли. Прямо оттуда, с площадки перед сценой. Они пошли и… Ты был в Виго во время сегодняшней атаки – не хуже меня знаешь, как это выглядело. Они действительно не останавливались, они… Я никогда в жизни не видела таких солдат, не знала, что подобное бывает. В первые минуты это было воодушевление – прежде я и близко не чувствовала такой зримой мощи, столь непреклонной, неукротимой воли, как та, с какой лорд Хюга тогда посылал их вперёд. Мне подумалось: наверное, это и есть он – теперь уже настоящий исторический момент, Аркольский мост, свет гения, озаряющий им дорогу к славе... Нет. Это было что-то совсем другое – жуткое, чудовищное, какое-то противоестественное, извращённое господство над людьми. Он не смотрел на поле боя, не отдавал команд – он вообще ничего другого не делал, пока не завершил своих выступлений перед каждой группой до последней. А потом… Я видела – и он не мог не видеть, как они шли. Как падали. Как ползли те, кто уже упал. Довольно быстро к нему стали подбегать с первыми рапортами, с вопросами, просьбами новых указаний – а он только молча улыбался спокойной и холодной улыбкой какого-то нечеловеческого превосходства. И это тоже было страшно. Он всё же дал потом краткие распоряжения артиллерии – усилить огонь по ДОТам, не обращать внимания на риск попасть по своим и подтянуть пушки на прямую наводку, где это возможно, а потом и нам – найтмерам. Смысл был прост – дождаться момента, когда фронтальные атаки там или здесь приведут к продавливанию вражеской обороны, а затем нанести концентрический удар в этом направлении. Приближаться широким фронтом, не обращая внимания на препятствия и на полном ходу, а потом сгруппироваться в единый бронированный кулак – и прорываться к их командному пункту, попутно пересылая координаты для артиллеристов и зачищая пространство позади ДОТов. Я уже и не помню, кто спросил о взаимодействии с пехотой. Ответ был коротким – забудьте об этом. Никакого взаимодействия. Если случайный испанец будет тормозить и задерживать вас, то его можно просто давить. Я слышала разные приказы – от него и от других. В том числе ещё в Африке, где не принято было стесняться в средствах. Понимала, что бывают ситуации, когда приказ обязан быть жестким, даже жестоким. Знала и то, как тяжело, с каким огромным напряжением воли и внутренних сил даются такие команды тем, кто принимает решение. Но здесь было совершенно по-другому. То, как лорд Хюга сказал это… Он даже и не пожелал скрывать, что жизни всех этих испанских бойцов стоят для него не больше придорожной пыли! Это было не выстраданное решение – неизбежное, потому как иначе невозможно, а просто обыкновенное указание, вроде всех предшествующих. И всё это – в присутствии нескольких испанских офицеров! Лорд Хюга говорил с нами, правда, по-английски – благо все пилоты относились к Ордену Святого Михаила, но всё равно… Да и мы сами… Никто, однако, при всём этом, не стал спорить – даже вопросов не задал. Впрочем… А какие вопросы – всё было сказано слишком ясно. Тут остаётся только одно – или подчиняться и исполнять, или прекратить подчиняться. Мы слишком долго и в массе нашей верно служили Ордену, чересчур много сил ему отдали, чтобы вот так сразу… А ещё, казалось, что не повиноваться ему сейчас просто нельзя. Не получится. Что он сломает, перегнёт и перекрутит самую твою волю, если воспротивишься. Может быть даже, так оно и было. Наконец, он дал команду пилотам находиться в готовности у своих машин, а меня затребовал для исполнения моих адъютантских обязанностей – передавать распоряжения на те артбатареи, которые уже успели покинуть старые позиции, но ещё не протянули кабелей связи до новых... Я не стану пересказывать того, как я металась по полю боя, как меня опрокинуло взрывной волной в воронку – вероятно, это стреляла ваша главная Морская пушка. - Да, вероятно Главная батарея, - поправил и уточнил Эшли машинально. - Я видела всё это вблизи, Ашура, - при этих словах Жанну передёрнуло, - Раненых с пустыми, исполненными одновременно страдания и безумного упорства лицами – такими, что они уже походили скорее на морды животных, чем на людей. Один вот так полз мимо меня – и стрелял, стрелял, стрелял. Левой рукой. Невесть куда — в совершеннейшее молоко. Потому, что кровь залила ему лицо, и он не очень видел, куда бьёт. А ещё, возможно, он был правшой, да только правой руки у него больше не было. Обыкновенный солдат. Он не кричал проклятий, не молился, не произносил никаких высоких слов, не звал на помощь – вообще ничего. Только изредка, кажется, скрипел зубами. И умер. А прямо через него прополз вперёд ещё один... Таких было много – и никто их не спасал. Потому, что это был… Биоматериал! Вот подходящее слово. Который использовали до полной выработки совершенно бесстрастно – и они сами были совершенно бесстрастны. Не Аркольский мост, не страшная, но ведущая к победе и славе дорога. Фабрика смерти. Человеческие машины. Я видела, как один прополз вперёд – прямо под наш же идущий артиллерийский тягач – и ни на мгновение не затормозил. Видела… много чего такого, чего видеть не пожелала бы никому. Видела, как двигался вперёд, кажется, совершенно развороченный уже кусок мяса, который по всем правилам должен был умереть, умирал прямо тут же, в процессе. Там уже не было обеих рук, ничего, чем можно бы было атаковать, но он полз. Потом тоже остановился. Кажется… И всякий раз я возвращалась к Нему – как к центру и оси всего, что происходило. Высокому. Белому. Спокойному. Но при этом со страшным – до ощутимого жара, огнём в глазах. Иногда я даже и не знала, куда… не знала, где хуже – там, или здесь. Понимаешь, Эшли!? Там было нечто чудовищное, а здесь – здесь умирала моя мечта, здесь Он из человека, которому я клялась мысленно посвятить жизнь, становился тем, что может быть пострашнее окровавленных трупов. В тот раз, когда я вернулась, генералы и другие офицеры были уже там. Они спорили с ним на ломанном английском – таком, что их не всегда удавалось понять, во всяком случае, мне, но общий смысл был ясен. Всё это нужно остановить. Окончить. Завершить атаку! Потери чудовищны, результаты – непропорциональны. Ситуация – рискована до крайности, но главное – эта мясорубка просто не может и дальше продолжаться в таком виде. Я не уверена, что разобрала правильно, но, кажется, мы потеряли больше 15 000 за два часа! И короткий Его ответ: нет. Они не уступали. Объяснения, обоснования, первые мольбы, затем — требования и даже уже почти угрозы. Лорд Хюга глядел на них так, как смотрят на пьесу в театре – неплохую, но несколько затянутую. И улыбался. Сдержанно. А затем снова повторял – продолжить атаку, ждать новых указаний. Спустя ещё пару минут улыбка резко пропала с его лица. То, что произошло после, уже не сотрётся, не изгладится у меня в мыслях, как бы мне этого ни хотелось: - Господа! Прения окончены! Приказываю всем немедленно вернуться на свои посты и позиции и продолжить выполнять мои распоряжения! - Нет! – это сказал молодой ещё, загорелый подполковник с яркими охристо-жёлтыми усами и бородкой клинышком, - Нет, с нас довольно! - Вот как? Но в этот самый момент по бокам от подполковника уже стали группироваться остальные: - Да. Мы больше не станем служить вашему безумию! Мы не боимся, - сказав это, он огляделся по сторонам, но, заметив поддержку, продолжил ещё решительнее, - Вы говорили, что любите Испанию, её людей! Это – наглая ложь! Но мы – любим! И не можем больше видеть этой бессмысленной бойни! Отдайте приказ остановить это, каудильо, или будете низложены здесь и сейчас! - Оставьте меня наедине с этим человеком, - лорд Хюга произнёс это так спокойно и уверенно, что двое из испанцев даже отошли в сторону. Но большинство остались. - Остановите…, - он выхватил пистолет из своей кобуры, - остановите атаку! Я не шучу с вами – я больше вас не боюсь! - Напрасно. Раз уж ты вытащил пистолет, то будь готов к тому, что его действительно придётся использовать. Даю тебе последний шанс – сейчас же отправиться в атаку со сводной группой офицеров и, взаимодействуя с артиллерией, занять крайний приморский участок линии обороны врага. Тогда я позволю тебе отделаться лишь только небольшим понижением в звании. Подполковник, кажется, просто не мог поверить своим ушам и не находился с ответом. Он только плотно сжал губы и медленно приближался со своим пистолетом к лорду Шину. Наконец, испанец окончательно оправился, и начал было: - Вы, похоже, не поняли ещё ситуации – мы больше не подчиняемся вашим приказам и требуем… - Не подчиняетесь приказам? Тогда вы для меня бесполезны. Мне стоило бы отдать приказ тебя расстрелять, но лучше ты сам. Застрелись, ничтожество! Я подумала, что это – уже слишком. Он перегнул палку, хватил через край. Моя рука рефлекторно потянулась к клинку – успеть преградить путь его врагу, резануть по кисти. Получится или нет? Загородить! Спасти! И теперь? Я сама не ожидала, что у меня возникнет такой внутренний вопрос. Да, и теперь! Но тут… Подполковник тихо, молча, но решительным и даже плавным движением поднял пистолет. Взгляд его, казалось, расщепился пополам – в нём одновременно было и спокойное удовлетворение и бешеный страх. Пистолет у виска. Выстрел! Падение. Ещё до того, как тело рухнуло навзничь, двое других тоже попытались достать пистолеты. Он взглянул на них быстро и молча – и они внезапно развернулись, а после пробили друг другу пулями грудь. - Уберите тела. Потом – на позиции. Все молчали, пораженные произошедшим. Но Он, вероятно, понял это как попытку продолжить бунт – и… засмеялся. Громким, ледяным хохотом – и даже в нём, в этом смехе, слышалась сила и превосходство. Один из стоявших от страха и продиктованного им подобострастия попытался было присоединиться к веселью – впрочем, выдавив из себя только несколько робких и жалких звуков. И тогда смех окончился. Ему на смену пришла уже настоящая ярость. Лорд Хюга даже чуть заметно затрясся, глаза его стали уже совершенно алыми – наверное, так сильно налились кровью. Он выхватил свою шпагу, используя её как эдакий указующий перст: - Ничтожества! Бесполезные глупцы! Решили шантажировать меня!? Вздумали меня пугать!? Я могу сделать с вами более страшные вещи, чем вы сами в силах вообразить! ТЫ!!! Да, ты и ты!!! НА КОЛЕНИ!!! Они рухнули, как подкошенные. Так быстро не подчиняет даже страх. Это было нечто иное. Такое, что мгновенно сметает всякое сопротивление самых бывалых людей. - Встать! Возглавите атаку сводной группы офицеров. Если в течение часа не возьмёте два приморских ДОТа, то застрелитесь – тоже бесполезны. Ты, с идиотскими выпученными глазами и дурацким хихиканьем – свари и принеси мне кофе! Ты – начисти сапоги: этот предатель запачкал их кровью. А остальные – убирайтесь! Они ушли – быстро, не оглядываясь, лорд Хюга повернулся ко мне. А я… я не знала, чего ждать. Совсем. Тела ещё унести не успели. Я переводила взгляд – то на них, то на него. А лорд Хюга молчал – он был будто не здесь. Наконец, он словно бы снова смог увидеть меня – и в самом деле взгляд его был уже несколько другим: - Жанна, через пятнадцать минут оповести командиров взводов найтмеров, что я жду их здесь. А сама приведи всех пилотов «группы Ашура» – у них нет больше командира. Он не отсылал меня вон, не давал никаких указаний, что делать эти пятнадцать минут – я сама, просто и глупо кивнув, а не отдав честь, как положено, ушла оттуда и... не очень помню и понимаю, где была в это время. Когда мы с пилотами собрались, в соответствии с полученным приказом, трупы пропали, сапоги милорда блестели, но я очень четко – слишком четко видела несколько красных капелек на белом мундире: на рукаве и чуть выше от груди к плечу. Смотрела на них с таким тщанием, что они, казалось, росли и расплывались у меня на глазах. Безотрывно. Что хотела разглядеть? Стереть их взглядом? Тем временем, Он наметил участок атаки – пехоте удалось подавить три ДОТа, ещё раз разъяснил порядок действий. Прикрепил пилотов «группы Ашура» – в смысле твоей группы, к другим офицерам. И тут кто-то спросил: - Милорд, а что нам делать, если мы прорвёмся, но пехота не сможет пробиться за нами и закрепиться? Что если пехота не пойдёт? - Она пойдёт – я не предусмотрел иных вариантов, - это было произнесено с усмешкой. - Но оставшиеся ДОТы… - Будут проштурмованы и уничтожены. Впрочем…, - тут он поднял палец, как это иногда делают люди, которых осенила новая мысль, чуть поводил им, а потом опустил, указав на Фрэнка Уолли – так, кажется, звали крепыша из твоей группы, и сказал, - Ты станешь героем! - Я? - Да. Твоей задачей будет прорваться на найтмере, снаряженном как своеобразный брандер и готовом к самоподрыву, к вражескому ДОТу. Там я приказываю взорвать найтмер и уничтожить его. Остальные – идут широким фронтом, чтобы противнику издалека невозможно было идентифицировать нужную машину, затем прикрывают её защитным ромбом, а после прорыва вновь расходятся веером. Готовность – восемь минут. Всё было именно так – просто и буднично. Он отправил человека на смерть — и при этом не убеждал, не подавлял, не пытался создать у него чувство надежды, пускай даже ложное. Оно, конечно, тоже по своему страшно, однако объяснимо. Но нет! Он просто приказал человеку стать героем! И тот с этим распоряжением не спорил, не усомнился в его необходимости – только лицо у этого твоего Фрэнка стало вдруг сосредоточенным и чуть задумчивым, но без напряжения. Он не возражал, ни о чём не просил, а просто повернулся и пошёл подготавливать к новой, последней задаче свой найтмер. Герой через десять с небольшим или двадцать минут. Смертник. Остальные не знали истины, но для меня она была очевидна, как на ладони лежала – это не его выбор и воля. Это воля лорда Хюги. Как? Не знаю. Но это факт. И тогда мне стало так жутко, как бывает маленьким детям. Причём даже в большей степени не от самого убийственного приказа, или даже осознания того, что несчастный Уолли — уже практически живой труп. Другое… От того, что Он не сомневался — этот и вообще любой его приказ будет выполнен. Я не из тех, кто считает свободу высшей ценностью, самым главным, что только есть в жизни и в мире. Я знаю, что такое субординация, понимаю — должны быть те, кто подчиняется. Не спорю с тем, что этим молча повинующимся часто должна быть и я сама. И уж точно я никогда не отказывала Ему в праве отдавать приказы! Да! Уж кому, как не Ему? Но это... это больше, чем просто власть. Такой не было ни у императоров, ни у королей, ни у фараонов - подобное может только Бог. А человек не способен им быть, человеку слишком трудно быть богом. Тогда я была чересчур напугана, но сейчас задумываюсь и вижу - как же Он должен быть одинок! Каким страшно оторванным ото всех лорд Хюга должен себя ощущать наедине с таким могуществом! Ты говоришь, что он изменился, а я скажу: до чего сильным ему следовало быть, чтобы не ломаться так долго! - Может и так. Но сейчас... - Не нужно рассказывать мне про сейчас! Я участвовала в той атаке! В центре нашего ромба ехал смертник - молчаливый, спокойный, будто уже в могильной немоте, а все остальные думали, задавались вопросом в ответ на эту тишину: «А мог ли я сейчас оказаться на его месте?». И все понимали - да. Ему бы это ничего не стоило. Один миг - и ты больше не человек, а простая функция, инструмент, вроде какого-нибудь молотка - здесь, например, таран, живая бомба. И ведь знаешь, что главное - не думаю, чтобы у всех, или даже у многих из числа рыцарей святого Михаила хватило бы смелости на искреннее самопожертвование, но такие были! В конце-концов я сама... Я была готова отдать жизнь за Шина Хюгу! Но только не так... Это... Ты ведь тоже мог бы исполнить его приказ - там, на кораблях? Навести ракету. Ты ведь так сказал. Но он не оставил тебе возможности сделать выбор - даже и в его пользу. Это он убил его своим приказом - прямо в тот же момент. До взрыва было несколько человек, которые пытались подбодрить, прощались - ответа не дождался никто. А мы ехали на полной скорости в огне, маневрировали, давя обезумевших его же приказом испанцев, а я думала, что так какой-нибудь художник-авангардист мог бы изобразить всадников Апокалипсиса. Несущие смерть - и сами как полумертвые... После взрыва я поняла, что никогда не смогу уже как раньше... Внезапно прозвучал сигнал тревоги. Оба они встрепенулись, будто застигнутые сигнализацией грабители. Эшли понял - пора, времени уже не осталось. - Время подошло. Ты...? Она плотно сжала губы, провела рукой по волосам, а потом не сказала - вскрикнула: - Не предам! Все равно! Его! НЕ ПРЕДАМ!!! Эшли видел, что она на грани, на краю, на острие - но вот куда склонится чаша весов, куда будет сделан шаг... Время! Но, кажется, он нашёл верные слова: - Мне нужно уходить. А ты... Скоро не я, а жизнь, Судьба снова спросит тебя - сможешь ли ты не предать Его, а спасти? Они скоро встретятся, я это вижу. И если Хозяин его убьёт, то назад пути ему уже не будет. Она, кажется, хотела спросить, но не стала - хороший знак. - Да. Я говорю о его брате. Об Акито. И, не дожидаясь ответа, теперь уже быстрым шагом Эшли Ашура вышел из комнаты...