Во имя твоё. Часть 1: Бог-отец

— Нам нужно заставить его ревновать, — шепнул Антон на ухо владельцу, не отрывая глаз от бывшего так, чтобы дать тому ощущение заинтересованности, — положите мне руку на колено. Арсений, не взявший и секунды на обдумывание предложения, занёс ладонь над его ногой и остановился в миллиметре от кожи — так, что чувствовался чужой жар, но самого касания ещё не было. Тот, видимо, не мог перебороть внутренний барьер, образовавшийся между ними после первой и последней попытки соблазнения, и либо надеялся на ракурс, либо пытался проявить уважение. При других обстоятельствах ему была бы приятна такая вежливость, но в тот момент мужчина запарывал продуманную стратегию своим упрямством. «Всё в порядке», — повторял он, мысленно обращаясь к другому, словно его могли услышать. Накрыл пальцами нарушителя личного пространства, насильно прижимая к себе: «Всё в порядке, я это переживу, ты не вызываешь у меня отторжения. Трогай, прошу, это ведь для дела». Второй замер ненадолго, а потом наконец уловил его правоту, расслабился. Сухая рука со временем начала ненавязчиво оглаживать чуть ли не всё бедро. Такое явное заявление прав на его тело не осталось незамеченным: Илья вытянулся и подался вперёд, будто намеревался наброситься на захватчика своей территории, но сдерживался. Это было любопытно: юноша и представить не мог, как важен и желанен для другого, пока не оказался во власти третьего — а, может, старый хозяин и сам не задумывался о подобном. Тем не менее, приём сработал, эффект был получен. Арсений, тоже поймавший, видимо, яркую эмоцию, вошёл во вкус и, когда в обсуждении возникла пауза, подался к его шее, чуть отклоняясь, чтобы положение всё сделало за них. И, знаете, сделало: движение выглядело, как поцелуй, тогда как на деле губы его так и не тронули. Чувствительная зона покрылась мурашками, конечности обуяла дрожь — Антон не понял, что произошло, но среагировал на невесомое прикосновение кончика носа к коже. Веки сомкнулись, голова сама чуть запрокинулась назад, рот приоткрылся. Горячее дыхание хозяина опаляло, как открытое пламя — и это было интимнее, чем самый развратный секс. Он не мог пробиться через заполнивший голову белый шум, чтобы разобраться, почему почувствовал именно это, почему вообще чувствовал что-то, и очнулся, когда жадно втянул в лёгкие кислород, потому что не дышал последние пару минут. Вставший член упёрся в грубое кружево. «Серьёзно, организм? Сейчас?» Не нужно было смотреть на Макара, чтобы ощутить, как тот вскипел — и как раз в нужный момент, секунда в секунду, у его владельца зазвонил телефон. — Восемь минут, — прошипел Арсений недалеко от мочки и поднялся. Юноша открыл глаза, мониторя, увидел ли Илья, как тот ушёл, но цель даже не моргала, безотрывно глядя на него. Четыреста семьдесят шесть, четыреста семьдесят пять… «Время пошло», — улыбнулся он уголком губы, откидываясь на спинку диванчика, и начал плавно разводить в стороны ноги, но не типично по-мужски, а призывно, флиртующе. Их беззвучное общение с хозяином вечера было больше похоже на дуэль взглядов — кто же первый прогнётся? «Иди сюда», — кричали светлые глаза напротив. «Заставь меня», — хитро щурился он, не двигаясь с места. «Я ведь могу пристрелить тебя прямо сейчас» встречалось с наглым «Не забывай, чей я теперь». Четыреста пятьдесят восемь, четыреста пятьдесят семь… Второй перевёл внимание на ближайшего к диванчику гостя, после чего указал подбородком на него. Высокий казах вытащил из кобуры под «грудью» пиджака оружие, но направить не успел — Антон сам поднялся на ноги и на каждые два мысленных счёта делал по шагу, тратя на путь лишние двадцать секунд. Слух ловил тяжелый выдох Эда, нетерпеливый стук толстых пальцев цели по кожаной обивке, нервное сглатывание незнакомой девушки в левом углу. Комната замерла, наблюдая, как он неспешно, с достоинством шёл на эшафот и встал к мужчине вплотную, не переставая смотреть в упор. — Тебе передавали цветы? — Вам передавали благодарность? Так фехтовальщики приветственно скрещивают рапиры. Четыреста двадцать один… — К сожалению, нет, — улыбнулся Илья. «Попался». Парень сделал шаг назад, упершись лопатками в вооружённого человека, и медленно опустился на колени. Уверенность в действиях граничила с вызовом: его не тронут, боясь гнева Арсения, который вернётся через четыреста одиннадцать, четыреста десять… — Может, Вы разрешите мне выказать её сейчас? — бородач бросил короткий взгляд на его ещё не до конца опавший орган и, приняв страсть на свой счет, растянул губы шире. Откуда-то сбоку вырос Белый — низкий картавый вор, в прошлую их встречу спровоцировавший начало группового изнасилования; мозг подавился волной страха, но тут же успокоился — если что-то такое снова бы началось, он точно знал, сколько надо будет продержаться до спасения. — Кажется, нас в тот раз прервали. Может, попробуем снова? — произнёс подошедший с рваным смешком, чем вызвал в комнате одобряющий гул. Теперь «попался» — это про него. — Я всё ещё не Ваш, — бросил парень в сторону. — До сих пор считаешь, — цепляя указательным пальцем его подбородок, Макар подался вперёд, и остановился так близко, что в нос ударила смесь запахов сигар, крепкого алкоголя и жареного мяса, — себя моим? — Разве зря? Триста шестьдесят шесть… Слишком медленно шло время. Слишком. Чтобы урвать лишние несколько мгновений, он протянул руку к колену сидящего и принялся плавно оглаживать ногу снизу-вверх. Движение было однозначное, тоже яркое и, как оказалось, действенное: прямо на глазах у всех присутствующий мужчина сорвался с цепи и приник отчего-то влажным ртом к его губам, но не целуя, а слизывая вишнёвый блеск с причмокиванием. Тело дёрнулось от омерзения, но юноша приложил усилие и стерпел — это ведь не для него, это для Арсения, которому нужна помощь, который обязательно вернётся и заберёт из этого отвратительного места обратно в уютную квартиру. Впервые за последние месяцы ему действительно в тот момент захотелось домой — встать под горячие воды душа, чтобы смыть с себя происходящее, заварить дорогой листовой чай и, завалившись с чашкой прямо на кровать, вернуться к недочитанной книге — его ждал Пушкин. Домой, где нет розового освещения, где всегда чисто благодаря Кате и безопасно благодаря новому хозяину, где его не тронут. Шальная мысль «А лучше бы тронул» прошила сознание, как пуля крупнокалиберного пулемёта — с чего бы ему понадобилось чужое касание? — Кажется, Граф не научил тебя хорошим манерам, — рыкнул Белый с опозданием, прерывая пикантную сцену. Раздался щелчок предохранителя, в левый висок упёрлось прохладное, скучавшее без дела дуло. Казах сзади присел к нему, потными ладонями пересчитывая рёбра через портупею и тяжело дыша на ухо. Эд в уголке глаза чуть подался вперёд, но не побежал на помощь, поняв, что не успеет. Что скорее в него выстрелят, среагировав на движение. Тишина из напряжённой стала наэлектризованной, выжидающей; он положил вторую руку на ногу бывшего владельца, повёл ту до ширинки, и улыбнулся, ощутив чужое возбуждение. Двести восемьдесят, двести семьдесят девять… Антон не знал, почему власть держащие мужчины питали к нему такую слабость, почему так легко покупались на дешёвые манипуляции, но беззвучно радовался, что справлялся с задачей — уже почти пять минут никто не замечал пропажу Арсения. — Думаете, нам нужны лишние участники? — улыбнулся он Илье, уже прямо приглашая уединиться, хоть и не верил в эту затею. Юноша был, может, и не очень умён, но достаточно наблюдателен, чтобы понять — просто так ему не уступят, зато лишняя фраза выиграла пару секунд. Хорошо, если его вообще отпустят с миром после выходки. «Да куда ж они денутся, — усмехнулось подсознание, — вот придёт Граф…». Мысль столкнулась с очень простым вопросом, который нужно было задать себе несколько часов назад, ещё в квартире: «А с чего я взял, что за мной придут?» И действительно — проще было оставить его на съедение этим испорченным людям, чем лезть в ненужные ссоры ради пешки. Нет, Антон был мельче пешки. Муха, севшая на край шахматной доски. Пыль, пролетевшая мимо. Если мужчина в принципе вернется, то вряд ли возьмётся его защищать — это пришло в голову слишком поздно, чтобы успеть отступить. Илья только кивнул с довольным выражением на бородатом лице и, потянув его на себя за плечи, вгрызся в открытое место на шее, ещё несколько минут назад трепетавшей под невесомой нежностью другого. Человек, оставшийся за спиной, получил через взгляд разрешение действовать и грубо полез ещё более вспотевшей рукой под ткань нижнего белья; Белый прижал пистолет плотнее и залился хохотом, как сумасшедший. Вся комната пришла в движение, которого Антон уже не видел, потому что закрыл глаза. Он не боялся за свою жизнь — только того, что эта жизнь снова будет выглядеть так. Двести, сто девяносто девять, сто девяносто восемь… А был ли смысл считать? Что ждало его в конце отсчёта? Почему Антон решил, что в мире безжалостных убийц есть хорошие люди? Не в правильном смысле «хорошие», точнее… Просто, знаете, стоящие доверия, тогда как даже вне мира криминала люди того не стоили. Эду ведь так и был описан Арсений, именно таким прилагательным — «хороший», тогда как мужчина был опасен и жесток. Только не при нём, а с остальными: возвращался домой в окровавленных рубашках и со сбитыми до голых сухожилий костяшками, повышал голос, замахивался предметами, ездил по встречной полосе и наверняка не щурился, стреляя предателям прямо в головы. Но юношу настолько это почему-то не касалось, что хотелось верить даже в такого человека. Не по-жертвенному верить, не как в книгах, не как в любви, не себе в ущерб, а как обычно верят во всевидящего старика на облаке — с надеждой. В рот протолкнулся чужой язык, кто-то прикусил его мочку, член больно пережали у основания, видимо, надеясь вызвать в нём хотя бы намёк на возбуждение. Парень перестал ощущать мир реальным — всё стало далёким, неважным, утонуло в шуме пустой головы, что банально не выдерживала такой уровень давления на психику. Единственным стоящим внимания оказался внутренний таймер, число на котором вышло за отметку «сто». Интересно, оставшись здесь, умрёт ли он под утро от разрыва внутренних органов или от пули? Вспомнит ли людей, к которым ему нужно было вернуться, часа через два? Хотя откуда множественное число? Дорог мальчик был лишь Диме, тогда как мама за всё время даже не удосужилась уточнить, не погиб ли сын, не ночевал ли в переходах. Наверное, было бы менее обидно, если бы его погнала из дома именно она, а не отчим, ведь так — про Антона просто забыли. Не из злобы, не из непонимания, а из равнодушия, которым его щедро кормил Арсений, которое поэтому и задевало — не было ново. Сквозь мягкую пелену отрешённости он почувствовал, как его закостеневшие пальцы пытались разогнуть, будто хотели в те что-то вложить, и неосознанно сопротивлялся, не до конца ещё утратив контроль над телом. — Так хочешь, чтобы твои мозги разлетелись по ближайшей стене? — прошипел картавый голос сверху, упирая в висок оружие с такой силой, что начали лопаться капилляры. Если утро всё же для него наступит, на этом месте появится синяк. «Арсений не придёт», — горько улыбнулась последняя не отключившаяся часть сознания, когда цифры вышли на финишную прямую. Плечи дрогнули, по покрасневшим щекам скатились две скупые слезинки — всё, на что хватило его жалости к себе. Четыре, три, два… — Пушку от него убери. Спокойный вежливый тон ворвался в мозг. Антон распахнул веки и нашарил глазами твидовую штанину самого красивого оттенка — вишнёво-коричневого. Тело тут же покинули мерзкие влажные ладони и зубы Ильи, тогда как дуло осталось. — Да мы же просто… — запротестовал картавый. Мимо его лица пролетела рука с пистолетом и исчезла где-то над головой. Хозяин ответил прямой угрозой. — Слышишь плохо? Помочь ухо прочистить? Убрал, говорю! Уголок его губы нервно поднялся вверх — он представил, как мужчина прикладывал огнестрел прямо к упомянутому уху Белого. Реальность начала обретать очертания, когда висок покинула боль; взгляд переместился на бывшего, который ухмылялся так зло, будто опасность не миновала, а вышла на новый уровень. — Дайте угадаю, Граф: Вам нужно ехать. — Именно так. Работа не ждёт, — тот очистил голос от стальных нот, после чего щёлкнул предохранителем. — Прошу простить. Это было слишком очевидное бегство, которое заметили. Антон одновременно испытывал желание начать спорить, чтобы скрыть явный подтекст происходящего, и потребность тоже свалить поскорее — хоть босиком, хоть пешком, хоть не по дороге, а через лес. Поскорее и подальше. А вот Макар решил, что, раз того держали за дурака, этим следовало воспользоваться: — Может, тогда оставите нам свою игрушку в качестве компенсации? Чтоб мы не скучали… Если бы он нормально дышал в этот момент, то точно закашлялся бы, но кислород в лёгкие поступал и без того с перебоями, так что губы просто сжались поплотнее. И, чёрт, раз за ним пришли, ожидание ответа было бы не таким мучительным, если б не затянулось. Пауза, которую взял Арсений, звучала так однозначно, так понятно, что его затрясло — в прямом смысле, зримо, как от лютого холода. Что там делают люди, когда хотят, чтобы ответственное за их жизнь существо смилостивилось? Молятся? …как? Жаль, не было возможности позвонить лучшему другу — вот, где оказали бы профессиональную помощь. «Не бросай меня здесь. Пожалуйста. Запри в комнате, забери деньги и мори голодом, но не оставляй с ними», — проливалось из него вместе со слезами, что собирались на нижних веках в целые моря, но не скатывались вниз. На второй минуте тишины просьба перешла в торг: «Хочешь, я буду хорошо учиться? Не благодаря Диме, а сам! В вуз поступлю, хочешь? Придумаю себе цель на ближайшее будущее… Ты только забери меня с собой. Можно не домой, а в любое другое место, только с собой…». Мальчик сам не заметил, как «уехать отсюда» переродилось в «уехать с Арсением», но уже не мог сменить вектор мысли обратно — ему нужно было не просто выжить, а остаться конкретно с этим человеком. Зачем-то. — Не волнуйся, скучать без дела он сегодня не будет, — усмехнулись сверху. Его за подбородок взяли сухие пальцы — снова, как с десяток минут назад — невесомо, больше обозначая касание, чем действительно касаясь. Антон поднял глаза на своего хозяина, поддаваясь неслучившемуся жесту. — Пойдём, малыш. Голубые радужки всего на секунду стали более отстранёнными, чем обычно. Хозяин словно прикладывал примерно столько же усилий, чтобы подыграть ситуации, сколько сам он — чтобы не зарыдать. Его подняли с колен, всё ещё трогая лишь за лицо, после чего Арсений зашагал к выходу, опять ни с кем не прощаясь за руку и не проверяя, шёл ли он следом. А парень, конечно, шёл. Но совсем не за человеком, а за божественным свечением спасителя, что видел теперь вокруг статной фигуры. Всего одной фразой в этот вечер его научили верить до последнего, беспрекословно, как бы априори. Мужчина не приложил ни капли усилий — и приучил верить себе и в себя. — Стой тут, — бросили ему у выхода. Перед носом захлопнулась тяжёлая стальная дверь — эскорт оставили в коридоре со слугой без объяснения причин. Тем не менее он даже не допустил мысли, что будет покинут. Точка невозврата пройдена — Антон поверил. Вернулся Граф буквально через минуту с пальто в руках — принёс ему одежду, чтобы не пришлось идти опять пару метров голым по декабрьскому морозу, молча, словно только так и могло быть. Кожаное сиденье ощущалось как самое уютное, что изобрело человечество. Второй завёл машину и обернулся на его попытку пристегнуться заходившимися в треморе руками. Равнодушный взгляд на мгновение стал осмысленным — его разглядели на общем полотне реальности: — Ты там ничего не принимал? — Арсений придвинулся к лицу так близко, что стало нечем дышать. — Не пил, не ел, что предлагали? — в ответ он только покачал головой, пытаясь переварить внутри необъяснимую эмоцию, что у него вызывала такая «теснота» салона. — Зрачки уж больно широкие. Арсений придвинулся ещё немного, оставив между ними какие-то жалкие сантиметры, пока юноша рылся в собственной голове, чтобы и успокоиться, и внятно отреагировать, и объяснить себе, почему мозг так отчаянно вопил на незнакомом языке. И внезапно нашёлся: — Так полумрак же. — А. Ну, да. Ему вернули личное пространство. Когда автомобиль выехал на трассу, чужие пальцы забегали по клавиатуре телефона, пока неизвестный собеседник не устал, видимо, от переписки и не позвонил. Машина чуть дёрнулась вбок на большой скорости, когда мужчина подключался ко встроенной гарнитуре. Они ехали непривычно спокойно и мирно, будто всё удалось и все молодцы, пока водитель не начал кричать: — Я же сказал, что не получится! Чтоб я ещё хоть раз доверился… — Времени не хватило? — донёсся из динамиков голос Серёжи. — Или ребёнок не справился? Не успел парень обвинить себя в провале, обидеться на обозначение «ребёнок» и сжаться в комок, как его спутник повысил голос ещё на децибел. — Техника не справилась с замком на сейфе, — от шеи до бёдер прокатилась волна облегчения. — Нужно было что-то мощнее. Вызови на точку завтра своего гения — я его лично пристрелю! Сбросив вызов, Арсений, придерживая руль бедром на полном ходу, потянулся к бардачку как раз мимо его вынырнувшей из пол пальто коленки, задел её ребром ладони, но не заметил этого. Размякшее в безопасности тело бросило в жар. «Да какого чёрта? Почему я вдруг начал на тебя так реагировать?» — возмутился парень. Будто ещё тогда, «воздушно», легко проведя кончиком носа вдоль сонной артерии, в нём разбудили что-то первое, юношеское, которое должно было проснуться на годы раньше к какой-нибудь слабой и миловидной девчушке из параллельного класса. То, что проклюнулось в итоге в неподходящий момент совсем не к тому — к мужчине, который замечал его, глядя в упор, от силы раз в месяц. Вообще нельзя было верить криминальному элементу с пистолетом за поясом. А его неокрепшей психике и ранимому сердцу нельзя было выбирать Арсения, пускать того под кору мозга, но, конечно, по всем законам жизни именно это и случилось. Невидящим взором наблюдая, как хозяин подкуривал сигарету, он отнекивался от предположений, чем могло быть это новое чувство, всеми правдами и неправдами: «Может, я просто обрёл наконец первый нормальный авторитет? Если уж не пример для подражания, так хоть стену, за которую можно спрятаться в критической ситуации? Да, так и есть, наверняка. Звучит логично. Наверняка…». Дома они разошлись в разные стороны: Арсений с Серёжей — в гостиную, бурно обсуждать дела до рассвета; молодой человек — под такие желанные струи душа, смывать с себя грязь визита к бывшему, оттирать мочалкой все укусы, прикосновения и поцелуи. Естественно, разговаривать с ним никто не стал. Но в тот момент, наверное, говорить ему и не хотелось.

***

Мягкий свет в ванной комнате мерцанием ложился на кожу, а Антону всё равно было неприятно смотреть на себя в зеркало. Толстым слоем размазывая по шее, ключицам и виску одолженный с утра у горничной тональный крем, он старался фокусироваться не на фиолетовых синяках, а на бликовавших очках лучшего друга. — А где владелец квартиры, кстати? — тот подпирал плечом дверной косяк, скрестив руки на груди, и даже не пытался убрать из взгляда волнение. — Полагаю, убивает техника, который запорол нам вчера операцию. — Хочешь сказать, — его обвели раскрытой ладонью, — это вы зря съездили? В памяти поочерёдно всплыли исхудавшее лицо Эда, ладонь на колене, страх, похоть — и своя, и чужая надежда, смешавшиеся в одно хаотичное нечто. Голова отрицательно качнулась. На подробности сил не хватило. — Вы-то как посидели вчера? Катя, кажется, смутилась, увидев тебя на пороге. — Вполне продуктивно. За раз прошли сразу блок по химии и… — Дим, — прервал он, круто разворачиваясь на месте, — я не об этом спросил, ты же понял. — Ей пятнадцать, братан. Ничего больше, чем «она умная и довольно забавная», от меня ждать не стоит, — друг поморщился недовольно и кивнул на просвечивающие через «маскировку» следы прошлой ночи. — Ты закончил? Мы идём на классный час? — Кто вообще придумал встречаться в выходной по вопросам ЕГЭ, а? Издевательство! Несмотря на деланное возмущение, внутри он улыбался. Странная лёгкость, с которой юноша проснулся после нескольких часов бесцельного глядения в потолок и попыток переварить, устаканить всё случившееся, смешалась с гордостью за чужую правильность в коктейль эйфории. Что называется, «и жизнь хороша, и жить хорошо». Он прошагал мимо собеседника обратно в комнату, чтобы одеться — ответ настиг его в горле цветастой толстовки: — Не смущает, что вызвали всего несколько человек? Нормальные, заранее определившиеся люди спокойно отдыхают, а я вот тащусь с тобой за компанию… — Да знаю я, не гунди. И ценю. Вообще мне нужен был твой совет. — Неужели я дожил до этой фразы! — насмешливо цокнул друг, подбирая с пола его сумку и автоматически складывая туда почти дочитанную «Капитанскую дочку», лежавшую на столе. — Слушаю внимательно. — Не могу решить, идти ли на филолога или культуролога… — Стой, — его остановила выставленная вперёд ладонь, — ты правда имеешь варианты, что делать со своим будущим? С каких пор? «С тех самых, когда в меня упиралось дуло заряженного пистолета и я мысленно торговался с Арсением, что возьму себя в руки», — правда была довольно пугающей, местами неоднозначной, а потому он только пожал плечами и виновато опустил глаза. Врать не хотелось, говорить искренне не моглось. — Учитывая, как ты нынче глотаешь книги, — на выдохе начал всё ж рассуждать второй и сел на край кровати, — проще тебе будет сдать литературу и попробовать податься на филфак. Историю и общество почти с нуля подтягивать за пять месяцев — самоубийство. — А если идти не от простого, а от полезного? — Антон сел рядом, признавая серьёзность разговора. На имевшиеся деньги нанять репетиров не было проблемой, как и впихнуть тонну знаний в пустую голову. Сложности почему-то не пугали. — Полезного для чего? — покосились на него с подозрением. — Или правильнее будет сказать «для кого»? — Ну, Дим… — Что? Думаешь, не видно, как ты светишься? Может, расскажешь, что у вас там случилось? С чего вдруг такая резкая перемена? — Мне совет нужен от друга, а не от внештатного психолога, — пряча глаза, он давил в себе мысль, что и сам не знал, почему искрился изнутри, почему имел порыв сворачивать горы, — так что не закапывайся глубоко. — Если он вор, то искусствовед ему будет нужен больше, чем специалист по мёртвым языкам. Если торгует веществами, то полезнее будет кто-то типа менеджера или юриста. Если просто убийца, то тебе лучше на берегу бросить эту затею. «Меня иногда пугает, насколько легко ты идёшь мне навстречу и как хорошо чувствуешь подтексты вопросов». На самом деле до этого обсуждения юноша вовсе не планировал подстраиваться под другого человека, но это вдруг показалось таким логичным и естественным, что направление мысли перестроилось — ни в одном из перечисленных вариантов не было литературоведа, значит, выбор был не таким сложным. Пункт «бросить на берегу» не рассматривался априори, хотя подходил больше остальных. — Понял. Спасибо, — перекинув руку за плечо сидевшего рядом одноклассника, он ненавязчиво прижал того к себе, слабо усмехаясь донёсшемуся грустному выходу. — Осуждаешь? — Как я могу? — на него подняли полные любви глаза, чем-то напомнившие преданные серые омуты Эда. — Ты же мой друг. Просто не понимаю, честно говоря. — И хорошо, наверное. Пойдём, а то опоздаем. — Хорошо, наверное, да… — повторил эхом Дима и поднялся. — А про Катю… Знаешь, я был бы рад встретить её позже, когда смогу воспринимать не как ребёнка, а как полноценного человека. Он не стал комментировать сказанное, только потёр занывшую грудную клетку: если его оба — и Серёжа, и хозяин — называли ребёнком, значило ли это, что за «полноценного человека» Антона не считали? И был ли при чём возраст, на который ссылался собеседник? Обретёт ли юноша вес в чужом восприятии, став старше? Вопросы были риторические. «Дальше будущего не заглянешь», хотя, честно говоря, очень хотелось. А пока разобраться нужно было сразу с тремя важными вещами: накопительным счётом, что неплохо было бы завести, подготовкой к экзаменам, время до которых неумолимо мчалось, и планами на Новый год, до коего осталось меньше месяца. С третьим пунктом видимых проблем имелось больше всего — нельзя же было просто подойти к Арсению и выказать желание отмечать вместе? Это глупо, по-детски… Но, ей богу, так соблазнительно, что попробовать стоило. В скобках, под жирной звёздочкой стоял в голове ещё и четвертый пункт — «Вытащить Эда» — к которому и вовсе страшно было притрагиваться.

***

У самого порога школы по пути обратно Диме позвонила мама с просьбой вернуться домой — ничего критичного, просто по тому, в отличие от него, за несколько дней без общения успели соскучиться. Понимающе улыбнувшись и передав чужим родным привет, парень остался один у ворот, не зная, чем занять освободившееся время, а потом вспомнил, что за час бессмысленного разговора с классной руководительницей успел придумать, как подступиться к Арсению, прямо не обращаясь. На сообщение с просьбой «набрать», когда будет свободен, Серёжа ответил моментально: — Привет, Мелочь, — улыбнулся знакомый голос из динамика, когда был принят звонок, — что у тебя случилось? — День добрый. Ничего серьёзного, хотел попросить совета, как лучше… — Так, стоять, — перебили вдруг поспешно. — Кинь мне адрес, где ты сейчас находишься, я приеду — лично поговорим. — Да не стоит… — он смущённо опустил голову, словно собеседник мог это увидеть. Дёргать занятого человека ради одного глупого вопроса очень не хотелось. — Адрес кинь без лишних слов, ладно? — Мне домой надо. Указание такое — после уроков и прочих неотложных штук возвращаться на базу, — собственная скромность была для него меньшим аргументом, чем приказ «высшего начальства». Наверняка, так было и для другого. — Понял, сейчас утрясу. Жду смс, — звонок оборвали. Парень недоумённо пялился в погасший телефон ещё с минуту, пытаясь понять, что у обоих старших товарищей за привычка не общаться по телефону, а либо договариваться о встрече, либо бросать короткие, на первый взгляд не имевшие смысла фразы. Так было и ночью, когда они с хозяином возвращались от Ильи. «Прослушки боятся, что ли…» — бубнил он себе под нос, набирая текст. Одновременно ему ответили сразу двое: Серёжа дал знать, что скоро будет; неопознанный номер написал «Ок. Вернись к шести». Арсений менял симки, с которых откликался раз в сто лет на его предупреждения и отчёты, так часто, что Антон уже не удивлялся. В этот раз безжизненное «Ок» несло в себе больше информации, чем тишина, коей его одаривали обычно, когда он пытался быть хорошим мальчиком и уведомлять, что задерживается или ведёт домой гостя. Мысль «Как будто дядя меня у отца отпросил» вызвала смешок на пухлых губах. Тонированная легковушка притормозила у его ног действительно скоро, из приоткрытого окна улыбнулось смуглое лицо: — Прыгай, красотка, подвезу. Юноша всё не мог решить, проявляли ли к нему пренебрежение или дружелюбие таким поведением, пока не успокоил себя фактом, что человек приехал по первому же зову толком без необходимости — просто потому, что мог. Его молча везли в какое-то определённое место, иногда только искоса оглядывая, словно оценивая. Машина припарковалась на окраине города, не очень далеко от его нынешнего места жительства, у безлюдной кофейни, где весь персонал улыбался им как будто радушно и испуганно одновременно. Официант проводил их в дальний угол и тут же исчез. — Ну, рассказывай, чего хотел, — второй уткнулся в меню, чудесным образом оставшись внимательным даже без прямого зрительного контакта. — У меня есть очень своеобразный вопрос. Я пойму, если ты не захочешь отвечать, — начал он осторожно, на что получил кивок. — Как вы с… — «Господи, как тебя назвать-то?», — Арсением Сергеевичем… — «Да, звучит вполне нейтрально», — раньше отмечали Новый год, когда вместе жили? Если отмечали, конечно. На него подняли задумчивые глаза и изогнули бровь, как это делал обычно их общий знакомый. «Вор», — усмехнулось подсознание. — Эта фраза без подтекста? Ты действительно спрашиваешь у меня то, что спрашиваешь? По второму сложно было понять, что за эмоция сквозила в голосе. Насмешка? Удивление? Осуждение? Понимание? Список был длинный, а мучиться от догадок не хотелось — парень склонил голову в кивке. Серёжа перевёл взгляд ему за плечо и показал что-то рукой. Через несколько мгновений на столике появились две чашки чая, бокал вина и неопознанное пирожное. «Ты ж за рулём» столкнулось с вежливым напоминанием головы о том, с кем он вообще встретился — вряд ли такого человека волновали работники автоинспекции и штрафы. — Слушай, ну, — после паузы заговорил молодой человек, — если ты хочешь куда-то свалить праздновать, держать тебя вряд ли станут, — немного помолчав, тот добавил уже тише: — Только возвращайся трезвым и без засосов. — Откуда ты…? — он подавился глотком и закашлялся. Ему лишь улыбнулись, мол, «вот так вот, братан, всё про тебя знаю», оставляя наедине с пониманием, что мужчина рассказывал о таких вещах. Нет, даже по-другому: что мужчина вообще замечал такие вещи. Стыд за собственную глупость окрасил щёки в пунцовый. — А, и предупредить не забудь, куда ты, с кем и на сколько. Желательно запиской или сообщением — Арс и без тебя кучу всего в уме держит. Если имена людей в твоей компании раньше нигде не всплывали, лучше сразу указать фамилии, чтобы в случае чего пробивать было легче. «В случае чего, например?» утонуло в понимании, что меры предосторожности предпринимались не из желания ограничить его передвижения или контролировать каждый шаг, а из необходимости подстраховаться, обезопасить. Каким-то образом собеседник давал ему больше ощущения, что он небезразличен Арсению, чем непосредственно сам Арсений. — Понял. А если я… — Антон спрятался за бортиками кружки, чтобы не было видно, как покраснел ещё больше, — не хочу уходить? Какова вероятность, что он со мной останется? — Не знаю, не проверял. Уточни у него, если это важно. — Ты всегда уезжал? — Ага, — Серёжа ухмыльнулся, ослепив его белоснежностью зубов. — По мне не видно, но я тусер. Не люблю дома сидеть. За это обычно и огребал, кстати, а вот ты молодец, тихий, вроде. Это вскользь брошенное «Ты молодец, тихий» колоколом прозвенело в ушах, потому как было, скорее всего, не мнением собеседника, а оценкой того, другого, невидимой тенью стоявшего сзади. Когда показалось, что обсуждение подошло к концу, говоривший вдруг сменил тон, будто перейдя из режима «советчик» в режим «почти друг», и обратился к нему снова: — Как сочинение, кстати? Ты, вроде, уже его написал? — Результатов нет, но уверен, что справился. — Отлично, Малой, так держать! — чужая рука потянулась к нему и мягко потрепала по волосам. — А в остальном как дела? Может, девушку нашёл или хобби новое? Чем ты живёшь вообще? «Почему… — Сердце дрогнуло, болезненно сжалось, к глазам неконтролируемо подступили слёзы. — Почему тебе не плевать? Я же никто в твоей жизни. Я же… в принципе никто…» — его приступ заметили и поспешно убрали ладонь, поняв неправильно, но лезть с вопросами не стали, дожидаясь, пока он озвучит мысли сам. Но Антон не мог — нервы вдруг сдали, словно какая-то тонкая плёнка, сдерживавшая всё копившееся с прошлого вечера, надорвалась, выпустив чувства наружу. Страх, пережитый вчера, был погребён под воспоминаниями о радости Эда от встречи, о защите Арсения, о волнении Димы сегодня, об интересе Серёжи… Может, он ошибался, полагая, что всего один человек заметил бы его смерть? Может, всё ж нашлись люди, которым было до него дело, и они были рядом, когда это требовалось, пусть не проявляя эмоции или не сидя с ним каждый вечер? — Да какая девушка, — украдкой смахнув слезинку, усмехнулся юноша, удерживая на языке продолжение «…когда в соседней комнате такой мужчина», и поймал облегчённый выдох Серёжи, подумавшего, наверное, что обидел его. После чего достал из оставленной на полу сумки Пушкина. — А увлекаюсь теперь, видимо, этим. Хотя конкретно Александр Сергеевич нравится мне меньше, чем остальные. — Так ты правда их читаешь? — тот округлил глаза и чокнулся вином с зависшей в воздухе чашкой. — Горжусь. — Тебе и об этом рассказали? Собеседник улыбнулся загадочно, приложил к уху телефон и через несколько секунд хохотнул: — Привет, да. Ещё сидим. Ты в курсе, что должен мне денег? Да, прикинь! — Антон не слышал человека на том конце, но точно знал, кому позвонили, хоть ничего и не понимал. — Да, пойдёт, — кивал тем временем Серёжа, а, договорив, вдруг протянул ему меню. — Раз уж ты так подсобил, ужин с меня. Думаю, будет честно поделиться с тобой выигрышем. — Я не уверен, что… — Тебе и не нужно, — поняли его с полуслова. — Заказывай. Если бы парень не был так глубоко в своих мыслях, то догадался бы, что произошло. Но…