Во имя твоё. Часть 1: Бог-отец

Утро среды девятнадцатого апреля началось для Антона с будильника в школу. Кровать была привычно пуста — спать-то они с другом вместе спали, а вот вставали в разное время, хотя тот каким-то образом умудрялся его не будить, уходя. Так случилось и сегодня — от человека осталась лишь записка, демонстрировавшая одновременно заботу и равнодушие к пунктуации: «Убежал на работу раньше чем ты проснулся так что каша на плите бутеры в холодильнике Поздравлю вечером». Войдя на кухню, он обнаружил сначала атлетичное тело, обтянутое водолазкой, а затем уже остального мужчину. В прямом смысле, кстати, обтянутое — взглядом можно было пересчитать каждое ребро, облизать каждую перекатывавшуюся от движения мышцу спины. Арсений стоял у плиты, нависая над кастрюлей, и прямо из неё ложкой черпал овсянку, а, заметив вошедшего юношу, выпрямился, замер и поджал губы так, словно был пойман за чем-то неприличным. — Доброе. Полагаю, это был мой завтрак? — он почесал затылок и подошёл ещё чуть ближе, бедром облокачиваясь на «островок». Хотелось думать, что ему разрешили комментировать произошедшее как главному пострадавшему. — Тут как раз осталось… — ему, наклонив посуду, продемонстрировали несчастную четвертую часть порции, сохранившуюся на дне, а потом выдохнули медленно, приняв поражение. — Тебе жалко для меня еды, что ли? Антон взглянул прямо в голубые глаза — чуть более будто бы светлые, чем обычно — и хмыкнул уголком рта. Ему для Арсения не было жалко даже себя, но озвучивать такую простую мысль он не стал за ненадобностью — заданный вопрос прозвучал риторически. Мозг неожиданно выцепил на краю поля зрения яркое пятно, контрастировавшее с остальными тёмными тонами — то был огромный нежно-розовый букет, невысокий, но такой широкий, что занимал практически весь обеденный стол. Мужчина поймал его поднятую в непонимании бровь и ответил раньше, чем мысль сформулировалась: — Они от Ильи. Ты пропустил довольно забавный спор. Стоит ли их оставить или лучше сжечь. — А какой из вариантов был Ваш? — являлось скорее завуалированным «Плевать ли тебе на его внимание?» Второй гордо вздёрнул подбородок и отправил в рот ещё немного каши, видимо, признав, что проще было доесть, чем сделать вид, что её изначально было мало: — Тот, который победил. Розы же не виноваты в том, какой козёл их купил, верно? Несмотря на резкость выражения, Арсений сиял. Его наградили улыбкой — чистой, почти детской — и в тот момент парень вдруг понял, в какого красивого человека был влюблён. Не просто статного, властного, сурового и умного, но ещё и, без пошлостей, эстетически поразительного. Ровные белые зубы, ямочки — были лучшим, что другой мог дать ему в день рождения. На него смотрел будто бы другой мужчина. До смерти уставший человек, который вернулся домой первого января; злой, испачканный в крови человек, направивший на него пистолет; домашний, немного взъерошенный человек, что ел из кастрюли, как самый простой смертный — эти трое никак не складывались логично в один образ, но как-то всё равно сочетались в рамках всего одной личности, чем поражали. — А так получилось, что у именинника есть цветы, — продолжал тот, не обращая внимание на его задумчивость. — Мне вот в голову не пришло. — Ну, от Вас это было бы двусмысленно, — само слетело с губ скорее в шутку. — Разве? — прошлое выражение тут же погасло. Лицо собеседника исказило нечто, одновременно похожее и на обиду, и на отвращение. «Ты настолько не допускаешь, что между нами может что-то быть?» — больно ударило в солнечное сплетение. Юноша сделал шаг назад, пугаясь собственных слов и того, что в прошлый раз видел похожую эмоцию в момент, когда в него целились. Чужой голос за несколько секунд стал глуше. — Ты опять? «Что «опять»? Намекаю? Наверное, пора бы смириться с очевидным, но сердцу, знаешь ли не прикажешь…» — он опустил взгляд, но всё же нашёл в себе подходящую фразу, чтобы сгладить сказанное хотя бы немного: — Согласен, не очень смешно получилось. Арсений кивнул, облизал ложку, после чего кинул ту в раковину и подвинул к нему пластиковую папку, тоже не замеченную сразу. Обычная заторможенность иногда делала парня невнимательным к важным мелочам. Он принялся покорно просматривать то, что ему дали: тут были билеты на поезд на два имени — его собственное и некоего Эдуарда Выграновского, бронирование номера в дорогой гостинице, билеты в Эрмитаж, Мариинский театр и несколько музеев, ещё какие-то бумаги, которые вместе образовывали нечто непонятное. Листая распечатки, он только запутывался всё больше, пока не поднял наконец растерянный взгляд. — Мне нужен комментарий, потому что, кажется, я снова туплю, простите. — С днём рождения. — Но у меня уже есть подарок… — «…который сейчас не дома, зато живой и уже немного здоровый». Кухню снова осветила улыбка. — Мне был дан выбор. Я в итоге решил его не делать. Так что… Питер, ближайшие выходные. Уверен, твои дополнительные потерпят. Не мог же я этим утром тебя только на словах поздравить, верно? Фраза столкнулась с его удивлённо распахнутыми глазами: «Вообще-то мог». Арсений поднял брови, мол, «Тебя что-то не устраивает?» Сознание не сразу справилось с приливом нежности, так что он неосознанно дёрнулся навстречу, чтобы обнять хозяина, но остановился на середине пути: — Спасибо. А Вы…? — Не смогу, — покачал тот головой. — Работа. Но твой друг любезно согласился составить компанию. Чтобы не было одиноко. Изменение статуса «питомца» на «друга» не могло не радовать, но ещё больше грело внезапное понимание, что с ним разговаривали. Да, скорее как отец общался бы с сыном, но всё происходило явно дольше, чем обычно, и, главное, в разы эмоциональнее, словно тоже являлось частью подарка. — Ты в школу не опоздаешь? — мужчина взглянул на наручные часы и посерьёзнел. — Прогуливать никто не разрешал. — Я и не собирался, — кивнул он с готовностью, стараясь оправдать Серёжино прилагательное «послушный» и смущённо улыбаясь такой суровой заботе. Затем прошёл к холодильнику и, достав бутерброды, приготовленные ему с собой, вдруг замер опять, а после паузы обратился к Арсению со смешком: — Или их Вам тоже оставить? Тот закатил глаза и откликаться уже не стал. Такое странное было утро, такое тёплое далеко не из-за подступившей к городу весны, что Антон заранее прощал этому дню все возможные нюансы — даже если больше его никто не поздравит, он своё уже получил: его увидели, ему улыбнулись, проявили внимание… Видимо, именно этот праздник по какой-то причине и правда был чужой слабостью, раз даже такой серьёзный человек, как его владелец, пересилил себя и оттаял. Ну, или они сдвинулись с мёртвой точки безразличия спустя целых восемь месяцев — это можно было проверить только позже, а пока оставалось только выпорхнуть из дома с самым счастливым выражением лица.

***

По неопознанной причине приятности продолжали происходить: ему желали успешной сдачи экзаменов даже самые нелюбимые учителя, подходили с поздравлениями одноклассники, отношения с которыми были похоронены примерно лет пять назад. И почему-то никто не смеялся над тем, что ему единственному среди прочих было теперь восемнадцать, что Антон был настолько тормознутый, что и в школу пошёл позже. Всем разом стало плевать — на фоне ЕГЭ остальные мелочи казались несуществующими — и день оказался ещё лучше, чем можно было ожидать. Они с лучшим другом проводили последнюю перемену в коридоре: второй облокачивался на батарею, сам он сидел на подоконнике и каждые полторы минуты спрыгивал, залезал обратно и снова спрыгивал под осуждающим взглядом очередного проходящего взрослого. — Слушай, а вы с Катей ещё занимаетесь? — обратился юноша осторожно к лицу, закрытому книгой. Немного настораживало, что Дима пока единственный не упомянул в разговоре факт его дня рождения, хотя и разговоров с утра у них толком не было. — Ага. Я не сказал разве? Занимаемся, только платит в кафе теперь она. Взгляда он так и не дождался, а всё равно улыбнулся понимающе: — Да уж, звучит жутко неловко. — Не особо, если думать, что я работаю за еду, — на него вдруг подняли круглые изумлённые глаза. — Кажись, теперь понял твою логику, — после взаимного смешка тот подвинулся ближе и покачал головой, словно за что-то осуждал. — Кстати, по поводу еды. Можно тебя попросить… — Нельзя. Курьер с продуктами будет приезжать раз в неделю вне зависимости от твоей просьбы, считай это моим взрослым решением. — Тох, мы не успеваем съедать… — Покажи, в каком месте это моя проблема, — поднятая бровь встретилась с надутыми губами собеседника. Такое обсуждение происходило раз в три-четыре недели: Позовы любили его всей душой, но смириться с тем, что семью кормил подросток за счёт средств какого-то криминального авторитета, уже больше двух лет никак не могли. То ли гордость мешала, то ли совесть, то ли просто люди боялись, что их любовь примут за благодарность — не важно, наверное. Антон знал цену деньгам, но ценил меньше, чем благополучие близких. В конце концов ели те трое значительно меньше, чем он один, и загадкой было, почему Дима не худел, с самого детства оставаясь круглолицым и сытым на вид. — Слушай, раз мы внезапно оба вылезли из учебников, не расскажешь, как себя чувствует тот парень, которого Арсений купил? Ходить сам начал хоть? — Начал так бодро, что уже больше недели пропадает на работе. Уходит раньше, чем я встаю, возвращается позже, чем ложусь, — улыбнулся он грустно. Как оказалось, к компании быстро привыкаешь, когда она хорошая, даже если другой человек только мельтешит где-то на фоне и говорит редко, пытаясь не отвлекать. Юноша вдруг спохватился и вытащил из сумки фольгированный кулёк. — Зато вот. Заботится, как может. Будешь? — другой отрицательно покачал головой и достал из потрёпанного рюкзака точно такой же, от мамы. До урока оставалось всего ничего, а всё ж внутренний диссонанс между вполне дружеским общением и отсутствием какого-либо поздравления его расстраивал, не давая вернуться в учёбу. Раньше ведь не было никаких проблем с днями рождения, почему вдруг появились? Виноват ли в том его переезд? Или, может, экзамены сожрали Димины мозги тоже, сделав и того невнимательным? Отдалились ли они окончательно или летом общение вернётся в норму и его план на август претворится в жизнь? Не хотелось тонуть в догадках, как и ждать чего-то, так что он просто сделал вид, что всё происходило так, как должно было, и опять подал голос: — Мы ведь идём после уроков ко мне? Тортик можно взять, посидеть полноценно, а то мы видимся с тобой только в школе и… — юноша осёкся. Родные глаза, спрятанные за очками, наполнились паникой — эту эмоцию он распознавал хорошо, поскольку видел не раз. «Так ты забыл, да?» — ласково улыбнулся, уже заранее зная ответ. — Мне надо забежать к биологичке по поводу пробника… а потом домой, но… если вдруг ты меня подождёшь, можем вместе пройтись, ничего? Братан, прости, я совсем… — Проехали, всё в порядке. Не думаю, что моя компания у биологички тебе необходима, так что лучше сразу… — его прервал сигнал телефона о входящем сообщении от Кати — таком своевременном, будто девчушка их подслушивала. «Я тут генеральную уборку начала. Погуляй где-нибудь полчасика после занятий. Спасибо». — Маршрут перестроен, — усмехнулся он в виноватое лицо рядом и потрепал друга по плечу. — Прекрати так на меня смотреть, всё правда в порядке. У меня и так сегодня чудо уже случилось. — Поделишься? Антон только покачал головой в такт прозвеневшему звонку — последние шесть часов перед взором стояла улыбка одного красивого мужчины, из-за которой бросало попеременно то в жар, то в холод, а думать он не мог либо перестать, либо начать. Разобравшись со всеми вопросами и решив все дела, они выползли на улицу, но застопорились у ворот — Дима отошёл пробовать отпроситься у мамы, что волновалась за того больше, чем обычно, перебарщивая с контролем. Видимо, чем ближе был май, тем тоньше становились нервы как у учеников, так и у родителей, которые не плевали на детей. И, наверное, всех можно было понять, все были правы — и друг, потерявшийся во времени, и чужая мать, что не давала, похоже, и слова вставить, потому как тот только кивал и мычал что-то тихо, и Эд, настойчиво вытаскивавший его из пособий, не давая издеваться над организмом, даже Арсений, подсобивший с отдыхом, хотя не был обязан. Все держались, как могли, и держали друг друга. — Как успехи? — шепнул юноша, цепляя локоть второго, но от него снова отошли, обречённо поджимая губы. — Я, может, пойду тогда? — в него врезались полные всё того же страха глаза. — Да всё в норме, клянусь, ничего страшного… У их ног остановилась тонированная машина, опустилось стекло, из окна высунулось улыбающееся лицо Серёжи — человека, которого он совсем не хотел видеть после Нового года, головой понимая, что тот ни в чём перед ним не виноват. — Привет, дети. Запрыгивайте. — Да мы… — Антон начал было протестовать, как вдруг одноклассник оживился и рванул к ним. — Никогда больше так не делай! Я не очень хорош в том, чтобы кого-то держать против воли, пока ты опаздываешь! — его мягко подтолкнули к передней двери, а после разместились на заднем сиденье. Мозг, до этого витавший в абстрактных рассуждениях, со скрипом и очень медленно возвращался в реальность, пока он садился, и, стоило им отъехать от школы, наконец почуял неладное: — Мне объяснят, что происходит? Я, кажется, ничего опять не понимаю. Куда мы едем, откуда ты тут, какое опоздание? Старший товарищ по-доброму рассмеялся и глянул в зеркало заднего вида на второго пассажира: — Ты был прав, он жутко невнимательный. Украли мы тебя, красотка, везём праздновать. «Стоп, что? Так про меня не забыли?» — парень переводил потерянный взгляд с одного человека на другого. — А как вы вообще… — Арс подсобил и помог связаться. Разве что соседа твоего мы выдернуть не смогли — этот правда работает. Итак, выбирай, именинник: кафе, ресторан или кальянная. Доставлю, куда пожелаешь! Говоривший светился дружелюбием и радостью так ярко, что ему на секунду стало стыдно за беспочвенную неприязнь. Это ведь было не его дело, с кем и когда Арсений занимался, так сказать, личными делами. Особенно, если этот кто-то спланировал целую операцию, чтобы не оставить его в одиночестве в день рождения. — Кальянная. Имею право — мне восемнадцать. — Сказал же, Серёг! — хохотнули сзади. — Даже знаю, кого этот вариант не очень устроит. Ребят, морально приготовьтесь слушать нотации, — на поднятую бровь Антона только хмыкнули неоднозначно и откинулись на спинку, тяжело вздыхая. — Знаешь, братан, никогда не думал, что будет так трудно врать тебе в глаза. И уж тем более делать вид, что не вижу, как ты расстроился. Никогда больше, клянусь. Ну к чёрту весь этот ваш шпионаж. — Да ладно драму ломать, справился же? — цокнул водитель. — Зато смотри, как долго у него не проходит удивление. Разве оно того не стоило? — Я вообще пока не могу в голове уложить, что вы ради меня пошевелились, честно говоря. Спасибо, я… — к горлу подступили слёзы. У него не было объективных причин полагать, что близкие бросят в такую дату, как не было и наивных ожиданий — люди просто оказались к нему добры. Наверное, более добры, чем он заслуживал. Молодой человек по левую руку невесомо тронул его колено, как бы успокаивая, а потом вернул внимание на дорогу. Буквально минут через двадцать автомобиль остановился у мрачного здания. Помещение внутри, украшенное шариками, оказалось подозрительно свободным для середины дня. Антон остановился в дверях и покосился на старшего в их мужской компании: — Тут пусто так… — Я что, похож на человека, который не может арендовать для именинника заведение целиком? — тот оскорблённо поморщился. — Если тебе принципиально нужна толпа, могу… — И чего вы встали-то? — донёсся из глубины зала звонкий женский голос. К ним вышла Катя в нарядном платьице и с улыбкой до ушей. — Мало того, что мы в этом гадюшнике, а не в приличном заведении, так вы ещё опоздали, бессовестные! — А ведь я предупреждал, — шепнул Дима сзади. — Господи, ты-то откуда? — юноша подавился воздухом, стыдливо опустив голову, чтобы спрятаться от строгого тона. — Меня придётся потерпеть, да. Считай, к вам заслали ребёнка в качестве контролирующего фактора. Босс пожелал убедиться, что все вернутся домой живые, почти трезвые и невредимые. Хотя есть вероятность, что кое-кому, — девушка подмигнула ему загадочно, — я всё же позволю накидаться в порядке исключения. «Тебе разве можно в такие места?» утонуло в нежелании думать: за него и так всё решили, всё спланировали, всех собрали, а против Кати он ничего не имел, наоборот радуясь возможности провести вместе время вне квартиры. — Видимо, это тоже было частью операции и никакой генеральной уборки сегодня не было? — Обижаешь, — та проводила их за стол, но осталась стоять, скрестив руки на груди. — Я всё успела, даже не сомневайся. Но, да, меня в аферу тоже втянули, — осуждающий взгляд был молнией отправлен в Серёжу, что только поднял руки в попытке защититься. — Кстати, как хотите, мальчики, а я подарок дарю первая! — почему-то было грустно от того, как взросло звучала младшенькая. Что должен был пережить ребёнок, чтобы говорить именно так, с таким наставительным тоном? Хотя и сам он вынужденно повзрослел раньше, не ему судить, как должны были себя вести дети в пятнадцать. Тем временем та сбегала за небольшой коробочкой, аккуратно упакованной в однотонную бумагу, в которой оказалась электронная книга. — Больше никаких тяжёлых стопок. И помещается даже в карман толстовки, — гордо чеканила она, пока не заметила его потускневший взгляд. Было ведь что-то уютное, магическое в том, как они с мужчиной обменивались чтивом. — Если это важно, сотка загруженных уже книг согласована лично с Арсением Сергеевичем. «Так ты и тут руку приложил?» — Катюш, спасибо, ты не обязана была… — Прекращай, — ткнул его в бок Дима. — Обязан тебе тут только я. Остальные действуют на добровольных началах, так что просто радуйся без лишних мыслей! Поднявшись, Антон протянул к дарительнице ладони, но вовремя остановился, вспомнив предупреждение владельца в отношении Кати, на что та сама обвила его талию и потянулась к уху, до которого было не меньше метра: — Разрешаю тебе себя обнимать. Ему, если что, не скажу, чтоб руки не оторвал. — Ты чудо. И спасибо ещё раз, действительно крутой подарок. — Так, никто не против, если я по мелочи ещё техники докину? В тему, так сказать, — старший парень вытащил из-под стола приличных размеров коробку. — Не знаю, как ты без ноута учишься, так что вот. Лучший друг закатил глаза: — Любопытное понимание мелочи. — Ну, не стационарный компьютер же, — хихикнула девушка, ненавязчиво приземляясь с тем рядом. — Спасибо, боже мой! — ему бы не помешал пинок или слабый удар по затылку, чтобы убедиться — он не спал. Благодарность перерастала в стыд до тех пор, пока юноша не опустил взгляд и не произнёс уже тише: — Прости меня, пожалуйста. И почему-то всем хватило тактичности не уточнять, за что именно. Мол, раз извинялся, значит, так надо. А он тем временем заливался краской, вспоминая, как злился на другого, хотя бросил-то его тогда Арсений. Серёжа, помнится, пытался помочь советами, даже предупредил, что мужчину не стоило ждать, и разрешил привести гостей. Ему шли навстречу, но всё, чем он отплатил в итоге — неприязнь на почве ревности. Глупо. Глупо и неловко. — От меня примешь? — выдернул из раздумий друг, который за время, пока Антон гипнотизировал пол, успел сделать заказ за них обоих и поменяться со своей ученицей местами. Получив кивок и с готовностью протянутые руки, тот выдал ему картонный пакет, где оказался свитер. Голубой, мягкий, будто из кошачьей шерсти, и огромный, как палатка на троих. — Вообще-то вязала его мама, я только цвет выбрал. Он похож на… Дима оборвал мысль, они встретились взглядами и поняли друг друга без слов. «…его глаза, да», — кивнул юноша, пряча подарок обратно в упаковку. Ему подарили целое море — обычно равнодушное, холодное, которое теперь можно было не только разглядывать, но и обвивать руками, носить на себе. Тот же самый оттенок. Объективно это был самый дешёвый подарок. Субъективно — самый ценный, точечный, непонятный для всех остальных. В ту же минуту подоспел алкоголь. Праведник Дима сделал для него исключение, присоединившись к распитию пива, Серёжа потягивал вино, Кате же принесли лишь для запаха приправленный джином мохито. Разговор в компании не вязался несмотря на попытки старшего травить анекдоты, поскольку по сути между ними не было ничего общего. Единственной связующей нитью являлся Антон, который рад был и в тишине посидеть, наслаждаясь банальным отсутствием одиночества. Это был самый людный день рождения в его жизни и первый за последние лет десять, проведённый вне стен обшарпанной квартиры друга. Градус подействовал не сразу, но всё ж расслабил людей. С губ слетали комичные истории — больше неловкие, чем смешные, над которыми смеялась только девушка, ведь в мирной жизни той, как оказалось, не было странных ситуаций и глупых решений. Пока все они что-то вечно ломали, говорили невпопад, куда-то забирались и искали на пятую точку приключения, она жила скучно, зато безопасно. И почему-то приходила в восторг от их рассказов. На второй час они с Серёжей заметили, что Катя смеялась по-разному для каждого из них: с уважением и дистанцией, со снисхождением и с очарованностью. Делали вид, что не видели тонкую химию между двумя будущими врачами, использовавшими вскользь термины, понятные только двоим, пока вовсе не переключились на тихое обсуждение чего-то невыносимого скучного. Но молодой человек по левую руку не лез к нему в попытке тоже заговорить о более личном, словно поймал его меланхоличное настроение — только молча передавал мундштук от кальяна. В тот момент родилось ощущение, что так было всегда, что так и выглядела гармония. Пусть без непосредственного участия Арсения, чья улыбка всё ещё хранилась в мыслях и упорно отказывалась те покидать. Единственным человеком, которого Антону не хватало на этом камерном празднике жизни, была мама. Не то чтобы та хоть раз за последние полтора года поинтересовалась его буднями… да и вообще вряд ли истинная виновница торжества знала, где сын жил и с кем общался, какой у него теперь номер телефона. А всё ж глубоко внутри он верил, что родители — настоящие, любящие — смогут при желании найти ребёнка в любой толпе, даже в самом большом городе, потому что именно в этом была суть кровной связи. Юноша подсознательно ждал, когда же про него вспомнят, когда придут, чтобы разделить радость — не из-за лишнего подарка или потребности чувствовать себя нужным, ведь нужным с недавнего времени он был и так, а просто потому, что мама — это часть его самого. Неотъемлемая, как рука, нога или печень. В памяти не нашлось ни единого момента, когда они были действительно близки, когда между ними не стоял очередной нетрезвый отчим, но сердце было слепо и глупо. И ждало. Стоило ли говорить, что зря?

***

Компания поняла, что напрочь забыла про праздничный торт, когда они уже рассаживались по машинам, потому они коллективно пришли к выводу, что эта традиция — пережиток прошлого, особо никому не нужный. Домой его тогда Серёжа привез не позже десяти вечера — уставшего от коммуникации, хмельного и почти счастливого. Он рухнул в кровать, не раздеваясь, и провалился в сон всего на несколько часов, пока его не разбудили, мягко трепля за плечо. Разомкнув через силу веки, парень увидел сначала маленькие огоньки, затем — улыбчивое болезненно худое лицо соседа по комнате. Когда глаза привыкли к полумраку, удалось рассмотреть торт и вторую фигуру, прислонившуюся к дверному косяку: мужчина пялился в светящийся телефон и выглядел так, будто был притащен против воли или просто следил, чтобы они не спалили квартиру, не желая принимать участия в происходящем. Но грел уже факт, что тот в принципе стоял в его комнате, найдя лишние несколько минут в своём безумном графике. Эд медленно опустился на колени у постели, чтобы десерт оказался на его уровне, и шепнул: — Загадывай. Было видно, как ноша подрагивала в ещё слабых руках, как тяжело давался другому такой жест — и Антон накрыл чужие ладони своими, помогая держать. А потом вернул внимание на Арсения. «Знаешь, а ведь у меня теперь есть всё, что я бы мог пожелать. Всё, кроме тебя в той мере, в которой хотелось бы. Но ведь одного желания мало, да? Я не могу заставить кого-то чувствовать то, что чувствую сам. Даже не потому, что это было бы нечестно — плевать мне на честность. Просто тут нужно что-то помощнее, чем одолжение от вселенной. Целое чудо или конец света, которые всё равно ничего не изменят». Память подкинула ему ту самую эмоцию, что сменила дружелюбие этим утром и была близка к отвращению из-за одного только намёка на их близость. Он и правда мог бы загадать себе человека, которого никогда не получит, заранее зная, что дело проиграно. Но в восемнадцать лет наш мальчик позволил себе в последний раз, на день рождения, побыть наивным и маленьким, каким величал его Эд. Задувая свечи, он губами проговаривал просьбу, отправляемую в небеса: — Хочу встретиться с мамой. — Молодец, — тихо прозвучал хриплый голос в темноте. — А теперь спи, есть будешь уже завтра. Только учти, что он домашний и долго не простоит. — Ты сам его готовил, что ли? — зевая, Антон принялся укутываться обратно в одеяло. — Да. Граф сказал, что ты остался без торта, а так нельзя, это неправильно. — Тогда Графу спасибо. И всем вам вообще спасибо. Я вас не заслужил. Где-то вдалеке, в мире реальности, еле слышно цокнули. Кто-то кому-то что-то сказал, тому ответили, завязался приглушённый спор, но юноша об этом уже не думал. Сон забрал его к себе.