Изгнанник Акито

Сначала был свет. Странный – очень яркий и в то же самое время слишком мягкий для того места, где она была. Была? С памятью Лени случилось что-то – она вроде бы помнила всё, что с ней произошло, но как-то бессвязно, разорванно. Она падала? Да, наверное… Сейчас она лежит на спине. Лени не ощущала дыма, не слышала шума. Свет. Только свет. Она решилась, открыла глаза и увидела… Место. Его нельзя было назвать комнатой – во всяком случае, Лени не могли рассмотреть ни потолка, ни стен, но и на открытое пространство оно тоже походило мало – ни горизонта, ни каких-нибудь объектов на местности. Здесь имелся пол – из материала, больше всего напоминавшего чёрный, гладко отполированный мрамор. Бескрайний, без единого шва. А над мрамором был… туман. Лени не сумела подобрать более точного имени для этой белой дымки, которая светилась, кажется, сама собой, а не отражённым светом. Не было ламп, свечей, луны или солнца. Маленькие клочки и сгущения тумана испускали совсем немного света, но совокупная его масса делала сияние достаточно ясным. Ничего подобного Лени Малькольм никогда прежде не видела. Однако, удивляясь сама себе, страха она не испытывала. Такое необыкновенное место… Она определённо здесь не случайно, неспроста. Её кто-то сюда перенёс. И, если вспомнить что было прежде, то этот некто Лени спас. Но где…? Она осмотрелась. Без ориентиров очень сложно было объективно воспринимать расстояния: то, что казалось близким, реально могло находиться далеко. На мгновение Лени всё же испугалась – такое зрение было чем-то сродни слепоте, а то и хуже: видеть всё, но ничего не видеть. Она попробовала задействовать другие органы чувств – втянула воздух носом, прислушалась, попыталась ощутить печально знакомую дрожь земли от артиллерийских разрывов. Ничего. Почти. Только казалось, что в воздухе, не столько слышная уху, сколько ощущаемая как вибрация кожей, зависла очень тихая и невероятно чистая одинокая нота. Понять, какая именно Лени, впрочем, не могла. И что? Лежать? …Стоять? …Идти? …Позвать? Кого? Тёмную точку она заметила как-то сразу, вдруг, будто та резко пересекла некую границу человеческой восприимчивости. А может, так оно и было? Точка была маленькой – или далёкой? Но отчётливой. И… манящей и пугающей одновременно. Что это? Отчего появилась? Это предмет? Человек? Это… нечто. Но оно двигалось – причём, кажется, к ней. И Лени пошла навстречу. Почему? Она не знала. Это не было решением разума — по крайней мере того, который обычно работает у людей. Нечто гораздо более древнее и фундаментальное – почти как притяжение молекул: в этой странной обстановке вокруг Лени и ощущала себя подобием элементарной частицы в море чего-то первозданного. Океане пустоты, но пустоты пронизанной энергией. Образ вдруг стал настолько четким, что Лени почти поверила в него, а ещё – необычайно обрадовалась своей догадке, едва не захлопав в ладоши. Прилив эмоций прошёл – а темная точка осталась. То, что она приближается, теперь уже не оставляло сомнений. Да… Ближе, ещё, ещё… Это точно фигура. Расстояния и перспектива стали яснее – в изрядных же объёмов место она попала! Сколько метров до неизвестной персоны оставалось пройти, Лени Малькольм сказать не могла, но, кажется, ещё немало. И вдруг – словно бы и немного. Причём… Будто это не фигура приблизилась или отдалилась, а окружающее искривилось, сменило масштаб – и вот… Ещё, ещё, ближе. Человек. Да, человек. Человек? Здесь, на ровной и голой поверхности, было в фигуре нечто схематичное, почти условное, шахматное. А, впрочем, может и сама Лени сейчас так же смотрится со стороны? Вдруг… Девушка! Определённо. Она… выглядела необычно. Хм. Не более необычно, конечно, чем всё это место, но… Её необыкновенность словно просачивалась, пробивалась через маску нормального. Одежда девушки была вроде бы обыкновенной – блузка, юбочка, какие-то забавные башмачки, но Лени виделось, что она вся испускает тот же чуть заметный мягкий свет, как и окружающий её, с позволения сказать, воздух. Черты лица опять-таки обычные: чуть-чуть пухловатые щечки, чёлка, аккуратные губы, но всё какое-то очень уж… ровное. Серебристые и тоже, кажется, поблескивающие собственным сиянием волосы лежат одинаково по обеим сторонам лба, на белой коже нет ни родинок, ни пигментных пятен, ни, боже упаси, прыщей. Похоже, даже тени на неё не падают. Строгая симметрия – во всём, вплоть до походки. Не как у машины – плавная, но… Лени знала, что сейчас незнакомка заговорит, ждала этого – и та в самом деле произнесла: - Задай вопрос, который вертится у тебя на уме, сейчас: лучше сделать это сразу, чтобы потом не тратить на него времени. Ты скоро поймешь — то, что кажется тебе наиболее существенным, глубоко второстепенно. Голос – как у диктора, или учительницы, но без строгости, мягче. Он был ровным и четким сам по себе, а не из-за того, что человек делает его таким нарочито, специально. Лени смутилась – но сразу же спросила: - Где я? И кто ты? - Где – не совсем верный вопрос. Скорее, в каких условиях, при каких константах. А я… Я могла бы представиться богиней – это было бы проще, но не корректно. Для тебя, пожалуй, будет понятнее, если я скажу так: мир живет по совокупности и взаимной обусловленности определённых законов. Я – их овеществление, олицетворение логически выверенной связи всего со всем, порядка бытия. Звучит это громко. В действительности же я решаю уравнения. Или, ещё точнее: я – и тот, кто решает, и само решение. - Я не… - Не до конца поняла – это было ожидаемо. Ничего. Этот факт не принципиален для нашего взаимодействия. У Лени внутри будто надулся воздушный шар. То ли условия места были такими, что эмоции не получали своего завершения в мыслях, то ли она сама находилась в таком состоянии, но в ней так и не сформировалось что-то определённое: страх ли, трепет, восхищение. И, тем не менее, нечто большое, огромное, сильное распирало её. Голос Лени чуть дрожал, а мысли казались поблескивающими чешуей и вёрткими маленькими рыбками, которые то показывали ей серебристый бок, то уходили на глубину. Однако изредка некоторые появлялись целиком – и тогда ясность их была сверкающая: - Взаимодействия? Значит, я должна что-то сделать? Зачем я здесь? - Сейчас объясню. Знакома ли ты с теми законами, которые вы обычно именуете формальной логикой? - …Нет. Лени сказала это почти сгорая от стыда. Ей почудилось, что лицо её собеседницы приняло чуть более строгое выражение. - Хорошо. Попробуем иначе. Вообрази себе такую задачу: что будет, если всесокрушающее ядро ударит в несокрушимый столб? Лени задумалась. Она с напряжением рассуждала, искала подвох, пыталась представить это зрительно: ядро, столб, который походил у неё на телеграфный, только гигантский, удар… Но безрезультатно – ответа она не видела. Не видела ничего. Ничего… - Ничего. На лице её собеседницы внезапно появилась улыбка: - Гениальный ответ. Ты и не представляешь, насколько. Действительно – если произойдёт то, что описано в условии, не останется ничего. Видишь ли, логика не допускает парадоксов, а законы мироздания — нарушений. Единожды нарушенные, они перестают быть законами, доказательство рассыпается, в решении уравнения обнаруживается дырка. И даже хуже. Столкновение несокрушимого столба и всесокрушающего ядра – событие невозможное, но, если оно всё-таки происходит, то и все предыдущие условия, предопределившие его, оказываются скомпрометированы ошибкой. Лени смотрела молча, силясь понять, а потом очень тихо и робко, скорее сама у себя спросила: - А я…? - А ты здесь по той причине, что сейчас очень велик риск именно такого события, которого я не желаю допустить. И, полагаю, ты тоже. В битве за базу Виго сойдутся двое – Шин Хюга и Акито Хюга. И их… - Акито!? Я здесь чтобы помочь Акито!? - Всё довольно просто. Ты, вероятно, уже знаешь, что Шин Хюга – обладатель особенной психической силы – гиасса. К слову, как и ты сама. И его гиасс – способность повелевать. Некогда он отдал своему младшему брату приказ, которого человек не может ослушаться – а Акито ослушался. - Почему? – спросила Лени вдруг. - Почему? Уникальное стечение обстоятельств, но главное – уже тогда жажда жизни была очень уж сильна в этом маленьком мальчишке. А теперь… Все прошедшие годы он жил во имя самой жизни. Пестовал своё упорство. Возводил его в ранг самого важного, собственного кредо – жить вопреки всему. Когда же он ещё и полюбил… - Акито полюбил! Кого? Скажи, кого он полюбил!!? - Тебе известен ответ на этот совершенно несвоевременный вопрос, - собеседница вновь улыбнулась, но довольно сухо. И это было правдой – конечно же, Лени знала, но всегдашний спутник действительно сильного чувства – страх, последнее сомнение. Ей хотелось услышать окончательные слова из этих, обладающих удивительной силой и могуществом странных уст. И пусть собеседница прямо не сказала этого, но теперь уже всё было ясно – совершенно, совсем, кристально и искристо. Будто теплая волна пробежала по телу у Лени, заставив что-то внутри дрогнуть – то было счастье, разливающееся бальзамом по каждой малейшей вене и жилке. Ненадолго она даже слышать и видеть стала чуть хуже – всё её существо собралось и сконцентрировалось на внутреннем переживании. Однако же, разговор продолжался. - Итак, когда он полюбил, эта жажда жизни умножилась в нём ещё более – может быть, до максимума, на который вообще способен человек. И в то же самое время его брат, увидев Акито через много лет, вспомнил обо всём и с новой силой пожелал его уничтожить. Эта ненависть и стремление тоже растут и крепнут в Шине Хюге с каждым часом. Сейчас он вкладывает в убийство Акито много больше, чем раньше – для него это вопрос самоощущения. Осознания пределов – или беспредельности своей силы. Вопрос того, что в итоге его ждёт – победа или поражение. И он тоже готов здесь пойти на всё. Воля к жизни и воля к смерти – они сойдутся друг с другом в бою. И, если схватка эта продлиться чуть дольше, то речь уже будет идти не о победе или гибели одного из них, а о том, чтобы остановить битву – любой ценой и способом. Всесокрушающая смерть и несокрушаемая жизнь – я не смею допустить, чтобы бой перерос в такое столкновение. В крайнем случае, мне, вероятно, придётся действовать непосредственно – но это немногим лучше. Прямое моё вмешательство – это тоже нарушение нормального порядка: не настолько фатальное, но существенное. Ты – шанс избежать этого. - Но что я могу сделать? - Что угодно. Сейчас, когда наш диалог окончится, ты ляжешь на землю – и очнёшься там, где была. После этого в твоём распоряжении будет не более получаса до того момента, как они встретятся на поле битвы. Останови их! Отвлеки их! Убей одного из них! Для меня приемлем любой исход подобного рода. Но, зная твои привязанности, я скажу так, чтобы больше тебя мотивировать – спаси Акито Хюгу! Ты и только ты можешь это сделать. - Спасу! Я спасу Акито! - Время. Ложись. Лени подчинилась, но продолжала шептать губами, как молитву, отбивать ударами сердца: «Акито! Я спасу Акито!». - Закрой глаза! Ну же! Закрой! Лени закрыла, свет стремительно усилил свою яркость, в глазах и даже под веками, поскакали яркие пятна. Акито! Я спасу Акито! - Закрой глаза! Не дыши! Свет почти вовсе пропал, потом под ней словно бы изменилась конфигурация пола, но главные перемены происходили внутри – в самом теле Лени: нечто странное, болезненное, напоминающее ощущение затёкшей руки, которую только-только начал разминать. Внезапно воздух будто вышел из неё, сменившись наждаком. Лени закашлялась – и не могла вдохнуть, чудовищно заболела голова. Повсюду послышался странный шум. Акито! Я спасу Акито! - Ну же, ну! Дыши! Давай, давай! Герр майор, я видел, она дышит! Она даже кашлянула! – молодой, взволнованный голос. Превосходно! Значит, успели! Ну же! Откройте глаза, фройляйн Малькольм! Голос… знакомый… да ведь это же Хюммель! Как же мерзко она себя чувствует! И… всё же… Она откашлялась ещё раз, вдохнула судорожно, а потом открыла глаза. Над ней склонился солдат – совсем ещё юнец с чуть пробивающимися усиками и румянцем на щеках – похоже, от смущения. - Я… сделал вам массаж сердца, - произнёс он робко. Лени хотела было встать, осмотреться, но боль во всём теле и нечто большее, чем то, что можно бы было назвать просто словом усталость, заставили её отказаться от этой попытки. Начало неприятно покалывать в левом глазу, и вообще ей с трудом удавалось фокусировать взгляд, но всё же она чуть-чуть приподнялась на локтях и увидела, что лежит прямо на земле метрах в двадцати от маяка и, соответственно, в шестидесяти или семидесяти от Командного пункта базы. Левее кто-то колдовал над доктором Софией. Стонет! Значит, жива. Чуть дальше двое накрывали брезентом тело связистки с кудряшками. На её свежем личике застыло выражение такого ужаса, что Лени не смогла больше смотреть. Она повернула голову излишне резко для её нынешнего состояния – та отозвалась болью. Лени Малькольм с трудом удержалась от того, чтобы опрокинуться назад. - Не нужно сейчас излишне резких движений. Лежите! Хюммель, который что-то объяснял двум бойцам в противогазах, теперь развернулся к ней лицом. Она попыталась было спросить его о выживших, но не без труда смогла выговорить только слово «Сколько?» – горло всё ещё очень болело. Хюммель приблизился, наклонился с улыбкой: - Лежите. Я сейчас сам всё расскажу. Что мы начали контратаку, вы помните? Лени слабо кивнула. - Ну вот. После того, как штурмовая группа сумела овладеть диспетчерской, мы отрезали их передовые силы, и, одновременно удерживая испанцев с фронта огнём пулемётов и орудия, которое смогли втащить на второй этаж, стали давить на них справа, прижимая к обрыву. Я дал приказ подтянуть миномёты, и мы заставили их всё же пойти на прорыв! Перебили почти всех! Так что бой мы вчистую выиграли! Понимаю, это не оправдание. Как и то, что я не знал, что эти мерзавцы станут закидывать вас дымовухами. Мы обязаны были успеть раньше! Напрямую пробиваться к КП. Но мы сразу поняли, что дело плохо, когда нам не ответили не только по радио – там могут быть любые неполадки, но и на крик прямо у дверей. Спасибо Ашуре – он ювелирно проделал снарядами брешь в стене там, где уже попытались пробиться их взрывники. Тут стал выходить дым. Мы с десятком бойцов надели противогазы и начали вытаскивать людей... Мы добрались до вас через пять минут после того, как они пустили дым. В последний момент. Ещё две или три минуты – и спасать было бы некого. Дыхание у Лени чуть смягчилось. Сдерживая ещё возникающие позывы к кашлю, она смогла тихим и каким-то не своим голосом спросить: - Значит, это был не отравляющий газ? Просто дым? - Отравляющий газ? Нет. Даже этот ублюдок генерал Шин не настолько безумен! Если бы в Берлине узнали, Испания превратилась бы в один громадный погост. Но вам могло хватить и просто дыма. Собственно, некоторым… Она посмотрела на Оскара. Волосы выбились ему на лоб из-под фуражки, левая рука была перебинтована. Голос звучал печально и чуть подрагивал на конце некоторых слов – раньше такого за ним не водилось. Что-то случилось. Нечто явно произошло. А может быть…!? Глаза у Лени расширились, в горле и лёгких опять заскребли наждаком, чьи-то злые руки словно схватили за глотку. Акито!? Непослушными губами Лени, громко, чтобы всё равно понял, произнесла: - Он мёртв, да!? Его убили!!? - Да, - Оскар Хюммель произнёс это со вздохом. У Лени внутри начала рваться какая-то последняя золотая ниточка, привязывающая её к жизни. Она чуть не упала в обморок сразу, и только желание узнать, Как случилось это, оставило её в сознании, - Мы сейчас нашли труп Сайямы вместе с остальными телами матросов, ставших нашим последним заслоном. Я так никогда и не узнал его по-настоящему, а теперь мы все, вся оборона, ему обязаны. Он ведь был одним из тех, кто возглавил удар. Пуля в затылок. Навылет. Шансов не было. Оскар снова вздохнул, а Лени… Она испытывала страшную, преступную, но такую сильную радость. Не он! Не о нём! - Рё… Я знаю… о нём. А Акито? Где он сейчас? Что… с Акито? Она уже не могла не спрашивать, не интересоваться – вся душа её висела на кончике этого вопроса, как на крючке. Воли, чтобы изображать натянутую, как узкий мундир, стойкость не осталось. Она должна узнать его судьбу – или последние силы оставят её. - Он большой молодец. Это ведь Акито руководил группой, штурмовавшей диспетчерскую. Сам вызвался – а я одобрил. Он расставил снайперов и… - Где…? - Он сейчас должен держать там оборону. Скорее всего, руководит огнём со второго этажа. Я… - он запнулся. Лени смогла снова поднять глаза – и увидела Оскара Хюммеля смущённым. Впервые, - Я думаю, что такого бойца так просто не убить, фройляйн Малькольм. Не бойтесь за него. Он бы этого не хотел. - Я знаю. Он держит оборону…? - Да. Они всё ещё атакуют – и снова по всему фронту. Большинство участков мы пытаемся удерживать ограниченными силами – там сейчас руководит Клаус, а здесь пытаемся создать хоть минимальный, но резерв – другого экипажа потопленного эсминца в качестве последнего заслона у нас не предвидится, — Хюммель умолк, потом заговорил вновь отрывисто и с напором, - Если говорить откровенно, то даже я недооценивал их силы. Ещё пару часов, одну или две атаки, мы сумеем выдержать, а после… Потом от зданий базы останутся только кирпичные обломки с бетонной крошкой вперемешку. Они выведут все орудия на прямую наводку, будут вычищать нас из развалин фугасами, а затем прижмут к морю. Последняя наша надежда – если на рассвете появится авиация и хорошенько проутюжит их, но, по правде, куда больше шансов, что это они перестанут трусить и поднимут самолёты, благо наши зенитные средства у них теперь на дистанции прямого обстрела даже пехотным оружием, не говоря о тяжёлом. А потому… да, я вернусь опять к нашему разговору. Лени, вам нужно уходить! Не спорьте! Это чудо, что мы вытащили вас живой. В знаки я не верю, но, право слово, кажется, кто-то даёт нам второй шанс. Дело идёт к поражению – и если вы останетесь, то все, кто бился и погибал здесь, делали это зря! Напрасно! Рё погиб зря! Если кто-то, обладающий нашей информацией, не уйдёт, то прежний мир очень скоро кончится. Я дал команду трём бойцам доставить вас в док, как только вы сможете хоть немного самостоятельно передвигаться: там ещё осталось несколько катеров, а врагу сейчас будет не до контроля над морем, они ведь наверняка знают, что эвакуировать основную массу солдат уже не на чем. Плывите на север! Найдите способ взять верх над Шмайерсом! Теперь вы согласны? А Лени молчала. Она стремительно и полно вспоминала всё. Акито. Он жив. Но скоро может встретиться со своим братом. И тогда – беда. Остановить. Спасти! Спасти Акито! Спасти… мир? А не было ли всё это бредом? Следствием интоксикации, нарушения работы мозга, оставшегося без необходимого кислорода? Не привиделось ли ей всё: безразмерный зал, светящийся туман, удивительная женщина и её предостережение? Ведь так логично предположить, что это – бред, наложение внутренних страхов Лени на действие дыма. Что такого просто не может быть. Но задача про ядро и столб, вещи, которых сама Лени никогда не знала... А что, если всё же правда? Не бред? Она ведь недавно убедилась — даже то, что всю жизнь казалось ей невозможным, немыслимым, следствием страшной трагедии и ужаса, свалившихся на ум маленькой девочки, может быть истиной. И у неё действительно есть что-то необычное, какая-то сила. Иначе как объяснить, что её взгляд заставил перегнуться пополам от боли Шина Хюгу во время их встречи на переговорах? Девушка в видении сейчас говорила о силе гиасса, силе подчинения в случае брата Акито, возможности повелевать – но ведь испанцы, штурмующие базу Виго, на самом деле ведут себя так, как не сумели бы никакие другие солдаты в мире. С ними действительно что-то не так! Сила и воля к смерти против силы и воли к жизни… Она не может рисковать Им! Может быть это – бред, но… Ведь, если все – реальность, то она – его главная надежда! Да и что Лени может потерять? Самая большая ставка из всех возможных – жизнь, уже ею проиграна. Как и всеми, кто обороняет крепость, тут Оскар прав. Лени могла бы выжить только воспользовавшись его предложением – бежав на катере. Но она не оставит Акто ни за что на свете. А раз так, то должна его найти. И это – последняя возможность не только для её любимого, но и для базы Виго: если Шин Хюга проиграет бой, если он умрёт, то атака остановится. Она знала наверняка, твёрдо, как если бы кто-нибудь прямо сказал и доказал ей это. Встать. Нужно встать и идти. Лени напрягла мускулы. Как же больно! Нужно выждать. Восстановиться ещё чуть-чуть – а потом ей придётся бежать. Она стала специально пытаться разминать пальцы. В голове было мутно, но, когда Лени решилась, то у неё возникло странное ощущение, будто кто-то невидимый, не осязаемый погладил её лоб (вот странно – не осязаемый то!). Одновременно снова заболел левый глаз. - Лени! Лени очнитесь! Вы меня слышите? Вы слышали то ,что я сейчас говорил? Всё это время она смотрела не видя на Хюммеля. Он осторожно держал её рукой за затылок, поддерживая и глядя прямо в глаза. Лени закрыла их — тем более, что резь продолжалась. - Нет. Но теперь… Я… слышу. - Прекрасно. Вы сейчас, кажется, едва не потеряли сознание. Я говорил…, - Хюммель затих. Она не видела его лица, но чувствовала – сейчас на нём отразилась мучительная борьба, очень тяжёлый выбор, - Не важно. Я… дал команду нескольким бойцам о вас позаботиться. Мне нужно возвращаться к своим обязанностям, а вы главное лежите, не вставайте. Хорошо? - Да. - Они… если потребуется, отнесут вас на носилках… в более подходящее место. Мы… создаём импровизированный госпиталь взамен уничтоженного – в доке. Так будет лучше. В смысле там. Я… Удачи вам! Она слышала, как майор поднимается, как удаляются шаги. Он ей солгал – но Лени была не в обиде. То, что у него нет такого человека, которого майор любил бы по-настоящему, не делает его плохим. Оскар Хюммель – настоящий офицер. Такой, каким она, Лени Малькольм, никогда не сумеет быть. Для него главное – это победить. Выполнить задачу. Главное, чтобы жертва его солдат не была напрасной. В том числе и одного из многих бойцов – хорошего, да, но одного из многих – обер-лейтенанта Акито Хюги. И для этого Лени должна уйти. Своей волей и решением, или нет. Может, наоборот, это её надо винить за то, что она не может, не сумела бы, наверное, даже физически сделать этого? Да и сейчас – ведь Лени тоже солгала Хюммелю. Она не станет лежать. Нет. Она подождёт ещё совсем немного, накопит ещё сил: уже сейчас куда лучше слушаются её пальцы, запястья, вся кисть, дыхание стало почти ровным. А потом – вперёд! Бегом! Пусть всё поле боя обойти – она пройдёт сквозь строй сражающихся, сквозь пули, сквозь огонь – сквозь дым Лени уже прошла, но найдёт и спасёт его! Акито…