Во имя твоё. Часть 1: Бог-отец

За два с половиной дня в Петербурге они с Эдом так ни до одного музея и не дошли, зато очень скрупулёзно изучили все бары в радиусе восьми километров от гостиницы. И как самые настоящие братья решили хозяину об этом не сообщать — никакого обмана, лишь умалчивание в ожидании прямого вопроса, коего, как предполагалось, не последовало. То был для Антона последний глоток воздуха перед долгим заплывом в историю с поступлением. В начале мая, когда от учёбы остались лишь пробники, которые он стабильно писал на средний, недостаточно хороший для поступления на бюджет балл, внезапно всплыл последний звонок. Хотя от репетиций бессмысленных танцев и несмешных сценок удалось откосить, проблема всё ж пришла, откуда не ждали: по правилам школы ученики могли позвать на мероприятие только ближайших родственников, к которым ни один из людей в его жизни не относился. Почти месяц в перерывах между дополнительными Антон спорил с учителями, потом дошёл и до директрисы, чтобы выбить Арсению место в маленьком душном зале, убеждая всех, что отчим жаждет явиться туда больше, чем мать, которая была обязательным условием для посещения мероприятия. В рамках его головы владелец считался таким же отцом, как Эд — старшим братом, а Катя — младшей сестрой, но школа упорно требовала от него официальных документов. Кроме квитанции о его покупке, которую вряд ли на деле удалось бы раздобыть, у него ничего не было. И в конце учебного года, когда от надежды почти ничего осталось, ему всё же пошли навстречу, прогнувшись под титаническим упорством. В последний момент, за сутки до грядущего вечера, юноша гордо шагнул на кухню, полный радости от победы. Нашёл там сразу обоих: взрослого — у кофемашины, среднего — за столом у разобранного до винтиков портативного компьютера. — Арсений Сергеевич, — подал он голос, но не встретил реакции, откашлялся и повторил: — Арсений Сергеевич, — тот дёрнул плечом, будто показывал, что услышал и с первого раза. — Вы придёте завтра на мой последний звонок? На языке уже вертелись заготовленные фразы о том, во сколько нужно приехать, что будет происходить, а также краткая история его подвига. И все они разбились об ответ, который Антон даже не рассматривал: — Нет. «Что? — открывшийся рот захлопнулся со стуком. Голова взорвалась вопросами. — Как? Почему? Ты же обиделся тогда на замечание, что не являешься моим отцом. Что не так с попыткой исправиться? Я же не в кровать тебя зову, а в школу. Не из-за проблем, а на праздник…». Тело пошатнулось, но устояло. Взгляд встретился с виноватым выражением лица названого брата, который отложил инструменты в сторону: — Малой, я тоже не смогу, потому что работаю завтра чуть ли не до утра, прости ради всего святого. Понимаю, это важно, но… Тот, вроде бы, сказал что-то ещё, но ему было так всё равно, что слух выключился, не дав дослушать. Человек же, которому предназначался вопрос, объясняться не спешил и вёл себя так, будто разговор кончился, не начавшись. — Пожалуйста? — слетело с его губ тише, менее уверенно. Парень пожирал глазами рельефную фигуру, надеясь, что молитвы будут услышаны. Нельзя же было сдаться после такой борьбы. — Нет, — повторил Арсений, затем обернулся на Эда так, чтобы оказаться к нему спиной. — Как ноут? Жить будет? — Да, просто пыль скопилась, ничего серьёзного. Вам бы почаще… Эти двое общались без него. Другого решения ждать уже не стоило. Ноги почти не держали, к горлу подступил вязкий комок — чтобы не опускаться до демонстрации собственной слабости, Антон выскочил в коридор и еле успел добежать до туалета. Исторг из себя разом нервозность, разочарование, непонимание, угасшее самодовольство и остатки не успевшей перевариться пищи. В этот раз никто не пришёл поинтересоваться, в порядке ли он — то ли это больше не было важно, то ли и так было ясно, что до порядка ему далеко. Когда утих первый приступ болезненности, мозг принялся искать оправдания для хозяина: парень был сам виноват, что заранее не предупредил того и пришёл в последний момент. У Арсения могли найтись неотложные дела или какие-то другие, не менее объективные причины. Да, причины точно имелись, ведь не могли же ему отказать просто так. Наверняка хозяин вовсе собирался уехать куда-то на несколько суток и физически не имел бы возможность посмотреть, как ему вручают аттестат. Логика всего лишь не лежала где-то на поверхности, требовалось копнуть поглубже, потому он копал и копал, пока не успокоился. В конце концов это ведь был всего один вечер, да и то — не самый важный в жизни. Мысль, что на последнем звонке не будет ни первой его семьи, ни второй показалась даже забавной.

***

Отстиранный от крови Белого смокинг вполне сгодился для церемонии: Дима сделал комплимент его внешнему виду. Они оба с одинаковым равнодушием слушали напутствия учителей, смахивали слёзы с щёк родителей друга, смотрели на улетавших в небо голубей. И пока второй жаждал свободы, чтобы вернуться к тестам и книжкам, он ждал, когда можно будет выпить, празднуя избавление от ненужных предметов, тративших драгоценное время. Прежде, чем класс вернулся в здание школы за вещами, у ворот прозвучал голос: — Антош! Дима развернулся на пятках одновременно с ним, но удержать не успел. Когда тот очнулся от шока, он уже бежал. Родной тембр, почти забытый за долгое время разлуки, принадлежал низенькой женщине, сильно похудевшей с их последней встречи. Она стояла в стороне, нервно поправляя солнцезащитные очки, и куталась в огромный мужской пиджак. Антон подскочил к ней и застыл. Не решался обнять, только впитывал глазами обновлённый образ. Сердце сжалось от мысли, что очки прятали синяк, наверняка оставленный отчимом, так болезненно и искренне, что эмоция за пару минут накрыла его с головой и погребла под собой неловкость. Он прижал маленькое тело к груди, стараясь контролировать порыв, чтобы не сломать кости, и даже не заметил, что в ответ его не тронули. — Мамочка, ты… ты пришла! — шептал юноша сбивчиво той в макушку. — Так и знал, что сбудется желание. Мамочка, я… прости, пожалуйста, что не вернулся домой, когда меня выгнали. Хотел, правда, но испугался. Я ведь ждал тебя, знаешь? Думал, неужели ты пропустишь такой праздник и… — А сегодня праздник какой-то? — от него аккуратно отстранились и чуть качнули головой. — Мне нужна твоя помощь, сынок. Ты же не бросишь мамочку в беде? «Боже, как я, оказывается, скучал по твоему голосу», — по коже рассыпались мурашки, внутри растекались тёплые волны радости. Вся его наивность выливалась в мир через глаза, улыбку, а надежда вернулась в сознание, выбив воображаемую дверь взрослости резким ударом ноги. — Хочешь наконец уйти от того козла? Я помогу, конечно! — мысленно Антон уже прикидывал, как объяснить всё Арсению и проститься, не умерев при этом от тоски, как оставить Эда с хозяином одного. — Будем снова вместе и… — Что? — пересохшие губы матери изогнулись как-то странно, неестественно. — Причём тут «вместе»? Нет, конечно. Но у тебя же есть деньги, да? — Так ты за этим? — парень дёрнулся от внутреннего разряда тока и сделал шаг назад. — Есть же, Антош? — типичным материнским движением на нём поправили пиджак. — Костюм вон красивый какой раздобыл где-то… Что-то внутри него с хрустом ломалось и осколками врезалось в мягкие ткани тела. Он всё вздрагивал и отходил, пока не упёрся лопатками в металлическую ограду, пока это что-то не разломилось надвое. — Если тебе не на что жить и нечего есть, я помогу, — медленно проговорил выпускник. — Да, только наличными можешь помочь? Есть наличные? К нему протянули сухие руки и начали грубо ощупывать, как при обыске. — Прекрати, пожалуйста, — отстраняться было некуда, а женщина продолжала трогать его, как сумку с вещами, где нужно было найти что-то мелкое. Антон дрожал от негодования, а потом всё же перехватил её запястье. — Мам, прекрати! Вместе с непониманием снова разгорелась обида на хозяина, ведь тот бы его, конечно, защитил, если бы пришёл. Парню нужен был Арсений с пистолетом наготове, который бы не позволил посторонним так жадно его касаться; нужен был Эд, который закрыл бы спиной, или Серёжа на машине, чтобы помочь убраться подальше от неприятных ощущений. Но он был один на один с человеком, коего больше не узнавал, и пытался договориться мирно. Его слова не воспринимали. В попытке достучаться до когда-то родного существа Антон аккуратно снял с матери очки, чтобы взглянуть непосредственно в глаза — такие же зелёные, как и у него — и, вместо синяка, увидел расширенные зрачки и остекленевший взгляд. Тот был слишком хорошо ему знаком и не имел ничего общего с равнодушием Арсения. Зато совпадал с отстранённостью девушек из притона Ильи. — Ты на чём-то сидишь? Это отчим тебя подсадил на «музыку», да? Мам? — Тош, пойдём, — у плеча возник Дима, потянул его на себя, но оцепеневшее тело не сдвинулось ни на градус. — Никуда он не пойдёт, — огрызнулась вдруг женщина, вырвав очки, — пока не отдаст мне наличные деньги! — У меня их нет… — Как это? Врёшь. Врёшь! — хрупкая рука взлетела в воздух и оставила пощёчину на его лице. — Какой ты после этого сын! «Что же мы за люди такие?» …нет. Не так. Что же они за люди такие? Все какие-то неправильные, поломанные, которых спасать уже поздно, а добить — жалко. Убийцы, наркоманы, шлюхи… не где-то там, в плохих фильмах о подпольных мирах, о самом дне, до которого только можно дотянуться. Нет, здесь, в них самих. Не знающие законов, живущие по инерции, без любви и смысла, барахтающиеся в болоте из собственной грязи. А он? Он — тоже часть этого болота? А Арсений, в которого верилось больше, чем во всех синтетических, собранных из фантазий богов? Существовали ли они оба на том же уровне, где оказалась эта несчастная женщина? И, если да, стоило ли такое существование того, чтобы не молить о смерти? Хотя молить-то, кажется, было и некого. Спасаться нужно было самим, как и умирать. — Мамочка… — голос дрогнул, сломался тоже. Парень снова подался вперёд, уже не зная, зачем. — Давай я помогу тебе вылечиться? Пожалуйста… Дима взял его под локоть и снова попробовал увести. Две пары зелёных глаз гипнотизировали друг друга, пока женщина не развернулась и не бросила за плечо, видимо, последнее, что Антон когда-либо от неё услышит: — Зачем я вообще тебя родила… Фигура скрылась за поворотом. Сбоку что-то говорили тихо, утешающе, но шум в ушах стоял такой, что звуки окружающего мира сливались и утопали в грохоте пульса. Парень не знал, что плакал, пока тёплые пальцы не смахнули влагу со щеки, и, переведя взгляд на друга, увидел собственную боль в карамельных радужках. Его чувствовали так близко, что тоже почти рыдали. Однако ему было нужно не сочувствие. Вернувшись в школу за рюкзаком, он, не размениваясь на объяснения, сбежал домой — в место, где жил мужчина, которому на него плевать было всё ж чуть меньше, чем родной матери. Который понял бы захлестнувшее выпускника отвращение, потому что относился к наркотикам так же. А, может, и вовсе ненамеренно навязал своё восприятие ребёнку, впитывавшему каждый жест. Покорившись потребности отмыться изнутри от встречи, им же загаданной в день рождения, Антон купил по дороге бутылку коньяка — самую дешевую, сильно отдававшую спиртом — и почти полностью осушил ту в соседнем дворе. Легче стало всего на пару минут, пока взгляд не зацепился за вишнёвую иномарку, припаркованную у подъезда. «Так ты дома?» — глухо упало на дно его опустошённости. Вся убедительно выстроенная аргументация, сводившаяся к тому, что Арсений был слишком занят в этот день, потому и не смог прийти в школу, не защитил, не спас, разбилась на части. От майского тепла его разморило, алкоголь всосался в кровь быстрее, чем должен был, а потому из лифта, смахивая бесконтрольно лившиеся слёзы, Антон уже не столько выходил, сколько выползал. Боль от очевидного предательства встала рядом с болью от возвращения мамы и, слившись воедино, они мешали ему не просто мыслить, но даже дышать. «Лучше бы она не приходила. Лучше бы я не приглашал тебя. Лучше бы меня вообще убили в любой из тех раз, когда угрожали. Лучше бы я и правда не рождался, ведь зачем, если я не сдался вам обоим». Он, не разуваясь, ввалился на кухню, где встретил спокойное мужское лицо. Самое красивое из всех, что когда-либо доводилось видеть, поэтому и самое ненавистное. Злость в нём вызывала каждая ресница и морщинка, будто все они по отдельности его подвели, будто были виноваты в том, какой болью захлёбывалось юное сердце. — Ты рано. Праздновать никуда не пошли? — вопрос Арсения был дежурный, холодный, дававший понять, что ответ не требовался. «Сейчас я не поверю, что тебе не по хую», — восстало сознание и помогло ему подойти ближе, почти не качаясь: — Почему Вы мне отказали вчера? — Какая разница? — Почему? — повторил Антон. — Что я сделал не так, где оступился? Почему Вы не пришли? — От тебя спиртом разит, — чужой лоб брезгливо сморщился. Он сделал ещё пару шагов к «островку», у которого второй стоял с сигаретой: — Не уходите от вопроса. — Не вытягивай ответ. Я не обязан оправдываться. Его затрясло. Разве «Просто не хотел приходить, потому не пришёл. Всё логично» — такая уж сложная фраза, чтобы до неё снизойти? Зачем было играть в неприступность именно тогда, когда у него не было ресурса это выдерживать? Поравнявшись с хозяином, парень пошатнулся и, чтобы не рухнуть, опёрся руками на мебель по обе стороны от того. Наверное, со стороны поза выглядела, как напор. — По-че-му? — прошипел Антон сквозь зубы, ныряя с головой в океаны голубых радужек. «Хоть раз дай мне грёбанную причину своих действий. Хоть раз!» — Сколько тебе нужна компенсация, — Арсений затянулся и выпустил дым прямо ему в нос. Едкий запах поскрёб ноздри, — чтобы не иметь мне мозги? «Так вот, какое у тебя мнение обо мне? Я не болью делюсь, а деньги вымогаю? Считаешь меня настолько похожим на мать?» Он скривился, взял паузу, чтобы выдохнуть и собраться с мыслями, через силу заставил ватные мозги работать, затем зашипел снова: — Не всё в этой жизни можно купить. Прекрасное лицо дрогнуло и на секунду болезненно ухмыльнулось, словно мужчину ранили его слова, но недостаточно, чтобы это показать. Антон стоял так близко, что ощущал подбородком чужое дыхание, чувствовал тонкий аромат порошка от белоснежной рубашки и шампуня — от волос. Слишком близко для того, чтобы это не сносило крышу — и от него не отстранялись, позволяли такое нарушение личного пространства, словно знали, что у юноши не хватило бы смелости этим воспользоваться. Захмелевший мозг выл и скребся о черепную коробку, прося уничтожить оставшееся расстояние и силой взять то, чего давно хотелось. — Вопрос цены, — откликнулся Арсений. — Продаётся всё. Твою вот стоимость мы знаем в буквальном смысле. «Да не будь ты такой сукой, боже мой. Видишь же, как мне паршиво, как кроет от того, что ты рядом. Меня выдаёт буквально всё, так что прекрати делать вид, что не замечаешь. Мы оба знаем, что это не о деньгах, что я остался бы и без них. Что спал бы на коврике у туалета и жевал кору деревьев, лишь бы с тобой. Что отдал бы себя по первой просьбе. Из нас двоих тупой и невнимательный — я, так в чём смысл этой игры?» Рот онемел и отказывался выпускать звуки, хотя ему было что сказать. Физически необходимо было уже либо разрыдаться у собеседника на плече, либо сбежать к унитазу — исторгнуть эмоции, либо страстно впиться в мужчину, чтобы объяснить, почему тот неправ. Всё, на что хватило его пьяной отчаянности, — это податься вперёд и оставить невесомый поцелуй на колючей щеке, ведь для поцелуя в губы нужно было не бояться Арсения. А он помнил направленное в грудь дуло и боялся. Мужчина не шевельнулся, не отпихнул его, но оскалился, приоткрыв рот так, будто сушил от слюны зубы или готовился откусить ему голову. Антон протянул робкие пальцы к чужой шее. «Может быть…?» Конечность перехватили в полёте и сжали так сильно, что вырвался крик. Вот, где у второго закончилось терпение. Отпустить себя он не просил — шипел, жмурился, а всё ж сносил муку, ведь его трогали впервые за долгое время. Боль от касания горячей ладони казалась желанной. Его в этот момент могли даже убить — и не встретили бы сопротивления, только благодарность. — Иди проспись, пока меня не стошнило от твоего вида. И без того всегда узкие зрачки почти исчезли. В него упёрлись полные отвращения глаза. «Я только что проебал тебя окончательно, да? Как в тот раз, когда полез в чулках?» Руку выпустили, позволив отойти. Только вот отходить Антон не хотел: — Зачем я Вам? «Пожалуйста. Не юли сейчас. Дай мне конкретику, дай понимание, зачем ты терпишь это всё вместо того, чтобы вышвырнуть меня в окно. Для чего бы я ни был тебе нужен, посвяти меня в это. Я так хочу значить что-то, иметь смысл прыгать выше головы, лишь бы заслужить хоть каплю нежности. Умоляю». Арсений смотрел на его готовность принять любую грязь за высшую награду и, он был уверен, прекрасно всё видел по лицу. — Сам задаюсь этим вопросом, — бесцветно хмыкнул тот. — Ауч. В голубых океанах блеснуло что-то похожее на «Смотри, я тоже могу тебя ранить» и тут же исчезло. Юноша сделал шаг назад. «Даже тебе, купившему меня за бешеные деньги, я в итоге не нужен», — улыбнулся тускло. Сознание трезвело, чтобы ощутить боль не приглушённо, а в полной мере, со всеми оттенками, и падало само в себя, «как с плахи — голова казнённого». Маяковский точно знал, о чём писал. — А я, — выпустили его губы в разы тише, — год на все пятёрки закрыл. Мол, «Знаешь, я старался для тебя. Просто хотел, чтобы ты гордился мной. Я… идиот». Он ушёл в уборную — выпустить чувства, поняв, что ему не ответят. Возможно, никогда больше не ответят, если вообще не погонят утром прочь. И будут, само собой, правы. Только в кровати, обняв подушку, Антон разрешил себе опять заплакать и утонул в ненависти к собственной слабости, которая сделала его таким ничтожным. Из-за которой было совершено непоправимое и перейдена черта, так чётко обозначенная ещё в октябре. Мальчик получил и то, что просил у вселенной, и то, что заслужил. В полудрёме, пока телефон разрывался от входящих звонков, видимо, от Димы, ему мерещился Илья, на чьих коленях он сидел и, дуя губки, выпрашивал себе Арсения, как раньше просил новый телефон или деньги на еду. Сон зациклился — просьба всё повторялась и повторялась, пока ему не принесли отрубленную голову под стеклянным куполом, что открывала-закрывала рот, издавая не звуки речи, а шелест одежды. Так, испуганно вздрогнув, юноша проснулся и понял, что в коридоре кто-то раздевался. Эд вернулся с работы посреди ночи к моменту, когда его глаза уже опухли и перестали открываться, зато успело пройти опьянение. Дверь приветливо скрипнула. — А ты чего так рано вернулся? Думал, до утра тебя можно не ждать и… — Если спать пришёл, ложись молча, — бросил Антон за плечо и сжался сильнее. Разговаривать не хотелось, как и подбирать выражения. Второй парень ушёл без комментария, но вернулся спустя время и, продавив собой матрас, попытался его перевернуть. «Да хоть ты меня пойми и не трогай, боже», — внутренне хныкал он и напрягал мышцы, сопротивляясь. — Не делай свой день ещё хуже, — вкрадчиво вдруг шепнули на ухо, — я же люблю тебя. Сердце на секунду перестало биться, а потом начало плеваться кровью. Растерянностью воспользовались, переложили его на грудь и мягко обняли за плечи одной рукой, а другой нашли как-то в темноте лицо и принялись бережно вытирать со щёк почти высохшие слёзы, откуда-то зная, что они там были. Парень сдался заботе, обвил чужую талию, признавая, что тёплое, пусть всё ещё костлявое тело, было приятнее подушки, а потом вдруг засмеялся почти истерически: — Будь поосторожнее с выражениями. Оба ведь ненатуральные. — Дурак малолетний, — хмыкнули у макушки. — Ты ведь мне как брат, просто от другого отца. — Зато от того же папочки. Хихиканье наполнило комнату. Тёмные, давящие стены перестали сужаться, стало немного уютнее. — Надо было тогда попытаться бежать, — выдохнул Антон после паузы скорее для себя, чем для другого. — Тебя бы пристрелили. — Знаю, но лучше так. Или… Лучше б он меня бил, — фраза замерла в горле. Вспомнились слова Серёжи, сказанные ещё давно, в их первую встречу. Вряд ли имелось в виду нечто подобное случившемуся, но мысль подходила к контексту настолько, что стало не по себе. — Если я б знал, что будет так больно, не пошёл бы за ним. Наверное, это была ложь. Благо, его не спрашивали о том, откуда взялись такие размышления, да он б, наверное, и не смог объяснить, не расплакавшись снова. — И были бы мы тогда оба мертвы, как и те девчонки, которых ты на сдачу взял. А так, смотри, как уютно лежим: сытые, тёплые, даже неодинокие, — Эд накрыл их обоих одеялом и прижал к себе, насколько позволяли не до конца вернувшиеся силы. — Спи, завтра утром будет легче. Ну или пойдём напьёмся куда-нибудь, как в Питере. — Мне экзамены ещё сдавать. А потом — обязательно, — пробормотал Антон. Брат усмехнулся и коротко поцеловал его в лоб. — Серьёзно, завязывай, я начинаю напрягаться. — Спи, говорю, напрягается он… Дурачьё.

***

Хозяин сделал им обоим одолжение, следующим утром уехав куда-то на целый месяц. Его, по одному богу-владельцу известной причине, не попросили удалиться, а двое суток спустя на карту перечислили сумму, втрое превышавшую ежемесячные выплаты — то ли в качестве моральной компенсации, то ли затем, чтоб, вернувшись, мужчина не обнаружил, что тема не исчерпана, то ли дали возможность уйти самостоятельно, не дожидаясь просьбы. Словом, все сделали вид, что не было ни истерики с его стороны, ни дурацкой пьяной попытки полезть с поцелуем, ни грубых фраз. Эд продолжал готовить на двоих и работать, Антон — копаться в пособиях. Разве что теперь ему хотелось не похвалы, а хотя бы прощения. Приложить все силы, разбиться в лепёшку, только бы показать, что он не безнадёжен, дабы не пришлось придумывать жалобную речь на тему: «Почему Арсению нужно оставить меня рядом». История давалась тяжело. Если русский и английский были интуитивно понятны, а обществознание требовало больше практики, чем конкретных знаний, то запоминать даты, персоналии, глотать залпом целые эпохи было действительно слишком сложно. Бумажке с заданиями было плевать, разбирался ли Антон в литературе нужного периода, понимал ли причины определённых событий, ибо читал про это художественные тексты, потому что от него хотели узнавания портретов однотипных людей и навыков компаративистики. Любимые фантастику и детективы, как и философов, пришлось отложить до конца всего этого ада. Антон спал по три часа, когда его силой тащили в кровать, ел, когда носом тыкали в тарелку, и разговаривал с живым человеком, а не с книгой, когда лицо брали в ладони и заставляли отвлекаться хотя бы на десять минут. В остальное же время — грыз учебники через «не могу», пробираясь сквозь темноту своего незнания к свету улыбки, подаренной на день рождения. Чтобы вернуть ту, он не жалел себя и, наверное, действительно сгорел бы ещё до первого экзамена, если бы не Эд, который по факту спасал его больше, чем должен был, отработав потраченные деньги ещё к началу мая. Приложенных усилий оказалось недостаточно. Несчастные семьдесят баллов по истории были его личным поражением, на фоне которого остальные восемьдесят-девяносто радости уже не вызвали. Дима вот заслуженно получил свои почти сто по всем предметам, потому не разделял его трагедию, а сосед по комнате и вовсе не понимал, почему он так убивался. Причина была простой — бюджет в хорошем вузе ему не светил, а идти к мужчине с новостью, что его взяли в какое-то замшелое, никому не известное заведение юноша бы постыдился. Конечно, глупо было ждать, чтобы за полгода подготовки случилось чудо, но и признать себя тупым он не мог позволить. Обивая с пакетами документов пороги университетов, Антон встречал более умных людей, более достойных бесплатных мест и гас всё сильнее, пока не потух окончательно, признав, что всё было зря. Выше головы не прыгнуть даже ради святой цели выслужиться перед хозяином — такой вот печальный факт. Парень не заметил, как прошёл июнь, не заметил разлуку с главным человеком в своей жизни, пока тот не оказался на пороге. Всё такой же резкий, молчаливый и равнодушный, Арсений приобрёл новую черту за время отсутствия — пренебрежение. На него не смотрели не из отсутствия интереса, а будто специально, каждым движением крича: «Ты для меня умер». Тут-то психика и спасовала. Боль, заткнутая поглубже на время экзаменов, вспыхнула с новой силой, утопила его. Еда перестала усваиваться и уходила в унитаз, сон не приносил спокойствия, а социальные контакты были сведены к минимуму. Антон и правда умер, раз так считал его личный бог. Потуги близких людей достучаться ничем не заканчивались — он бросил попытки куда-то податься, не обращал внимания на списки поступивших, потому что понял вдруг — это не поможет. Это ничего не вернёт, нужным парень не станет, значимость не обретёт. Июль был проведён почти что в могиле — если не буквально, то метафорически. — Доброе утро, — Антон вполз в гостиную к работавшему мужчине и осторожно опустился на ближайшее кресло. Это была первая попытка завести диалог за пятьдесят проклятых дней. Тот даже бровью не повёл, словно его не было в комнате. — Вы вообще больше не будете со мной разговаривать теперь? «Хотя бы глаза подними. Пожалуйста. Не прощай, если не можешь, не сближайся со мной, если я так тебе противен, только не игнорируй. Я существую, пока ты на меня смотришь, так что, молю…». Тишина была ему ответом. — Арсений Сергеевич? — снова, как в стену. Правда, стоило отметить, в определённые моменты даже стены откликались на его реплики. — Пожалуйста. Слабость была такой, что даже сидеть на месте сил не осталось, потому худое тело сползло на пол к вытянутым ногам и сложилось, как разрушенный спичечный домик. Он согласился бы вслух умолять о капле если не любви, так жалости, или кричать, чтобы быть услышанным, но не похоже было, что другому это требовалось. Да вообще ничего не требовалось, видимо, из того, что Антон мог дать. — Пожалуйста, — тише, одними губами. «Что мне сделать? Что сказать? Вернись ко мне. Накричи или прицелься и выстрели, только побудь со мной ещё секунду». Юноша прилагал усилия, чтобы не тронуть голые ступни, потому что знал, что опорочил бы бога своим прикосновением. Рваных остатков смелости хватало только на то, чтобы продолжать повторять, как заевшая пластинка: — Пожалуйста. Арсений Сергеевич, пожалуйста. — Чего ты хочешь добиться? — рыкнули на него вдруг минут десять спустя, не отрываясь от ноутбука. Сердце сделало сальто, на место так и не вернувшись. — Посмотрите на меня. — Не хочу. И не захочу в ближайшее время. Прекрати провоцировать и свали, пока цел. — Тогда пристрелите меня, потому что я так больше не могу. Фраза вырвалась сама, без разрешения, но являлась самым честным, что можно было сказать. И чудо случилось — в него врезался такой злой взгляд, что Антон отшатнулся, как от удара, упав на пятую точку. — Не можешь — уходи. Силой всё ещё не держу. «Держишь, просто не силой, а кое-чем другим». Боже, какими же чарующими были эти голубые глаза, и даже отвращение их не портило. Учитывая последние события, ему теперь было куда податься, просто хозяин об этом ещё не знал. Наплевав на инстинкт самосохранения, он снова заговорил: — Я поступил в вуз в Питере и могу уехать туда учиться. Как раз избавитесь от моего присутствия. Действительно поступил, да, только вот слово «могу» было слишком громким. Покинуть квартиру казалось немыслимым. Парень ждал злобы или протеста, ведь игрушка осталась бы без контроля в другом городе, ждал категоричности, как в песне, слышанной когда-то давно: «Впечатай меня в стену, чтобы я осталась дома». А собеседник лишь кивнул и вернул внимание на экран: — Мне увеличить выплаты? Чтобы хватало на съём квартиры. «Серьёзно? Вот так легко? Без того, чтобы попрощаться, ты оставляешь меня своим, но разрешаешь исчезнуть из поля зрения?» — Антон не поверил своим ушам и продолжил диалог скорее автоматически: — Нет, я в общежитии буду жить… — Не будешь, — рявкнул мужчина. Повисла пауза, пока он ждал аргумента. И чудо повторилось — дождался. — Знаю, как выглядит общажная жизнь в Петербурге. Так что это не обсуждается. — Понял. И всё равно не нужно. Спасибо. В ответ не удалось получить ни одного жеста. Вот так, за секунду, на чистом импульсе перевернулась с ног на голову целая жизнь. А Арсению всё ещё было плевать, только чуть больше, чем раньше. То, каким трехэтажным матом орал на него Дима, услышав об отъезде, — отдельная история, оставшаяся за кадром. То, как растерянно смотрел в его виноватое лицо вечером Эд, — особый уровень пытки. Решение уже было принято: раз хозяину рядом он не нужен, именно рядом его не будет.