Во имя твоё. Часть 1: Бог-отец

Никто не пришёл. Ни через день, ни через два, ни даже через неделю Арсений не просто к нему так и не прикоснулся, а вовсе тему не поднимал, словно той изначально не нашлось места между ними. Да между ними вообще ничему не находилось места — после того большого разговора его практически перестали замечать. Начавшийся учебный год подкинул мужчине причину раз в пару суток, если они вдруг пересекались на кухне, спрашивать, всё ли в порядке в школе у игрушки, но обычно хватало кивка — с расспросами к парню больше не лезли. Любой нормальный человек бы пищал от счастья — лишь по доброте душевной без просьб и заискиваний ему дали дом, немалые средства и оставили в покое, ничего не просили взамен, но Антон давно уже не верил в такую доброту. В его мире за всё нужно было платить — как в любом супермаркете: чем больше берёшь, тем выше потом будет цена. Потому деньги, которые он тратил, продукты, которые потреблял, и временное затишье, которым почти не наслаждался, воспринимались не как подарок, а как сыр в мышеловке, что вот-вот захлопнется. Всю неделю, потраченную на врачей, юноша убеждал себя, что новый хозяин брезговал трогать потенциально «грязное», нездоровое тело, но, когда пришёл в гостиную с бумагами, подтверждавшими, что он чист, а изменений всё равно никаких не произошло, начал нервничать более ощутимо. Вина за собственную бесполезность начала давить на психику. Пользоваться чем-то просто так, потому что давали, Антон уже давно не умел. Это ведь было его работой. Образ жизни, граничивший с нахлебничеством, казался неестественным, неправильным. Раньше всё было проще: молодой человек хотел прокормить четыре рта — значит, шёл и делал то, что умел. А теперь? Как ему стоило вести себя теперь? Чуть больше, чем через месяц, первого октября ему надоело себя истязать. Позиция «сиди на попе ровно и не дёргайся» перестала казаться действенной, и парень, тем вечером наконец оставшийся с Арсением наедине, решил попробовать взять ситуацию в свои руки. Вдруг у мужчины была настойчивая позиция, что игрушка сама должна к нему прийти? Вдруг это было не затишье, а разновидность фетиша? Мало ли, какие мысли роились в голове брюнета. — Это то, что ты умеешь, — повторял Антон, стоя в ванной перед зеркалом и критически осматривая свой самый любимый и дорогой нежно-голубой комплект из стрингов и чулок, выгодно смотревшийся на бледной коже. — Это то, в чём тебе не могут отказать. То, что нужно любому. Ты неотразим и легко пробьёшь выстроенную стену. Всё будет хорошо. Обязательно будет хорошо. Для подростка это уже стало делом принципа — Антон ведь не вафельница, чтобы отвалить за него немалую сумму, а потом забросить в дальний угол, так и не воспользовавшись. Владелец расположился на кожаном тёмном диване в гостиной с ноутбуком на бёдрах и, видимо, работал последние часа три, не отрываясь от экрана и только беспрестанно куря. К моменту, когда он вошёл, комната была полна густого дыма — появление получилось бы эффектным, если бы на тактичный стук о дверной косяк среагировали. На деле же второй и бровью не повёл, как делал очень часто вместо реплик и оценочных реакций. — Мне вдруг стало так скучно, — сладко растягивая гласные, начал юноша, проходя внутрь без разрешения и опускаясь на колени у чужих ног. — Может, Вам тоже хочется развлечься? — тонкие пальцы ненавязчиво пробежались от обтянутых мягкой тканью икр до середины бедра. Хоть и без костюма, в домашней одежде, мужчина всё равно выглядел строго, официально и чуть угрожающе. Флирт ощущался, как игра со спичками в луже бензина. — Уйди, я не в настроении, — бросили ему. «Серьёзно? Ты на меня даже не посмотришь? Если прерваться на пять минут, твоя наркоимперия не развалится, обещаю». Он подавил внутри зародыш возмущения и улыбнулся, хотя прекрасно видел, что на него не обращали внимания: — Ну, настроение всегда можно создать… Осмелевшая или, лучше сказать, обнаглевшая рука Антона захлопнула крышку ноутбука. Происходящее нещадно било по самооценке, и он хотел уже любыми способами получить желаемое. А хотелось ему не столько секса, сколько возвращения в привычное, интуитивно понятное русло. Пусть его ударят за такие вольности, пусть накричат — только б выдали хоть одну эмоцию и перестали делать вид, что содержали просто так. — Слышишь плохо, что ли? Тебя попросили покинуть помещение. На него перевели взгляд — уставший, раздражённый, которому до злобы было ближе, чем до страсти. Ну, хоть так. — Зря, — подмигнул он, — я ведь могу помочь сделать вечер интереснее… Всё та же рука переложила устройство на журнальный столик, не встретив наконец-то сопротивления, и уже почти коснулась верёвки на спортивных штанах, когда запястье перехватили в полёте, с силой сжав до синяка. Равнодушные голубые глаза вперились ему прямо в мозг, минуя зрительный нерв: — Ты серьёзно полагаешь, что тупой школьник в кружевном белье — это то, что мне нужно? Парень подавился выдохом и разом потерял половину своей уверенности. И не такие грубости доводилось слышать, но все они были частью игры, а сейчас ему будто просто говорили правду прямым текстом. Непонимание, возмущение, вина смешались на языке. Вместо того, чтобы промолчать и действительно уйти, он позволил себе очередную вольность — вопрос: — Если нет, то зачем Вы меня перекупили? — У Макара до выпускного ты б не дожил. Закопали б твоё тельце в какой-нибудь глуши… — Ой, только не делайте из себя святого! — вскинулся Антон раньше, чем успел остановить мысль, но снова не получил никакой эмоции в ответ, потому продолжил, уже в разы спокойнее. — Вы ведь меня к себе домой притащили, а не отпустили восвояси. «Не то чтобы меня такой вариант устраивал больше…» — так и не слетело с губ. Мужчина вернул ноутбук на место, открыл крышку и, когда уже показалось, что тот не станет опускаться до реакции на его реплики, прозвучало одно единственное слово: — Проваливай. — Считаете, мы договорили? — уязвлённое самолюбие делало его наглым, но не бессмертным. Только вот юноша осознал это позже, чем на него снова посмотрели. В чужих радужках бы наверняка плясали омерзение или насмешка, если б те не были так обезоруживающе пусты. — Ты меня не понял, — словно уже из последних сил сохраняя спокойствие, чуть повысил голос Арсений. — Шмотки собирай и выметайся из квартиры. Если умеешь делать что-то ещё. Кроме как поворачиваться к богатым мужикам задницей, — чеканили ему, растерявшемуся, так твёрдо, будто намеревались звуками отхлестать по щекам и привести в чувство. — Если у тебя есть средства к существованию. И комната там, откуда не гонят, — справедливости ради, тон и правда работал. Парень поднялся на ноги, но остался стоять, буквально заставляя себя не бежать в укрытие. — Или не испытывай меня на прочность. Лучше пойди займись чем-нибудь полезным. Новый хозяин вытащил из-под поясницы кашемировый плед и швырнул ему в руки, как бы требуя прикрыть наготу. Справедливости ради, тот оказался прав. Во всем — прав, но было ведь не обязательно же говорить подобное именно в такой форме? Чем семнадцатилетний мальчик, который лишь хотел отработать полученные деньги так, как умел, заслужил столько отвращения? Да и то — мужчина только звучал грубо, тогда как равнодушие никуда не делось. Антон не вызывал в другом ни страсти, ни настоящей злости, будто, как с рукопожатиями, это было бы низостью для Графа. Жалкий кусок оставшейся самооценки поскребся о сердце. — Что со мной не так? — шепнул он, надеясь, что его успокоят, хотя никто из прежних покупателей такого не делал. — С тобой даже не о чем поговорить. — Не надо со мной разговаривать… — еще тише. — Таких, как я, не для этого берут к себе. — Да трахаться с тобой тоже не о чем. Если б можно было заплакать прямо при авторитетном владельце наркокартеля, юноша бы это сделал. Но такой опции не было: вряд ли человеку, который пожалел для него эмоций, нужны были чужие, а потому, закутавшись в плед, он ушёл в свою комнату и, упав на кровать, свернулся в позу эмбриона. Его не должны были задеть слова постороннего. А тем не менее задели, потому как касались единственного, что парень в себе ценил. Кроме секса, в его жизни не было ничего примечательного, и, как выяснилось, до уровня, на котором очутился, он не дорос. Оказалось, что это не мальчик был так хорош, а прежние партнёры — так плохи. Всего за пятнадцать минут мужчина, чуть ли не первый не вызывавший отвращения — лишь страх — стёр в пыль его самолюбие, оставив только чистый, концентрированный стыд за свои слова, действия, мысли, да и вообще всего себя. Целиком.

***

На следующий день юноша сидел с другом в кафе недалеко от школы, потому что домой идти не хотелось. Почти слово в слово пересказав услышанное вчера, за ночь выученное наизусть после миллиона повторений, он ждал реакции, ковыряя обед, купленный на деньги Арсения, который ненавидел почти так же сильно, как самого Арсения. Нашлась бы гордость — банковская карточка бы уже была показательно оставлена где-нибудь в коридоре, но та канула в небытие вместе с самооценкой, а потому, не имея возможности ни отказаться от дотаций, ни отработать полученное, школьник злился и на себя тоже. — Слушай, ты можешь доходчиво объяснить, в чём проблема? Нас обоих содержат и при этом тебя не трогают, разве не хорошо? Пока что твой новый мужик производит впечатление непривычно адекватного человека. — Было бы хорошо, если б он себя так вёл потому, что человек хороший и занимается спасением детей из грязи… А по факту мне в лицо сказали, что проблема конкретно во мне. — Тебе так хочется ему нравиться? — Дима снял очки и потёр уставшую за день переносицу. Как Антон мог объяснить тому, у кого в жизни другие ценности, что в его деле оставаться красивым и привлекать — буквально единственная задача? То, насколько профессионально оказывались секс-услуги, обычно было не так важно, если парень или девушка радовали глаз. И именно на этом держалась шаткая уверенность в завтрашнем дне — пока ты возбуждал хозяина, ты жил «в шоколаде»: тебя берегли, баловали, может, даже не сильно били. А в условиях, когда эскорт не хотели изначально, ни о какой уверенности речь уже не шла. Граф мог хоть завтра найти кого-то ещё и погнать прочь, потому что в нём не нуждался. Ни гарантий, ни сроков, ни правил игры. Полнейший хаос. Антон отодвинул тарелку с недоеденным супом в сторону и упал лбом на столешницу, зашипев от тупой боли: — Мне хочется нравиться в принципе. Друг всё равно ведь скорее понял бы его кризис самооценки, чем страх от разрушения привычной картины мира. Если б он остался без владельца, плохо было б сразу двоим, если не четверым — зачем было пугать близкого раньше времени? — Тох, — на волосы мягко опустилась чужая рука, — понимаю, что моё слово менее важно, чем его, но всё же не думай, что ты некрасивый, слышишь? — Слышу, — буркнул парень, не поднимая головы. — Но не веришь? — Нет, ты мой друг и просто хочешь успокоить. Хотя за это спасибо. — Пожалуйста, — ладонь потрепала кудри и исчезла, — только я искренен. Если бы мне нравились мальчики, я бы точно в тебя влюбился. Подняв глаза, Антон вопросительно выгнул бровь и уставился на собеседника, а следом рассмеялся, отмахиваясь: — Вот это ты мастер комплиментов, конечно. Надо записать, чтобы не забыть, — второй, видимо, сам не понял, что сказал, и, осознав, поддержал волну смеха. — Да и, прости, конечно, но тебе в принципе никто не нравится: ни девочки, ни мальчики… — Неправда! — Правда, не спорь. Ни разу не видел, чтобы кто-то зацепил тебя так же, как хорошая книга. — А тебя вот зацепил, видимо, этот Арсений, — пожал плечами Дима то ли задумчиво, то ли язвительно. Как бы больно не было вспоминать это имя, следовало признать, что колкость удалась. — Только в другом смысле, противоположном даже. Что вообще значит «трахаться не о чем»? — Господи, ты на десятый круг решил выйти? Где твоё смирение? — Ну, бессмысленная фраза же! Однако, учитывая, что опыта в таких делах у друга не имелось от слова «совсем», вопрос был скорее риторический. Антон выпрямился, покоряясь новой волне негодования, снова и снова накрывавшей его мозг, повторявшей одни и те же услышанные реплики чуть ли не с той же интонацией, что была у мужчины. И, раньше, чем в очередной раз спросил, можно ли его назвать тупым, внезапно вспомнил разговор с Серёжей, который тоже не раз прямо в глаза называл его не очень умным. Мысли кипели, роились, множились, пожирая друг друга, пока не остался только прежний стыд и вопрос — один и на самом деле очень простой, потому что не такой важный на первый взгляд, на формулировку которого у него ушло не меньше месяца: — Братан, а ты не знаешь, кто такая Жанна Д’Арк?

***

Возвращение в квартиру в тот день было мучительным — не хотелось попадаться хозяину на глаза, не хотелось кивать на расспросы о том, как обстояли дела в школе, не хотелось даже просто находиться с тем в одном помещении, но дома Арсения не оказалось. Более того, человек пропал куда-то почти на неделю без предупреждения, хотя отчитываться, конечно, не был обязан — парень успел того мысленно похоронить и помянуть, даже погрустил немного, что толком ничего не знал об этом непонятном существе. Но та робкая грусть моментально исчезла, стоило мужчине вернуться. Тогда был поздний будний вечер, он засиделся у друга в гостях за уроками и, задумавшись о предстоящей контрольной по химии, не заметил в прихожей две лишние пары обуви — мужскую, официальную и дорогую, и женскую, потрёпанную и маленькую. А потому чуть не поседел от страха, когда, проходя мимо обычно запертой хозяйской спальни, вдруг услышал гром чужого крика: — …я, что ли, должен работу за тебя делать, скажи мне? Кать, это ведь кровь всего лишь! Она, как и вино, кофе, зелёнка и прочая хрень, легко отстирывается отбеливателем. Или я неправ? Спрятавшись за дверным косяком, Антон осторожно выглянул из своего убежища, чтобы понять, к кому обращался говоривший: это была низенькая девчушка лет пятнадцати — видимо, горничная, с которой он всё никак не мог пересечься, потому что работала та без конкретного графика, словно подстраиваясь под них так, чтобы оставаться незамеченной. Арсений, стоявший спиной к порогу, нависал над ней коршуном, держа в руках одну из своих рубашек, и откровенно орал в испуганное лицо. Катю сложно было назвать красавицей, хотя детскость её черт умиляла, но она произвела очень сильное впечатление на юношу — стоя прямо, почти гордо, та даже не пыталась смахнуть слёзы, беспрерывно катившиеся по щекам, и смотрела на мужчину, пусть и со страхом, но открыто, словно точно откуда-то знала, что вреда ей не причинят. — Правы, Арсений Сергеевич. — Тогда какого чёрта я нахожу в шкафу вот это? — тот сунул вещь в тонкие ручки, продолжая повышать голос. — Недопустимая халатность. Недопустимая! Если берёшься за что-то, делай это хорошо! Начавшее формироваться удивление тому, что на работу взяли такую юную девушку, было перебито в голове возмущённым визгом: молодой человек не сразу заметил, что Граф стоял голый по пояс — и важно было не то, что мускулистая спина вызвала волну жара в его теле, а то, что эта спина была расцарапана чуть ли не до крови. «Ты серьёзно, имея в распоряжении меня, уезжал заниматься сексом на стороне? Настолько я тебе противен? Это оскорбительнее, чем вся та дурь, что ты мне наговорил! Зачем содержать доступную в любой момент куклу, если тебе нужен кто-то ещё!» Антон почти трясся от обиды, смешавшейся со внезапно вспыхнувшей ревностью. Ему не нужен был этот мужчина, тот ему не нравился внешне буквально неделю назад, не вызывал желания стелиться и получить во владение или отдаться в это владение — ровно до момента, пока не оказалось, что его променяли на кого-то другого. Вроде бы, всё было просто до очевидного: ты — взрослый человек с квартирой? Посели второго рядом! Или выгони посторонних и притащи партнёра к себе на время! Но нет, Арсений выбрал сложный путь, только бы не касаться его. Если в тот раз от самооценки ничего не осталось, то теперь она вовсе ушла в минус. Ему бы сбежать, запереться в комнате и смириться или снова пустить слезу, но, как и Катя, он продолжал стоять и смотреть на обнажённые лопатки, испещрённые красными полосами, позволяя боли от унижения перерастать в злобу, а той — в ненависть. — Такого больше не повторится, — продолжался тем временем разговор. Девушка прижала рубашку к груди и опустила голову. — Знаю, что не повторится. Но, Катюш, ты же понимаешь, что исчерпала лимит словесных предупреждений? «О, у неё были словесные? Мне вот сходу сказали, что вышвырнут в окно за ошибку…» — ревность всё множилась, пока не заполонила самые отдалённые уголки сознания, пока не погребла под собой даже сочувствие к провинившемуся ребёнку, ведь его самого в прошлый раз никто не пожалел. Антон не стал дослушивать, до чего те двое договорятся, потому что его это не касалось, как не стал вступаться за незнакомку, на которую кричал взрослый, имевший возможность убить её одним ударом. У него были дела поважнее — например, грядущая контрольная по химии или продумывание плана, как вывести Арсения на чувства. Любые. На куски разорванная гордость хотела мести, хотела, чтобы второй почувствовал на себе хотя бы процент его разочарования. Ведь мало того, что ему предпочли кого-то другого, так ещё и не отстиравшаяся рубашка вызвала в мужчине больше эмоций, чем его попытки соблазнения. Вынести подобное с рекомендованным Димой смирением он не мог, хотя не особо пытался.

***

Синее неоновое освещение туалета в ночном клубе на интуитивном уровне ощущалось как родное. Да, его ставили, чтобы наркоманы не могли найти вены, но руководство заведения не учитывало — не все вещества нуждались в шприце. Некоторые нужно было вдыхать, другие — класть под язык, третьи проникали в тело, когда приспускались штаны — таким был колом стоящий орган его безымянного знакомого, подцепленного у бара. Антон зависел не в классическом смысле, а в переносном — от голодных взглядов, жадных прикосновений, зубов, прикусывавших кожу на шее, и темпа того, кто в него вколачивался. Ему нужно было чувствовать себя желанным, сводящим с ума, может, даже необходимым, пусть и всего на десять минут скорого одноразового секса с мужчиной, которого он видел в первый и последний раз. Его тянуло не столько к грязи, сколько к призрачному шансу нарастить самолюбие обратно. Изрядно вспотевший пьяный незнакомец, вжимавший его в дверцу туалетной кабинки, справился с ролью «дозы» процентов на пять: стоило тому в него войти, как в мыслях вспыхнул образ хозяина, который отказался от предложенного тела. Мозг, ещё секунду назад требовавший мести, ещё двое суток назад придумавший этот «гениальный» план, теперь харкал кровью с отвращением: люди с толстыми кошельками и гнилыми зубами больше не казались богатыми и соблазнительными, как год назад, до знакомства с Макаром, а ощущались скорее липкими и низкими, но именно среди них нашему мальчику было самое место. Или то был старый Антон, привыкший к неону, запаху дешёвого лубриканта и боли в плохо растянутой заднице? Таким ли уж «родным» ему на деле был синий свет теперь? Как раз когда партнёр впился рукой в его бедро, а губами присосался к нежной шее, кончая, парень вдруг нащупал в себе омерзение к происходящему. Это ведь была уже чья-то чужая жизнь, потому что его собственная — в квартире, выполненной в приглушённых тёмных тонах, с мужчиной, который ещё две недели назад, злосчастного первого октября, пытался со своей игрушкой беседовать, пока не потерял последние крупицы интереса. Арсений с ним так и не заговорил больше. Пропадал где-то неделю, вернулся с исполосованной спиной и, когда он подавил в себе стыд и перестал прятаться от задумчивого взгляда голубых омутов в стенах своей комнаты, перестал замечать. Ушли вопросы, даже бытовые, и мимолётные взгляды, молодой человек перестал существовать для того, кто не должен был его волновать. Тогда-то он и взвыл. Потому придумал, как тогда казалось, безукоризненный план по выведению хозяина на эмоции: без предупреждения пропал на сутки, оставшись ночевать у Димы, завалился нетрезвым в клуб, чтобы снять кого-нибудь или скорее быть снятым. В идеальной, придуманной схеме партнёр должен быть оставить максимальное число следов на его коже, чтобы те потом стали вещественными доказательствами, мол, «смотрите, Граф, меня хотят» — и с неозвученной поставленной задачей тот справился на «ура». Если бы не странное ощущение, что всё происходящее — больше не «желанное», а «чужеродное», Антон был бы счастлив тому, как всё сложилось. А пока был просто горд собой, когда ввалился в знакомый подъезд, когда, еле стоя на ногах от опьянения, дополз до лифта и встретился со своим отражением в зеркальных стенах, когда, не с первого раза попав ключом в замочную скважину, ввалился в квартиру, мысленно молясь, чтобы в два часа ночи владелец был дома. И вселенная его услышала: Арсений вышел на звук с сигаретой. — Вечер добрый, — выдавил он, слабо улыбнувшись. Инстинкт самосохранения очухался не вовремя: игрушка только в тот момент вспомнила, что у хозяина было оружие, что за непослушание его обещали покарать. Взгляд невольно зацепился за почти светящиеся в полумраке прихожей чужие сбитые в кровь костяшки, к горлу подступил ком — момент для попытки манипулировать был выбран, видимо, не очень подходящий. Но отступать было поздно — он улыбнулся снова, стягивая с тела толстовку и открывая миру яркие следы секса, показательно подставляя те свету, лившемуся из кухни. «Смотри, я кому-то нужен. Пока ты имеешь людей на стороне, я тоже без внимания не сижу», — кричал нетрезвый взгляд, вперившийся в безэмоциональное лицо. Ему не ответили. Пронзительные, хотя всё ещё до подступившей истерики равнодушные голубые глаза задумчиво ощупали его от макушки до бёдер, затем блеснули чем-то нечитаемым и исчезли в черноте коридора — второй ушёл, ни слова не проронив. Раньше, чем Антон успел справиться со шнурками и разуться, тот вернулся и положил на комод пятитысячную купюру, после чего бесцеремонно вытащил из кармана его джинсов телефон, достал из-под чехла банковскую карту и забрал себе. Парень только тогда понял, что скопировал у Серёжи манеру хранения вещи. — Найди себе койку где-нибудь. И возвращайся, когда, — Арсений Сергеевич обвёл сигаретой засосы, — грязь сойдёт. «Грязь? Ах ты лицемер! Тебе можно, а мне нельзя? Тогда хватит строить из себя хорошего человека, давно бы уже взял и воспользовался мной, как это делали все нормальные покупатели! Не нравится, что твоей игрушкой обладает кто-то ещё? Так делай это сам. Или отчитай меня нормально. Накричи, ударь… Хоть что-то! Только покажи, что тебе не плевать. Пока это всё ещё выглядит, как поведение отца, а не папочки». Он только вздохнул, давя внутри негодование. Как-то ближайшие дни нужно было существовать: если деньги ему вручили, то одежда и школьные принадлежности остались в комнате… — Учебники хоть можно взять? — Нет. Иди так. Антон готов был спорить, что где-то внутри, под слоем холодности, мужчина улыбался зло, насмешливо и немного ядовито. Это отрезвило. Ни задеть, ни вызвать ревность не удалось, но что-то новое всё же появилось в немигающем взгляде. — Но как я… — Не моя проблема, — перебил строгий голос. Его не отчитывали, не ругали, а всё равно было ощущение, будто с каким-то садистским оттенком унижали, не пуская домой, хотя формально ни одно правило не было нарушено. Наказание состояло не в лишении средств, а именно в этом унижении — и, стоило признать, оно работало. Стыд за попытки играться с чувствами человека, который держал в руках незаконный бизнес и периодически отстреливал приближённых, перекрыл старый, почти выветрившийся стыд за попытки того соблазнить. Что он вообще о себе возомнил? Даже допустить, что маленькая, на километровой шахматной доске еле заметная пешка могла на что-то повлиять — было верхом самоуверенности. Причём беспочвенной. Круто развернувшись и нацепив толстовку обратно, парень почти выбежал из квартиры, забыв и про деньги, и про телефон, и про вещи, оставшиеся вне зоны доступа. Ноги сами донесли до автобусной остановки — благо, один из магистральных маршрутов шёл прямо до предыдущего места жительства. Оказавшись перед знакомой дверью, он потратил несколько минут на перебарывание чувства вины, чтобы нажать на звонок и разбудить сразу троих хороших людей, что последние полтора года заменяли ему семью. — Господи, — воскликнул Дима, увидев его, ещё чуть пьяного, на пороге под утро, — что случилось? — Я конченный идиот, который снова всё испортил, впустишь? Пожалуйста, больше мне идти некуда. Антон не заслужил ни страсти, ни жалости, ни ревности, ни даже злобы — мужчина был прав в своём безразличии. Но понял юноша это, когда ненависть из внешней стала внутренней. Арсений был прав — с ним не о чем ни говорить, ни трахаться. А, значит, ни идти, ни возвращаться ему и правда больше было некуда — «грязь» не сойдёт. «Грязь» — это он сам.