Во имя твоё. Часть 1: Бог-отец

Из такси у Восточного вокзала вывалились четверо: сгорбленный молодой человек, почти полностью покрытый татуировками, высокий юноша с красными глазами, низенький бочонок в очках и чемодан. Не самая большая компания для проводов, но факт её наличия уже согревал душу в и без того адскую жару. На покупку билета, поиск жилья поближе к вузу и сборы немногочисленных вещей Антону потребовалась всего неделя. В голове гудело услышанное «И не захочу в ближайшее время», так что всё делалось, как говорится, в темпе вальса — быстро, чётко, без лишних мыслей. Его не хотели видеть — его не увидят. Простая логика, не так ли? Только вот понял её почему-то лишь Дима или просто сделал вид, что понял, приняв как данность это решение. Парню нравилось думать, что в этом была чужая любовь — отпускать без пререканий, высказав всё имевшееся за раз и больше к теме не возвращаясь. Сосед по комнате оказался иным. — Передумай, — Эд резко остановился посреди платформы. Поезда ещё не было на путях, но пассажиры потихоньку выползали из здания на улицу. — Мы уже приехали, ты немного опоздал. Давай не будем выходить на пятый круг… — Да плевать, — покачал головой тот, — развернуться никогда не поздно. Передумай, прошу, мало ли, что сказал этот придурок! Он ведь псих, по которому камера в тюряге плачет, почему его мнение вообще на что-то влияет? Ну, не хочет Граф с тобой пересекаться — пусть сваливает ещё на месяц, это не наши проблемы… — Слушай, ты б и правда остыл, а? — его лучший друг тронул острый локоть говорившего. Те были знакомы всего час дороги от дома до точки отправления и обменялись десятком фраз — максимум, но знали друг о друге достаточно, чтобы вести себя как давние знакомые. — Во-первых, тут люди. Во-вторых, решение уже принято, его надо уважать. — Дерьмо, а не решение, — процедил брат. — Малой не учиться уезжает, это побег. Причём по самой тупой причине из возможных! Тот козёл разбрасывается жестокими фразами направо и налево, не учитывая, кому что говорит, и, вместо того, чтобы дать ему разок по морде, ребёнок плачет по ночам и собирает шмотки. Что я тут должен уважать, а? — Отдай чемодан, — прошипел Антон сквозь зубы, впиваясь в стеклянные радужки собеседника самым злым из всех возможных взглядов. Дима поймал эмоцию на его лице и попробовал встать между ними, заблаговременно пресекая конфликт: — Мы в людном месте, я вас прошу, давайте выбрасывать тестостерон в других обстоятельствах. — Отдай. Чемодан. Он точно знал, на что среагировал и что изменилось в чужих аргументах с прошлого обсуждения. Сейчас было плевать, дорог ли ему этот человек. Оба не обращали никакого внимания на третьего. — И не подумаю, пока ты меня не услышишь, — ответил Эд. Рука потянулась вперёд — юноша сжал в кулаке свою же футболку, ещё сто лет назад подаренную другому, потянул на себя и наклонился к брату, выравниваясь нос к носу: — Никто не смеет так говорить про него, — тихо, так, чтобы слова остались только между ними. — Даже ты. Даже если ты во всём прав. Оба мы с тобой обязаны ему жизнью, так что выбирай выражения, — самому Антону в лицо могли сказать что угодно, но трогать Арсения было непозволительно вне зависимости от того, что блуждало в его собственной голове. — Он дал нам всё. — Он забрал у меня тебя. Названый брат отпустил ручку поклажи и накрыл прохладными пальцами державшие одежду руки, нежно обвив запястья. Серые глаза разом потеряли весь запал, наполнились тихой болью и жалобно заскреблись о душу Антона в попытке достучаться, донести основную мысль между грубых фраз и криков. «Я не хочу тебя отпускать», — это всё, что на самом деле гудело в Эде, остальные же эмоции были вызваны банальным бессилием от неспособности на него повлиять. — Я вернусь на зимних каникулах, обещаю. — А как же август? Целый лишний месяц, который ты мог бы… — собеседник осёкся, склонил голову и медленно выдохнул, сдаваясь. — Обещай мне следить за собой: питание, сон, отдых. Обещай мне быть в порядке, или я сейчас уеду вместе с тобой. — Мы все будем в порядке, — улыбающийся Дима, стоявший между ними, но толком не мешавший из-за невысокого роста, обнял сразу две талии и сжал так, что трое слиплись в один комок, пошатнувшийся и почти упавший. Сбоку загудел прибывающий поезд. — А потом встретимся на новый год, притащим Серёгу, Катю и будем до утра рассказывать друг другу, как соскучились. Как вам идея? — Если кое-кто не откинется за эти полгода без надзора, я согласен, — пробубнили ему в шею. — Ты бы за собой лучше следил. — Так, прекратите цапаться, — их обоих ущипнули. Лучший друг взял оставленный в стороне чемодан и направился к вагону. — Давайте обнимайтесь, целуйтесь, а я пока очередь займу. Пухленькая фигура исчезла в толпе, Эд поднял на него повеселевший взгляд: — Кажется, Димка видел наши нежности на заднем сиденье и не так понял… Или это ревность? На что больше похоже? — Вы просто разные с ним в плане тактильности. И, знаешь, он такой человек, что, даже если понял не так, не осудит, — Антон уложил подбородок на бритую макушку и прикрыл веки. Если раньше одиночество давалось ему нелегко, то теперь и вовсе страшно было предполагать, как всё обернётся. Но «…не захочу (тебя видеть) в ближайшее время» продолжало пульсировать в мыслях ощутимо болезненнее, чем страх. — Не обижайся на меня. И на Сергеевича тоже. Может, хоть готовить нормально научусь, пока живу один. — Если вдруг поймёшь, что не вывозишь, звони, я примчусь. Не доводи до критической ситуации, не делай больше, чем нужно, и, прошу, не думай, что ты одинок. У меня тут нет ничего, что я не могу бросить, если узнаю, что ты не в порядке. «У нас есть Арсений, которого нельзя бросать. Моё-то отсутствие он вряд ли заметит, а вот без твоих завтраков и ужинов снова перейдёт на диету из сигарет и кофе». Юноша кивнул, отстранившись, и повёл второго к вагону, про себя давая вселенной обещание, что справится сам и оставит хозяину «питомца». Эду находиться с мужчиной рядом было явно проще, чем ему, да и отвращения друг у друга они, вроде, не вызывали. А он… не вынесет ни одного лишнего дня, в котором владелец смотрит мимо него. Дима прав — эту влюблённость нужно просто пережить, переждать, что бесполезно делать, живя с её объектом под одной крышей.

***

Ближе к концу августа куратор их курса решил, что всем, кто уже в городе, нужно было срочно приехать в вуз для получения организационной информации и знакомства. Антону, который пропустил посвящение в студенты из-за банального нежелания лишний раз с кем-то разговаривать, такая идея пришлась не по душе, а всё же явиться он соизволил. И в огромной аудитории, построенной по принципу амфитеатра, забился в дальний угол ровно посередине — так, чтобы идти до него было неудобно, но при этом чтобы не пересадили поближе. Поскольку жил юноша буквально в пятнадцати минутах неспешной ходьбы от нужного здания, прийти попозже, минут за пять до начала, не получилось — в этом заключалась его основная ошибка. Девушки, из коих, казалось, только и состоял его курс в количестве семидесяти человек, видели дружелюбное (против воли) лицо в пустом помещении и автоматически поднимались к нему, пока не облепили со всех сторон. Итак, за те самые пять минут до начала мероприятия, Антон оказался окружён. То ли все были общительнее него, то ли неловкость была такая, что хотелось её развеять — неизвестно, но парня доставали бесчисленными именами и вопросами, от которых отбиться было просто невозможно. Он смущённо опускал взгляд на электронную книгу и делал вид, что не существовал. Всякие Марины, Ани, Насти, Кати, Иры и Светы смешались в один большой гул, беспорядочной очередью выстреливавший «А откуда ты приехал?», «Чем увлекаешься?», «Какую музыку слушаешь?», словно сам факт того, что Антон пока был единственным парнем, автоматически предполагал его заинтересованность. Коей, естественно, не было. Женщины не вызывали в нём никаких особых чувств, как и любые другие люди, не входившие в ближайшее окружение. А те, к сожалению, находились в нескольких сотнях километров от Петербурга. — Ебать, не здание, а лабиринт нахуй. Я охуел уже искать нужную дверь. Комок нецензурной брани ворвался в самый последний момент и привлёк всеобщее внимание громкостью голоса. Это был второй молодой человек — высокий, в потрёпанном спортивном костюме красного цвета и с острыми чертами лица — об линию чужой челюсти натурально можно было порезаться. Сам он не понял, почему тот показался ему лишним на этой встрече — вероятно, из-за внешнего вида, делавшего того скорее гопником из соседней подворотни, чем культурологом. Или, возможно, дело было в речи, совсем не подходившей под обстоятельства. Или пришедший был просто слишком ярким для него, привыкшего к приглушённым тонам Арсения. «Да прекрати о нём уже», — одёрнул юноша собственный мозг, мотнув головой. — Девоньки, кто-то понял, на кой хуй нас тут собрали раньше блядского сентября? Очередная порция услышанного мата покоробила, потому Антон сморщил нос, выражая пренебрежение. Эмоцию успели поймать. Незнакомец поднялся к толпе женщин, его окружавших, не дойдя один ряд, упёрся локтями в парту и почти физически ощутимо ударился о него выпуклыми глазами. На тонких губах чужака появилась косая улыбка. — Что, мат ушки режет, сладенький мой друг? «Не друг ты мне», — юноша проглотил мысль, вернул взгляд на текст и смолчал. Проблемы ещё до начала учёбы ему были не нужны. В тот же момент появился куратор, заставивший всех принять сидячее положение. Сама встреча заняла меньше времени, чем её ожидание, и вправду почти не имела смысла, поскольку и учебники, и расписание им обещали только ко второму сентября. На пятнадцать явившихся студентов было всего два молодых человека — это бы объяснило оживлённое поведение однокурсниц, если бы те хотя бы сделали вид, что заметили второго. Но чудак в спортивках оказался никому не нужен. На улицу Антон выскочил первым, чуть ли пятками не сверкнув, как только ближайшая девушка, кокетливо перекидывая волосы на одно плечо и открывая так шею, спросила, не хотел ли однокурсник её проводить до дома. Так отвратительна была эта навязчивость, так явна, но непонятна, что никакой вежливости не хватило сказать даже «нет». — Какого чёрта вообще… — выдохнул он обречённо, оказавшись на свежем воздухе. Во избежание очередной неловкой ситуации ему пришлось отойти к парковке для сотрудников — тут-то учащихся точно можно было не ждать. — Куришь? Плечи дрогнули не столько от испуга, сколько в попытке смахнуть выросшее на краю поля зрения цветастое пятно. — Нет. «…отвяжись». Продолжение фразы еле удержалось на языке. Уже относительно знакомый неизвестный хмыкнул неопределённо и принялся обыскивать карманы красных штанов. — Само собой, — насмешливо при этом буркнул тот, — поэтому от тебя несёт, как от табачной фабрики. «Это…» — имя хозяина застряло в мыслях, не дойдя даже до лёгких. Он даже не знал, что ещё пахнул Арсением, да и не распознавал запах как сигаретный уже несколько месяцев. — Не переживай по поводу девушек, — продолжил вдруг второй. — Они отстанут через пару недель, когда поймут, что ты не по их душу. Безымянный человек взял в зубы самокрутку, но поджигать не стал — уставился на него всё тем же немного безумным взглядом, будто ожидал реакцию. «Хорошо, если так». Внезапное облегчение накрыло Антона раньше, чем понимание, что именно тот сказал. Где-то минуту спустя его ударило током: — Как ты…? Изумление выдало парня с потрохами, но не было похоже, что собеседнику требовалось подтверждение догадок. — Уж больно ты сладкий, говорю ж, и это не оскорбление, если что. Не принимай близко, — ему протянули потрёпанную пачку. — Будешь? «Даже если буду умирать от зависимости, всё равно откажусь». — Нет, — повторил Антон. Неприязнь росла, но что-то не давало ему развернуться и уйти. В другом не было агрессии или напора — только простота. Та самая, знаете, что хуже воровства. Слова полились сами собой: — А что же тогда, если не оскорбление? На комплимент мало похоже. — Факт, — вслед за сигаретами ему подали ладонь. — Макс. И в тот момент он понял Арсения, который брезговал жать руки гостям Ильи. Поэтому завис, то ли давясь нахлынувшими воспоминаниями, упорно затыкаемыми поглубже не первую неделю, то ли в не силах решить, проявить ли вежливость к тому, кто ничего плохо ему не сделал. Максим растянул тонкие губы, усмехнулся: — А если пообещаю фильтровать речь рядом с тобой? — Зачем я тебе? Парень ненавидел свою потребность задавать этот проклятый вопрос, но сдержаться всё равно не смог. Впервые за последний год ему ответили моментально, без паузы: — Ты заучка, такие знакомства полезны не только на сессии, кстати, но и по ходу учёбы. А женщины, если хочешь знать, к тебе цепляются, потому что ты выглядишь обеспеченным. Такие обычно не водят в общепит на свидания. — И откуда такие познания человеческой природы? — Опыт, — улыбнулся однокурсник. Только спустя несколько минут новый человек опустил руку, не получив реакции. Ничуть не обидевшись, тот кивнул на красный кабриолет, стоявший в полуметре от них. — Подвезти? «Ладно, это забавно», — хмыкнул Антон и подавился воздухом, когда Макс с места прыгнул за руль и завёл машину. «Подожди, ты выглядишь, как гопник, но ездишь на этом?» Ему помахали рукой, резко вдарили по педали и оставили в полнейшем непонимании. Чужие навыки считывания людей Антону бы пригодились.

***

В тот же день спустя двадцать минут неспешной прогулки, обеспеченной не расслабленностью, а скорее меланхоличным настроением, юноша вернулся в квартиру и, закрывшись на все замки, сполз по входной двери на жёсткий пластиковый коврик. Потраченные на коммуникацию с живыми существами полтора часа выжали все силы, что копились с момента отъезда из Москвы. На него смотрели, с ним говорили и пытались трогать — и всё это без разрешения, его желания или вежливости, что была раньше свойственна, например, Арсению. Конечно, и сюда того удалось приплести. Мозг среагировал на сравнение и вспыхнул цветными огоньками — из памяти вырвалась тёплая рука, занесённая над бедром. Тогда ему не казалось, что касание было для мужчины неприятно. Те оставленные между кожей и кожей миллиметры воспринимались как самое глубокое «я уважаю тебя», на которое только способен человек. Теперь же понимание того, какое отвращение испытывал к нему владелец, ядом окрашивало всё нежное, сладко-томное в чёрные тона, омрачало воспоминания и лишало его даже деталей, которые когда-то выдали «с барского плеча»: смешки, разговоры, осознанные взгляды… Собственная голова отбирала у него хорошее, превращая это в мучительное. Глаза, растерянно блуждавшие по открытому пространству студии в поисках хотя бы чего-то спасительно-приятного для истерзанной души, покосились на лишь наполовину разобранный чемодан. Он скучал по апатии июля, по пустоте в груди, когда плевать было, почищены ли зубы, уложены ли волосы, убрана ли со стола тарелка. Нынче каждая мелочь, на которую организм был временно не способен, становилась лишней причиной себя укорить. Вот, лежала пыль, не помешало бы прибраться; вот, стоял чемодан, из которого вещи доставались только по мере надобности; вот, на ногах надеты грязные кроссовки — нужно протереть. Всё в новом доме и нём самом давило этим «ты не справляешься, ты не можешь, ты бесполезный», неизменно перетекавшее в «Арсений был прав, что отказался от тебя. Арсений всегда прав». Веки сомкнулись, с губ сорвался обречённый выдох. Отступать было поздно. Приползти домой, в столицу, сейчас — ещё большая слабость, чем стоять на коленях у чужих ног и умолять на себя посмотреть, потому что он точно знал, что второй не ждёт своего ребёнка обратно. В родных стенах трехкомнатного храма его личный бог останется глух к молитвам. Но самой мерзкой была уверенность, что эту ссылку Антон заслужил собственной тупостью. В кармане джинсов завибрировал телефон. Он не глядя сбросил входящий от некровного брата, который единственный пытался стучаться в соседний город со своим волнением, и легонько ударился в дверь макушкой. Звонки не находили ответа вот уже пятый день подряд — ему всё ещё было нечего рассказывать. Парень никуда не ходил, ни с кем не взаимодействовал, толком не ел, чтобы не спускать потом еду в унитаз. Сидел в арендованных четырёх стенах и чуть ли не царапал их от потребности всё бросить, отчислиться ещё до сентября и взять билет обратно. Но, как уже было сказано, отступать поздно. Антон даже не пытался сформулировать, почему так хотел в ту квартиру — Эд всё равно сутками пропадал на работе, Дима, связь с которым по необъяснимой причине вдруг оборвалась, с началом нового учебного года всё равно утонул бы в новых предметах, а Арсений… Улыбка, подаренная на день рождения и стоявшая сейчас перед мысленным взором, перестала вызывать радость, быть мотивацией что-то делать и начала его пытать. У Антона не осталось ничего, что можно было приложить вместо подорожника к истерзанному сердцу и почувствовать тепло мужчины снова. Да и тепла того уже не было, будем честны. И, наверное, сердца. За секунду до того, как мобильный был отброшен в сторону за ненадобностью, он отправил смс на номер, с которого ему за год ответили всего раз. Никакой важной информации — сухой отчёт о том, что на собрание студент сходил, домой вернулся. О подобном не просили, даже вряд ли читали ежедневные бессмысленные уведомления, но пальцы раз за разом набирали буквы. И все они значили не «контролируй меня, раз обеспечиваешь, я разрешаю», а навязчивое «мне плохо, но выразить это прямым текстом не получается». Несмотря на ещё летнее тепло за полчаса сидения на коврике тело юноши промёрзло до костей, хотя ему не удалось вспомнить, когда в последний раз не было холодно. Озноб стал таким же постоянным его спутником, как самобичевание и разочарование в себе. Проглотив желание никогда и никуда больше не двигаться, он поднялся и добрёл до кровати, на которой ранее оставил голубой свитер. Димин подарок стал почти что обязательной домашней формой, гревшей физически и сжигавшей морально — носить на себе глаза, которые не скоро на него посмотрят, также было видом наказания за никчёмность. Ещё более ироничным казалось, что вещь была настолько больше него, что молодой человек в ней, как говорится, тонул. Совсем, как… Телефон в очередной раз напомнил о своём существовании, но неожиданно на экране высветилось имя, которое Антон меньше всего ожидал увидеть. Входящий видеозвонок был принят сразу же: — Серёж? Что-то случилось? Привет. — Я просто так уж и набрать не могу? — усмехнулись из динамика. Чужого лица видно не было, зато можно было разглядеть родной потолок тёмно-серого цвета. — Обидно! Привет, ребёнок. Ну, как ты? Обустроился? Покажешь новое обиталище? «Тебе потребовался месяц, чтобы заметить моё отсутствие? Я делал ставку минимум на три, даже приятно. Хотя, видимо, для этого пришлось заявиться к нам домой». Сердце подавилось сгустком то ли ревности, то ли слабости от мысли, что Арсений всё же поставил другого в известность о его отъезде. Ну, или просто ответил на прямой вопрос. Месяц спустя. — Мало ли, знаешь. Честно говоря, мне успело надоесть показывание квартиры по видеосвязи. — И на сколько раз тебя хватило? — Ты третий. Главный орган снова шевельнулся беспокойно, когда Антона вдруг настигло осознание: Эд побеспокоился первым, буквально через двенадцать часов. Лучшему другу же понадобилось двое суток. Это особо ничего не значило, но как будто бы значило при этом многое. — Да уж, слабовато, но сделаешь одолжение, может, всё ж? Мне правда интересно. На экране появилось улыбающееся лицо, заросшее щетиной. Хмыкнув, юноша переключил фронтальную камеру на внешнюю. — Собственно, коридор, постель, — он навёл объектив на двуспальный матрас, который из-за невысоких ножек кровати будто лежал прямо на полу, — место рабочее, — переместился на выключенный ноутбук и груду немытых чашек, после чего указал на стандартный набор из холодильника, плиты, столика на двоих, раковины и тумб. — А это кухня. Ванная рядом, но туда идти мне лень. Больше показывать нечего, квартира — даже не однушка, тут перегородок между комнатами нет как факта. — Стены из принципа без облицовки оставлены? Ты там на чердаке завода живёшь, что ли? — Практически, — смешок вышел ненатуральный. — Хозяева сказали, что это называется «лофт». Стиль такой: минимализм, трубы, кирпичи, все дела. Не знаю, насколько это правда, не разбираюсь. — А чего чемодан стоит посреди помещения? Ты ж уже пару недель точно в Питере, неужели разобраться не успел? «Внимательная зараза…» — чертыхнулся мысленно юноша, возвращаясь в кадр. Времени на придумывание какой-нибудь очевидной лжи у него не было, да и в тот момент показалось, что собеседник не стал бы осуждать или подрываться к нему в другой город, чтобы проявить заботу. Его просто спросили — он просто и честно ответил: — Ты посмеешься, если я скажу, что не могу поверить в происходящее, поэтому толком вещи не разбираю? — Я не очень хорош в таких разговорах, красотка, так что могу лишь спросить, чем тебе помочь. — Да ничем, — кисло усмехнулся Антон. — Это глупо. У меня толком и дома-то не было, скучать не по чему. — Слушай, я читал сто лет назад книжецию, где сказали, что мозг иногда хрень может творить. Типа тосковать по вкусам, запахам, мелочам всяким. Герой тогда переехал на другой конец страны и жаловался, мол, деревья неправильно растут и ветер плохо дует, а перестроиться не мог. Глупо, да, но бывает и такое. — Звучит, как дурость, уж извини. Как звуки или… — фраза застряла в горле, голова дала сбой, отключилась и пришла в себя снова только через пару минут. Вполне ведь вероятно было, что он тосковал не по самой квартире, даже не по друзьям, а по ощущению гармонии, безопасности и, пусть иногда натянутой, уютности. Или вовсе конкретно по Арсению, который и так занимал основную часть размышлений. Предположение ошарашило, но всё ж нашло внутри отклик и переродилось в вопрос: — Ты не знаешь, а какие сигареты Сергеевич курит? — Чапман Браун, — второй озадаченно нахмурился. — Тебе зачем? — Да ты про запахи заговорил, а мне буквально пару часов назад сказали, что от меня несёт табаком. Стало любопытно, что ж это за сигареты такие. Враньё далось ему легче, чем ожидалось, слетело с губ без разрешения и обдумывания. — Ой, да, понимаю! — воскликнул Серёжа, скалясь от уха до уха. — Дешёвая мерзость… Слово «мерзость» застряло в Антоне, как пуля. Сознание отказалось впускать то в себя, потому что услышанное от другого определение было противоположно его собственному. В пустующих планах на день вдруг образовалось неотложное дело. — Слушай, я пойду, ладно? — Погодь, ещё вопрос есть. Ты там познакомился с кем-нибудь? Мне Арсу-то что передать? Благо рядом стояла кровать — иначе он бы рухнул прямо на пол из-за слабости подкосившихся ног. Дышать стало нечем, словно из комнаты откачали весь кислород. Язык снова начал его слушаться только после длительной паузы: — Хочешь сказать, он интересовался? — Ну, пока нет, но… — А, — пульс моментально пришёл в норму. «Естественно». Тело снова умерло, будто и не оживало на эти несколько полных надежды минут. — Поверь, потом тоже не станет. Рад был тебя видеть, но всё же пойду. Если увидишь Эда, передай, что я перезвоню ему позже, пожалуйста. — Тебе от Катюши привет, кстати, — проговорил Серёжа с ним одновременно и, когда кнопка завершения вызова была уже нажата, расслышал, видимо, его реплику. — Стой, кому передать? Ответить Антон не успел, чему на деле был рад — неправильным казалось перекладывать свою ответственность на чужие плечи. Да и отвлёкся на мысль, что познакомиться всё же с одним человеком успел, хотя это скорее Макс с ним завёл разговор насильно.

***

Антон взял в губы сигарету и замер с зажигалкой в руках. За последний год табачного дыма в жизни стало так много, что он почти перестал курить сам, вдыхал смог только с позиции пассивного курильщика. А теперь вот около десяти часов прошло с момента покупки нужной пачки, пять — с её открытия, девяносто минут перед ним стояло блюдце, наречённое пепельницей, но палочка так и оставалась в пальцах, пока парень пытался понять, с чем именно боролся. Что за эмоция мешала наконец затянуться. — Я просто успел отвыкнуть, да? — бросил в пустоту квартиры и встал из-за стола. Ноги носили его по зоне кухни, чтобы выпустить нервозность хоть как-то, взгляд цеплялся за посуду в раковине, давая мозгу причину выйти на сотый круг самоуничтожения. Что ж он за человек такой? Ни прибраться, ни с близкими нормально поговорить, ни даже вот сигаретой отравиться — не мог. Очень долго уже не было в нём потребности в никотине, ведь Арсений ненамеренно закрывал собой даже её. — Нет, — улыбнулся он, отвечая сам себе, — просто это ты должен меня пропитывать ими. «Должен» — плохое слово. Ему никто ничего не был должен. Убедив сознание, что закурить — это не воровство, что не один его владелец имел право на такое действие, юноша поджёг сигарету, затянулся. И табак оказался слишком крепким для него не только на запах, но и на вкус — горло запершило, лёгкие отказались впустить яд и заставили закашляться. Первая потребность затушить палочку и прекратить попытки за уши вытащить себя из тоски была погашена подсознанием, вновь вспыхнувшим жизнью. Ударившая в нос едкость разбудила в нём что-то, начала гнать по венам кровь активнее. В помещении стало теплее. Осторожно положив сигарету на край импровизированной пепельницы, он отошел к плите, опёрся на неё руками сзади и закрыл глаза, разрешив себе представить, что снова находился в Москве, что запах исходил не только от стола, но и от стен, одежды, его волос и человека, который скоро вернулся бы домой и засел в гостиной с ноутбуком. Который наверняка бы посмотрел на него косо, увидев беспорядок на кухне, и сказал бы, что Катя скоро прибудет. Но зачем было ждать горничную, когда Антон мог порадовать хозяина прямо здесь и сейчас, верно? Тело подорвалось с места. Юноша сгрёб в кольцо рук все кружки с рабочего стола и буквально за десять минут до блеска перемыл то, что копилось целую неделю — без объективной причины, на энтузиазме самообмана. Силы закончились, стоило табаку догореть. И он поджёг новую порцию, но уже не пытался курить сам, позволив воображаемому Арсению делать это за него. Тот, кстати, действительно появился в какой-то момент в углу квартиры, у кухонного стула, чем застал его врасплох со шваброй в руках. Сначала из ничего сгустились глаза — голубые, как свитер на нём, блестевшие злобой и силой. Затем почти одновременно появились волосы, нос, подборок с щетиной, складываясь в лицо. Мужчина зажимал в зубах фильтр, а, выдыхая, колечком складывал губы, и всё смотрел прямо ему в душу, пока не стало теплее. Юноша снимал свитер медленно, не моргая, потому что боялся спугнуть фантазию, в которой так тянуло. Они перекрестили взгляды, как шпаги, — и хозяин обрёл остальное тело, обтянутое чёрной водолазкой. Удивительно, как точно Антон помнил чужие изгибы, как умело мог вытащить их из памяти. И как выдумка умудрялась быть не менее сексуальной, чем оригинал. А всё ж жизни в той не было, как и в нём самом ещё полчаса назад — лишь холодная статичность, тоже почему-то похожая на правду. Сознание усиленно пыталось вытащить из себя какие-нибудь важные детали, эмоции, характерные движения, пока подсознание подкидывало воображению вопросы. «Интересно, как на Арсении смотрится счастье? А влюблённость? А… страсть? Скалится ли он, возбуждаясь, становится ли ещё более резким или, наоборот, замедляется и проявляет ласку? Рычит ли, раздевая… меня, например?» — гудело где-то внутри, толком не облачаясь в слова или образы, существуя только эфемерно, без формы. Антону хватило и этого — тело среагировало, тепло переродилось в жар, рука потянулась к ширинке и слабо сжала вставший орган раньше, чем он вообще понял, что именно начал делать и почему. К моменту, когда собственные пальцы уже резво проходились по всей длине члена, а изо рта вылетел приглушённый стон, адекватность вернулась к нему на секунду, чтобы громко крикнуть «Это отвратительно!» и тут же замолкнуть. Память подкидывала тактильные ощущения: колено помнило мимолётное касание чужой ладони, шея — невесомую бережность кончика носа, тут же оказался и запах шампуня, пороха, крови, табака, что смешались в один дурманящий коктейль и заставили его прикрыть веки. Он позволил себе скучание, разрешил слабость и вожделение, потому что мучиться от того, как глубоко в душу засовывал всё это, просто устал. Тактика «делаем вид, что ничего не чувствуем, тогда оно само уйдёт» не работала. Тоска разрасталась до чего-то нездорового, парализующего, мучающего, не пускала его ни в мир, ни в себя самого, оставляя на грани, в пустоте, где никаких эмоций, кроме тупой боли, не было вообще. Рука ускорялась, мысли носились беспорядочно, пока не замерли, собравшись из маленьких осколков в ласковую улыбку, пока она не наполнила его на физическом уровне, не заставила дрожать и цепляться второй ладонью за мебель, чтобы не упасть от волны оргазма. Та же самая чёртова улыбка, что утром была орудием пыток, к ночи вдруг стала инструментом удовольствия. — Прости меня, это и правда мерзко, — смывая с себя в душе следы произошедшего, Антон по привычке обратился к мужчине, которого рядом не было. — Но, наверное, не так мерзко, как моя неспособность думать о чём-то или о ком-то, кроме тебя. Телефон, оставленный на стиральной машине, издал протяжную вибрацию — наспех просушив пальцы, молодой человек принял звонок и включил громкую связь: — Да, братец, привет. Извини, что не отвечал, был немного не в состоянии, мне действительно жаль, что пришлось взять такую паузу. — Боже мой, живой! — крикнул Эд на том конце, а потом резко перешёл на полушепот. — Извинения принимаются, само собой, но… Сейчас ты как? — Сейчас? — он задумчиво повторил вопрос и, протерев запотевшее зеркало, уставился на своё отражение, подмечая, что обрёл наконец более живой оттенок. — Получше. Немного, но получше. Скучаю по вам. — По «нам»? — осторожно переговорил второй. Удивление было ясно — раньше фраза звучала лишь в единственном числе. — Да, по обоим. Правда Арсению об этом знать не обязательно. — Ты вдруг решил, что и эта грубая зараза достойна твоей грусти? С чего бы? Вдох. Выдох. Решение не прятаться от близкого, и так терпевшего его дурость слишком долго. — Не решил, а признал. Вы оба — мой дом. И Дима. И Серёжа с Катей. От того, что я делаю вид, будто не страдаю без вас, лучше особо никому не становится, мне — тем более. Страдаю, тоскую. И это хорошо. — Почему хорошо? Хочешь, я приеду? — Потому что, получается, живой, раз чувства есть. Хуже, если б не по кому скучать было, а так — целая семья. Хочу, приезжай, только позже, ладно? — Как скажешь, маленький мой, — даже через динамик он слышал улыбку. — А теперь рассказывай, что там у тебя произошло, как прошла встреча в универе и кто тебя так встряхнул. Мне нужны все подробности и прямо сейчас. До того, как парень успел рассказать про неожиданный звонок друга Арсения, в голове всплыл разговор с ярким пятном, которое впервые за долгое время дало ему конкретику: «Зачем я тебе?» — «Ты заучка». Неужели такого простого ответа хватило, чтобы запустить пульс? Неужели человек, вызывавший лишь пренебрежение, и правда оказался причастен? Может, и оказался. А, может, вовсе не было разницы, дал ли импульс Макс, Серёжа, родной запах табака или мастурбация. Антон почувствовал в себе искру, погасшую в конце мая — уже больше, чем ничего.