Во имя твоё. Часть 1: Бог-отец

Антону было плевать на хозяина, который так и не выдал ему нужный градус эмоций, чтобы почувствовать себя хоть каким-то — если не сексуальным, то раздражающим. Каким-то — лишь бы отличаться от комнатного цветка или попугайчика в клетке по количеству выполняемых функций и вызываемых чувств. Пусть мужчина угорит вместе со своими пустыми глазами в дыме от крепкого курева. Пусть того пристрелят прямо в рельефную спину. Его это касаться не будет. Антону было настолько плевать, что к концу урока биологии, изрисовывая ручкой поля пустой тетради, он точно знал, что не появлялся в той самой квартире одиннадцать суток, тринадцать часов, сорок шесть минут и пятьдесят семь, пятьдесят восемь, пятьдесят девять… Мозг сам не замечал производимый отсчёт. — Тох, — шикнул на него друг, пихая локтем, — ты либо возвращайся уже к нему, либо думай потише. Писать мешаешь. По вековой традиции Дима решал очередную проверочную сразу за обоих, так как это была чужая вотчина как будущего врача (когда дело касалось химии или биологии) или как отличника (на остальных предметах), и слишком чутко ощущал его нервозность, возросшую за последние сутки. Юношу ломало и крючило: хотелось вернуться домой, извиниться и сделать вид, что ничего не было, при этом не хотелось без ключей неопределённое количество времени сидеть под запертой дверью в ожидании, пока владелец квартиры соизволит явиться… По крайней мере так он мысленно вуалировал страх не быть принятым: вдруг Арсений тоже успел осознать, что покупка безнадёжна в своём невежестве? Вдруг его уже давно не ждали обратно, радуясь, что удалось избавиться от балласта? Наверняка ведь так и было — и в данном случае подвешенное состояние устраивало больше, давало шанс на благополучный исход. В остальном, конечно, было бы хорошо, если б мужчина избавил и его, и мир от себя — тогда бы мучиться вообще не пришлось. «Кого я обманываю, господи?» — вздохнул он и поймал раздражённый взгляд сбоку. Раньше, чем сосед по парте успел возмутиться снова, прозвенел школьный звонок — дети тут же подорвались с мест, сгребли вещи в сумки и испарились, оставив в кабинете только скучающую учительницу да двоих друзей, которым некуда было торопиться. Сегодня они шли домой вместе, как и вчера, и позавчера, и ещё несколькими днями ранее. — Ты видел, какая шикарная машина у ворот… — отличник завис у окна с потрёпанным временем рюкзаком в руках. — Как думаешь, — парень, утонув в очередной волне внутренних споров, проигнорировал начало чужого вопроса, — если я просто за вещами приду, он опять ничего толком… — …вишнёвая! Интересно, чья она… — …не сделает? — они говорили синхронно, но вдруг потерявшийся в мыслях мозг юноши среагировал на полученную информацию воем сирены. — Стоп, что ты сказал? Гул в ушах стал громче, хотя он ещё не понял, на что именно откликнулся. Паника подступила к горлу раньше, чем был получен ответ: — Тачка, говорю, у школы припарковалась красивая. Ничего важного, — понимающе улыбнулись ему. Гул перешёл в испуганный вскрик, Антон бросился к подоконнику: — Вишнёвая? — из транспортного средства, которое он одновременно хотел и не хотел больше никогда в жизни видеть, пулей вылетел Арсений. Даже с высоты второго этажа было видно, что тот зол. — Твою мать! — парень бросил извиняющийся взгляд на поперхнувшуюся его наглостью женщину, затем, закинув на предплечье лямку одолженной у друга сумки, взял чужое пухлое лицо в ладони. — Дим, если он меня всё же прибьёт, знай, что я тебя ценил. — Что? Тох! На объяснения времени у него уже не было, как и на то, чтобы заскочить в раздевалку за толстовкой: изо всех сил худых ног молодой человек понёсся на улицу. Только бы успеть перехватить разгневанного мужчину до входа в здание — лишние сцены ему были не нужны, точно не на глазах у одноклассников. Они встретились ровно на середине двора, школьник замер, не зная, чего именно от него хотели. — В машину! Сейчас же! Хозяин махнул рукой за спину и впился в него всё такими же безжизненными глазами, вызывая волну страха от диссонанса смешавшихся в один нечитаемый образ пустых зрачков и агрессивной позы. Тот кричал, стоял, да и дышал, казалось, с неконтролируемым бешенством, тогда как лицо оставалось равнодушным. Лицо, которое он обычно и сканировал в поисках ответов. Покорно следуя в указанном направлении, Антон не мог перестать дрожать: «Я всё это время смотрел не туда». Такая простая мысль поразила до глубины души. Картинки прошлого, где многое, если не всё, воспринималось неправильно, чередовались с кадрами из настоящего, где ещё можно было начать читать другого не задом-наперёд. Оказавшись в салоне автомобиля, он насильно давил внутри истерику, чтобы больше не упустить то, что на самом деле было важно. Водитель даже не пытался смотреть на дорогу, бросая на него не столько взгляды, сколько сразу концентрированный гнев через сжимавшие до побелевших костяшек руль пальцы, дергающиеся плечи и нахмуренные брови. Тот гнал на какой-то почти космической скорости, «играл в шашки» с остальными участниками движения, словно они куда-то торопились, пока вовсе не выехал на встречную полосу, игнорируя предупреждающие звуковые сигналы и мат, слышный через приоткрытое окно. Если бы парень верил в бога, то начал бы уже молиться, но, когда автомобиль в последний момент избежал столкновения с фурой, вдруг понял, что верить в ту минуту можно было только в Арсения. Однако до такого уровня он ещё не дошёл, потому шепнул, не переставая вжиматься в кожаную обивку и пожирать глазами бурю чужого негодования: — Вы нас угробите так… — Я купил твою жизнь, — рыкнули на него. — Хочу — могу и угробить. «И то правда», — сглотнул Антон, одновременно почему-то успокаиваясь и закипая от мысли, что его, вроде как бесценная, если вспомнить конституцию, жизнь была разменной монетой, была ничтожеством для другого. Вырулив на непривычно пустой для дневного времени МКАД, мужчина вовсе перестал имитировать сосредоточенность и развернулся к нему корпусом, наконец облачая кипевшее внутри в слова: — Ты почему, сука, домой не явился? Ушёл без денег, без телефона… — тот поджёг сигарету выученным движением, скурил в три затяжки, тут же достал новую. — Если твоя тупая шлюшачья голова не может запомнить вежливые правила, значит, будет теперь диктатура! — Антон потерялся под напором такой откровенной ненависти к себе, но, вместо стыда, начал тихо ненавидеть в ответ. В конце концов он не был целиком виноват в том, каким являлся. Как говорится, не мы такие, а жизнь такая. — Домой сразу после школы, — продолжал мужчина, чуть сбавив громкость ора. — Шаг влево или вправо без письменного предупреждения — расстрел на месте! Это ясно? Будем учить тебя себя вести. Раз мирно не получилось. — Вы мне не отец, — само вырвалось изо рта. Арсений же неожиданно поджал губы и смолк. «Так вот, что у тебя за фетиш? — озарилось открытием его сознание. — Ты покупаешь не кукол, а детей? Буквально? — мужчина больше не смотрел в его сторону, словно пристыженный правдой, которую они, и без озвучивания, оба понимали. Словно он неосознанно ткнул в больное место, защищаясь, но ранил больше, чем следовало. — Я так пытался быть желанным, а нужно быть послушным…». Хаос, которым казалась жизнь ещё с десяток минут назад, не перестал быть пугающим, зато стал упорядоченнее, яснее. Непредсказуемость владельца уже была чуть более выносимой. А всё же ему так хотелось высказать хотя бы процент того, что пытало его эти дни в неизвестности, так нужно было озвучить мысли, даже если те останутся без ответа, что слова продолжили выходить не столько из глотки, сколько сразу из сердца: — И я не специально Вас злю. Просто не знаю, как перестать быть тупым, перестать быть… собой. Простите. Юноша сник и, перестав сканировать жесты водителя, отвернулся к пробегавшему за окном серому осеннему пейзажу. Стало всё равно, смотрел ли второй на него, слушал ли, казался ли он жалким или раздражал, разочаровывал ли только больше. Наверное, если за ним всё же вернулись, хозяину было не так уж плевать? За всю сознательную жизнь на него не наплевал только Дима, но с тем он хотя бы знал, как отплатить взаимностью. А что было нужно Арсению? Смиренный, тихий ребёнок? Который ходил бы где-то на фоне, не отсвечивал и всегда возвращался домой? Можно ли стать таким, имея за спиной столь специфичное прошлое, как у него? По крайней мере стоило попробовать, если ему разрешат, если полученный удар был для другого выносимым. Хозяин же, видимо, погас от размышлений тоже. Выкричав лишь малую часть своего негодования, мужчина не столько успокоился, сколько запер фразы в себе, замолк и, поднимаясь с ним в квартиру, рваными движениями раздеваясь, запираясь в комнате, больше ничего не говорил. Уже сказанного оказалось вполне достаточно. Антон теперь находился под подобием домашнего ареста и знал три вещи: его почти что ненавидели, телефон и деньги забывать нельзя, появления между ними интима можно было не бояться. На своей двухместной постели он нашёл банковскую карту и средство связи и зачем-то представил, как владелец швыряет их с порога, брезгуя заходить на его территорию. Благодаря Кате тут всегда было чисто, а тем не менее парень буквально видел липкие тёмные следы, которые оставляли его вещи, прикосновения к мебели и даже шаги — помечено грязью было всё — поэтому взрослый, конечно, остановился бы у дверного косяка. Освободившись от бессмысленного копания в своих недостатках и напряжённых ожиданиях, юноша вдруг обнаружил, что теперь у него слишком много ненужного, пустого времени — некуда было ехать, не для кого краситься и наряжаться, нечем заняться в помещении, содержавшем только шкаф, кровать, рабочий стол, учебники и одежду. Сидеть в телефоне, объясняя другу, что волноваться не нужно, что он жив и здоров, надоело буквально через два часа. Потому поздним вечером, когда давно уже стемнело и начало поддувать ночной прохладой из приоткрытого окна (которое помогало не задохнуться от табачного дыма, стелившегося из-под двери), Арсений нашёл его за уроками. Школьник к ним прибегнул не из попытки порадовать взрослого, а от безысходности и скуки, но через пару упражнений втянулся и вздрогнул, услышав вежливый стук. Слишком, пожалуй, вежливый для человека, который сказал «я купил твою жизнь» и «твоя тупая шлюшачья голова» всего в одном разговоре. Мужчина дождался его осторожного «войдите» и вплыл в комнату, окутанный серым смогом. Сигареты, которые тот скуривал целыми блоками, были крепкими, неприятно пахнущими. Как назло, этот запах прочно впитывался в волнистые мальчишечьи кудри, одежду их обоих, но моментально выветривался из остальной квартиры. То есть сторонний наблюдатель скорее сказал бы, что Антон курил, а не что жил с курильщиком — почти весь сентябрь он потратил на споры с учителями по этому поводу. Вошедший остановился у стола на расстоянии вытянутой руки и уставился в его исписанную тетрадь, затем бережно уложил рядом с учебником книгу в чёрной обложке с ярко-красной надписью. «Преступление и наказание», — прочёл юноша, перевёл взгляд на равнодушное лицо и всей мимикой выражал вопрос, который было бы странно в тот момент задать: «Зачем?» — Для начала. Словно запоздалый отклик на его крик о помощи в намерении выйти за рамки себя. Словно последняя попытка шагнуть ему навстречу. — Почему она? — шепнул в ответ Антон, меняя удивление в глазах на сомнение. Всё ж название произведения смешно не сочеталось с тем, кто его вручал. Если от Арсения и стоило ждать чтива, то скорее какого-нибудь руководства по управлению незаконным бизнесом или «Настольную книгу садовода», чтобы сделать его полезным для выращивания всё той же запрещёнки. «Твоя любимая, да?» Второй, по-прежнему не обращая к нему взгляд, поднял левое плечо на долю секунды, словно скидывал чью-то фантомную руку, после чего ушёл, оставив его реплику висеть в воздухе. Если бы мужчина не прикрыл за собой дверь, то увидел бы, как жадно секс-игрушка приникла к принесённой вещи. Если бы зашёл снова посреди ночи, узнал бы, что Антон боролся с сонливостью, чтобы прочитать пусть на две, пусть на четыре страницы, но больше. Если бы они пересеклись утром, у взрослого бы спросили, что же следует искать между строк, на что нужно обратить внимание. Но тот прикрыл, не пришёл, не стал завтракать или вовсе уехал до рассвета — парню осталось только гадать да впитывать текст, пытаясь понять не автора, не героев, а именно своего хозяина. Так, желая разгадать чужую душу, юноша впервые за последние несколько лет снова начал читать что-то сложнее инструкций и текстовых сообщений.

***

— Думаешь, это хорошая идея? — Дима остановился у подъезда новостройки, встревоженно переводя взгляд с него на окна последнего этажа и обратно. — Да. Мне можно приводить друзей в свою комнату. — Точно? — У нас нет других вариантов, — лямку чужого портфеля подцепила настойчивая рука, сам парень нахмурился, — если мы хотим продолжать видеться после школы. — Ты вот прям уверен? — Уверен, пойдём, — чуть потянул друга на себя, — до двенадцати ночи нам ничего не скажут. — Наверное, я не хочу знать, что будет, если мы задержимся… Тот всё же покорился, хотя бояться явно не перестал — у самой квартиры замер снова. Вместо нового круга уговоров Антон просто шагнул внутрь первым, на всякий случай заранее принимая удар на себя. — День добрый! — выглянула из третьей, вроде как ремонтируемой, комнаты, горничная. — Ты-то мне и нужен. «Вроде как» — очень точная формулировка: за два месяца, что он жил в этой квартире, никакие рабочие — маляры, штукатуры, дизайнеры и все прочие — ни разу не появлялись, а та всё простаивала бесхозной. Подозрения не тревожили голову ровно до сего момента — в мыслях что-то щёлкнуло. Девушка растерянно оглядела его спутника, на секунду, кажется, забыв, зачем вообще вышла; покосившись вправо и чуть вниз, он поймал ту же эмоцию на родном лице. Что-то щёлкнуло снова. — Привет, это Дима. Что от меня требуется? — Понятно, — кивнула та и прикрыла за собой дверь. Игнорируя нового человека, она забежала в гостиную за сумкой и, чуть их потеснив в прихожей, принялась завязывать кроссовки. Ещё более древние, чем рюкзак на плече друга. — Можешь передать Арсению Сергеевичу, что я отдала его синий костюм в химчистку? Просто мне уже бежать надо, а сообщения он не читает обычно. — Без проблем. Как только увижу — сообщу. — Спасибо, — кивнули ему, выпархивая на лестничную клетку. Сцена была обыденной и непримечательной, пока его сопровождение не обернулось к выходу, произнося фразу, которую он никогда от того не слышал. — Приятно было познакомиться… — очевидный вопрос завис между этими двумя. — Катя, — улыбнулась девушка, смущённо поправила выбившуюся из хвостика прядь и всё ж убежала к лифтам. Антон проводил задумавшегося гостя на кухню, радуясь, что их пока двое, молча заварил две порции чая, затем повёл в свою комнату. Только расположившись на кровати и отдав другому место за столом, он наконец позволил себе отпустить комментарий: — Ты серьёзно, что ли? Она? — Не понимаю, о чём… — Понимаешь. Мы все заметили паузу. Колись давай, неужели где-то умер кто-то важный, раз ты на девочку засмотрелся? — подмигнул парень и, не давая второму возможности начать всё отрицать, сразу перешёл к дешевой манипуляции: — Да ещё и не самую симпатичную… — Ой, много ты понимаешь со всей любовью к агрессивным богатым бандитам, — вскинулся друг, а потом увидел его смеющийся взгляд и, видимо, осознал, как глупо попался на удочку. — Ладно, допустим, пауза была. Но давай лучше о важном: что там у вас с этим Арсением Сергеевичем? — Да ничего нет и, похоже, не будет, хотя мне вчера вечером книжку принесли для почитать. — У-у-у, успехов ему в попытках сделать тебя образованнее. Я-то уже отчаялся… — парень в ответ опустил глаза, вытянул из-под подушки на треть прочитанное издание и покраснел. — Это шутка? Тох? Ты действительно её открыл? — Это странно, да? — Наверное, нет, если ты хочешь так завоевать его расположение… — Не хочу, — он покачал головой и тут же исправился: — Точнее, хочу, но уже смирился, что ему всё равно. Уровень безысходности такой, что, купи я завтра крокодила — его заметят минимум через неделю, если поселить в ванной… и примерно никогда, если здесь, — кивнул неопределенно, имея в виду свою территорию. — Я тут могу хоть мет варить, хоть с бубном танцевать — главное, чтобы тихо. — Тогда я заинтригован, чем закончится этот эксперимент. Расскажи потом, вдруг с мёртвой точки сдвинетесь, — Дима принялся доставать учебники и раскладывать на столе — кроме домашних заданий важных дел больше не было. — И, кстати, тебе дали классную свободу, у меня вот такой нет. Хотя с бубном я тебя представить не могу… — Дурак ты, это была шутка! — Понял-понял. Не суть, барабаны это будут, домра или валторна. — Я даже таких слов не знаю, — юноша неосознанно прижал книгу к груди, как бы защищаясь от осуждения. — А про свободу… допустим, правда классно. Только я вот без понятия, что делать и с ней, и с деньгами на карте. От рюкзака нового ты отказался почему-то, долг за ЖКХ закрывать до конца — тоже… — Да ты и так его почти полностью покрыл, отец уже смущается. Воду и электричество вернули ещё год назад — на этом можно было остановиться, — нежно улыбнулись ему. — А рюкзак мама шила ещё классе в седьмом, сам знаешь. — Знаю, потому и предлагаю заменить эту древность. Может, даже ревную немного, что наша дружба и он — ровесники… — Ты либо плохой математик, либо ужасный друг! К моменту его появления мы уже пару лет как общались. — А ты либо занудный, либо сентиментальный. Или всё сразу, — юноша кинул в собеседника подушку и рассмеялся. — Ссориться не будем. — Слушай, про деньги… — вдруг посерьёзнел Дима, открывая тетрадь с блоками и пытаясь найти в ней нужный лист, — …ты не думал откладывать? На свой счёт. Если не тратишь столько, сколько тебе дают, то почему бы не перекидывать остаток куда-нибудь? — И как ты себе это представляешь? Наличку мне снимать нельзя без отчёта, виртуально тоже не прокатит. Арсений опасается, что буду покупать вещества, помнишь? — Ну, должен же быть способ убедить его в твоей чистоте, да? Просто надо немного подумать, — почесав подбородок, друг уткнулся в печатное издание, быстро что-то прочитал и кивнул сам себе. — Так, мне на алгебру нужно минут десять, потом дам списать. Найдёшь, чем заняться? Антон отрицательно покачал головой, раскладывая учебные принадлежности на кровати под взглядом округлившихся глаз. Вчера же удалось справиться самому? Почему бы не продолжить пытаться? Второй человек только косо иногда на него посматривал, не озвучивая явно имевшиеся вопросы и будто относя перемены в нём к какой-то особенной категории, о которой ему не рассказали. Чужой взгляд был не только косым, но и очень эмоциональным, только вот эмоцию он не понимал. Они сидели до темноты, пока не заныли глаза сначала у очкарика, а потом и у него — но друг на друга не переключились, ведь ему ещё книжку нужно было дочитать. Дима только улыбнулся на молчаливую просьбу продолжить пребывать в тишине, пересел к нему и вытащил из того же рюкзака потёртую Библию. Наверное, это была какая-то конкретная её часть типа Нового или Ветхого завета, но парень настолько не разбирался, что ни разу не спрашивал — просто всегда узнавал коричневый корешок. Он очень старался отслеживать время, чтобы не пропустить полночь, отправить одноклассника домой до закрытия метро и, в идеале, живого. А всё равно слабо ударился головой о стену, на которую опирался, когда в дверь постучали, друг подскочил тоже и уставился на него, прятавшего под подушку чтиво, с немой мольбой о спасении. — Войдите. — У нас гости? — Граф вплыл в комнату и замер у самой кровати, сурово осматривая их обоих. — Это Дима, — второй раз за сутки выдавил парень, тихо надеясь, что ограничения в передвижениях не подразумевали запрет на приведение в квартиру лишних людей. Мужчина не среагировал на фразу и продолжил статуей стоять над ними, пока вдруг не наткнулся взглядом на печатное издание в пухлых руках и не кивнул: — Что читаешь? — на хозяина дрожащими руками повернули обложку; между чёрных бровей пролегла складка. — «Коль ударят по правой щеке», — произнёс тот, — возьми в левую руку факел и сожги его дом… — Интересная интерпретация, — моментально успокоился христианин вместо того, чтобы вскинуться и начать протестовать. Видимо, так выглядело на практике их знаменитое смирение. Голубые глаза обрели уже знакомый оттенок задумчивости — взрослый снова что-то считал в уме, а потом протянул школьнику раскрытую ладонь. — Арсений. Рад знакомству. То, как звучно выдохнул Антон своё облегчение прочь из лёгких, осталось, благо, незамеченным – двое отвлеклись на рукопожатие. Неужели было не так уж сложно понравиться его владельцу? Но почему тогда с этой задачей не справились богатые и влиятельные преступники в загородном доме Ильи? Знак был простой — больше значимый, чем означаемый, а всё равно поразил. Слова вернулись к нему не сразу: — Катя просила передать…

***

«От него так куревом пахнет! Теперь понятно, почему и от тебя несёт. Как будущий врач заявляю, что ему пора бы бросать, а то умрёт от рака лёгких в пятьдесят… Если раньше ничего не случится», — собственно, это всё, что Дима сказал о новом человеке. Ещё через несколько часов, проводив друга до вестибюля метро, парень нашёл себя у приоткрытой двери гостиной наблюдающим за чужой мыслительной деятельностью: мужчина с сигаретой в губах расположился боком к двери, почти безотрывно что-то печатая на ноутбуке. «Ты вообще спишь когда-нибудь? Если я вдруг вижу тебя дома, это либо всё ещё работа, либо кофе с табаком». Он проглотил мысль и ударил костяшкой по деревянному косяку: — Можно? — Чего тебе, Малой? — фразу скорее кинули ему, как кость — псу, чем произнесли. — Спросить хочу, — внезапно ослабшие от неуверенности ноги сделали ровно два шага вперёд и вросли в паркет. Безучастный собеседник поднял голову, увидел том Достоевского в его руке, еле заметно приподнял уголок губы, после чего дёрнул мизинцем. Юноша покорно опустился на ближайшее кресло, приняв пойманный жест за приглашение сесть, пока мозг восторженно пищал: «Так ты умеешь улыбаться! Умеешь! Я вызвал хорошую эмоцию! Я не безнадёжен!» Уткнувшись обратно в экран, мужчина умудрился остаться в разговоре повёрнутым на него корпусом — язык тела у Арсения, если знать, куда смотреть и что искать, оказался громче крика. — Почему он признался? — начал юноша. — Точнее, всё в тексте объяснено, я понимаю: муки совести, кризис восприятия себя и всё такое… Но Родион же не считал себя виновным — только слабым, «права не имеющим». Зачем тогда было признаваться? — На него всё равно бы вышли, — мужчина заговорил приглушенно, всё ещё на него не глядя. — Но так хоть срок удалось скостить. Да и Соня уговорила. Если правильно помню. — Допустим, — кивнул Антон и придвинулся ближе, к самому краю кресла. — Но откуда взялась совесть, на которую Соня надавила? Почему он не смог с ней совладать? Получается, что всё было зря — убил двоих… — Троих, — вежливо поправили его. — Я не считаю нерождённого за отдельного человека, извините. Так вот, убил просто так, деньгами толком не воспользовался, продумывал детали зря, раз всё равно на каторгу отправился… Разве может совесть не просто сказать герою «ты плохой», а в ноль стереть все старания? — Ты ведь никогда не убивал, верно? — Да, но это не значит… — дрогнувший голос выдал его волнение. Явно не к тому человеку он пришел, чтобы спрашивать про совесть и убийства. Или к тому? — Значит, — оборвали на полуслове, затем дёрнули левым плечом, смолкая. «Ты так делаешь, когда не хочешь говорить, да? Этот жест я уже видел, теперь бы понять…». Пауза висела ещё порядка пяти минут. Когда парень уже перестал ждать объяснения, собеседник всё же продолжил реплику, внимание на него так и не переключив: — Первая пара раз и правда подкашивает. Там уже что только не сделаешь, лишь бы совесть заткнулась. И в полицию пойдёшь, и руки на себя наложишь… Видеть довелось всякое, знаешь ли. На самом деле я не согласен с героем. Что «власть имеющие» не чувствуют сожаления и не воспринимают чужую жизнь как что-то важное. Мы просто можем пережить убийство чуть спокойнее. Если человек вообще ничего не почувствовал, это клиника. — Получается, сильные люди со временем привыкают к убийствам, тогда как слабые не смогут пересилить себя повторно, зная, что их ожидает? У Антона волосы на затылке шевелились от ужаса, но он продолжал сидеть и безотрывно смотреть на хозяина, который прямым текстом ему сообщал, что не дрогнет, отнимая жизнь. Контраст между смыслом и тоном сказанного потрясал не до конца окрепшую психику, а всё ж он не встал, не ушёл, хотя имел возможность. И не мог понять, что же держало — сам факт осмысленного диалога, случившегося впервые за столько времени совместной жизни? Внезапный шанс узнать о другом больше? Чужое спокойствие, которому сложно было не покоряться? — Как-то так, да. — А Евангелие? Разве не странно, что проститутка читает его убийце? — на него секундно бросили взгляд, юноша тут же уточнил: — Внутреннее воскрешение, символизм — да, понятно. Но очень литературно. В реальности такого не бывает. Это был точечный, до миллиметра выверенный вопрос «Ты веришь в бога?», который он не мог задать в лицо. Всё худое молодое тело замерло в ожидании. — Может, и странно. Но у святого писания нет аудитории. Оно универсальное. «Веришь». — Но при этом они оба грешники… Голубые радужки резко упёрлись прямо в него. Где-то на дне головы раздался воображаемый выстрел — Арсений не потерял ни грамма равнодушия, но теперь то стало смертоносным, ярким, звучным: — Пожалуй, для религии ты маловат. Повёрнутый к нему ранее корпус вернулся к монитору ноутбука, демонстрируя, что разговор окончен. Поднявшись на ноги, парень всё же подал голос напоследок: — Обычно взрослые так говорят, когда им нечего ответить. Второй только снова улыбнулся наполовину, оставляя внутри след тихой радости после далеко не радостного обсуждения — путь был выбран правильный. Антон молодец.

***

Книга была дочитана уже следующим утром — и ему не терпелось поделиться мыслями со старшим товарищем, так внезапно оказавшимся открытым к подобным обсуждениям. Воображение уже рисовало яркие картинки, как они вечерами сидят и мило беседуют, обсуждая литературу, кино… Здравый смысл пасовал и отказывался формулировать, почему. Однако к вечеру, до наступления полуночи, мужчина домой не вернулся, а потому он так и уснул в кресле в гостиной, подобрав под себя длинные ноги. Под утро его тело среагировало на звук поворота ключа в двери — по мышцам пробежал несильный удар током, который и разбудил. Оставив книгу на журнальном столике, Антон вышел в коридор — встречать, но первым, с чем столкнулся, был пышный букет алых роз, за которым он еле-еле мог разглядеть хозяина. Удивление смешалось со смущением, там же оказались восхищение, гордость, облегчение… «Если так выглядят твои извинения за все грубости, что звучали в мою сторону…» — насилу разлепляя сонные веки и улыбаясь от уха до уха, юноша вытянул руки и принял подарок. Арсений как-то зло кинул на комод в прихожей ключи от машины и принялся прямо на пороге стягивать тёмно-серый, в тон стен, пиджак: — Это от Макара. Просил передать, что соскучился. Пальцы тут же автоматически расслабились, выронив цветы, он сделал полшага назад, давя внутри отвращение сразу к двоим — старому владельцу и наивному себе. — Интересная реакция, — хмыкнул вдруг его новый хозяин. — Я же могу их не принимать? От вопроса отмахнулись, как от мухи, расслабленной ладонью и исчезли на кухне — Граф явно слишком устал для болтовни. Сам он не нашёл в себе достаточно смелости, чтобы лезть насильно, а потому, заскочив в прежнее место пребывания, пошёл следом и просто положил на «островок» прочитанную книгу почти таким же аккуратным движением, каким клал её на стол мужчина несколькими днями ранее: — Спасибо. Ему снова не ответили, словно не хотели давать надежду на нормальное общение. Акция оказалась разовой. И как бы обидно не было от этой мысли, имелась другая, более важная и страшная: зная, каким авторитетом пользовался Арсений, он не удивлялся, что его легко тому продали, но зачем было передавать букет? Был ли это жест романтики — для него или провокации — для другого? Сработал ли подобный показательный ход? Отдали бы его обратно Илье, увидев, что там Антон нужнее? В ту ночь или, точнее, утро мальчик заснуть так и не смог, придумывая причины для хозяина, почему ему, такому хорошему и послушному, нельзя возвращаться в прошлую жизнь. И не придумал ни одной весомой.