Во имя твоё. Часть 1: Бог-отец

Шестое декабря, середина недели, вторая пара. К этому времени каждый уважающий себя студент уже хочет уехать домой, более мотивированный — просто поспать и перекусить, не отрываясь от скамьи. Вторым они с другом и занимались на четвертом ряду, активно при этом имитируя интерес к «феноменологической концепции культуры» — теме, обозначенной на доске. Парни очень старались не шуршать фантиками от шоколадных батончиков, принесённых Максом в качестве десерта к чаю после занятий, но на них иногда оборачивались однокурсницы и завистливо шикали. Параллельно Антон ещё вёл переписку с братом и конспект лекции — такой вот был Цезарь местного разлива. Эд, 11:24 Смотри твой ухожор обьявился Юноша хихикнул, представив человека, который очень любит поглощать уши своих пассий, после чего открыл присланное фото. На весь экран появился шикарный букет белых роз — и ему даже не требовалось пояснение, чтобы сразу догадаться, от кого пришло такое великолепие. Старый хозяин был к нему в разы внимательнее, чем новый, если говорить о широких жестах, что казалось забавным на контрасте с тем, как с ним обращались раньше и как мало денег выдавали на жизнь. Арсению же следовало отдать должное — пусть на расстоянии, пусть прямо в его жизни не участвуя, тот продолжал перечислять по сто тысяч в месяц, не выказывая прямо неприязнь, очевидную для всех. И он старался не думать о том, что был бы гораздо счастливее, если бы хоть раз ему, вместо выплаты, отправили цветы. Самые дешёвые, может, потрёпанные, подвядшие… Мысль удалось оборвать на середине. Антон отвлёкся на то, чтобы записать три проявления кризиса культуры по Гуссерлю, затем вернулся к сообщениям:

Вы, 11:26 А ты чего не на работе?

Эд, 11:26 Вечерняя смена выхожу через час. В данный момент наблюдаю чудо чудестное

Вы, 11:27 Делись, тоже хочу. Мне скучно)

— Ты Сникерс будешь доедать? — шепнули сбоку. Антон подвинул к однокурснику свою половину сладости и получил косую улыбку. Он-то в отличие от Макса успел позавтракать перед выходом из дома. Эд, 11:30 Оказалось Арсений умеет готовить Сердце на секунду пропустило удар при упоминании мужчины. Поменяв положение тела так, чтобы Заяц не видел его телефон, он вспотевшими вдруг пальцами открыл прикреплённый файл. Кислород, вошедший в него со вдохом, застрял в гортани, не дойдя до лёгких. Кухня родной квартиры была заполнена дымом, отчего снимок выглядел немного блёклым. Его господь стоял у плиты спиной к камере в свободной однотонной футболке и домашних штанах. Он так хорошо знал стены на фоне, шкафчики, углы, что чувствовал, будто находился прямо там, будто видел всё своими глазами. Арсений был так близко, такой живой, пусть безобъёмный, что парень не мог оторвать взгляд, облизывая статную фигуру по пикселю. Прежняя тоска оказалась лишь намёком на то, как сильно он скучал на самом деле. Все заткнутые поглубже в душу чувства прорубили себе выход наружу и погребли его под собой. Голова закружилась, руки затряслись. Думая, что балансирует на грани между панической атакой и эйфорией, Антон пребывал и в той, и в другой разом. Парень просто замер с гаджетом под партой, не замечая ни собственного ступора, ни возбуждения тела, ни прилипших к рёбрам бронхов. Выключился и перестал существовать, при этом ощущая всё, на что был способен: боль, грусть, счастье, нежность, разочарование, трепет на грани страха и вину, вину, вину. В круговорот эмоций ворвался Заяц: — Эй, всё в норме? Его невесомо трогали за колено, видимо, пытаясь привлечь внимание, и одному богу известно, сколько времени второй уже пробовал достучаться. Сглатывая тахикардию бившегося где-то в горле сердца, он не мог даже моргать, только смотрел на самую красивую в мире спину и ждал, когда же её обладатель обернётся, чтобы убить его взглядом. — Малыш? Слово прозвучало одновременно тремя голосами: Ильи, стягивавшего с него кружевное бельё, Арсения, подцепившего его подбородок и так поднявшего на ноги, и Макса. Оно ударило в солнечное сплетение, резкостью боли заставив сделать вдох, продолжить жить. Как раз в этот момент экран погас, мужчина скрылся в темноте. Не фокусировавшимися глазами Антон посмотрел на нахмуренное лицо однокурсника и попробовал развязать узел языка: — Что? — Ты не дышал минуты три. Перестал вдруг и всё. Что случилось? Тогда-то он и ощутил тёплую ладонь на груди, которая одновременно держала корпус, не позволяя упасть на парту, и извинялась за что-то. «За удар», — щёлкнуло в сознании. Его включили насильно. И, видимо, спасли от удушья. Жадно втягивая воздух, парень начал приходить в норму — голова перестала кружиться, дрожь ослабла, стояк опал, мир снова обрёл очертания. Чужое лицо оставалось всё таким же напряжённым, но далёким от страха. Они с Зайцем смотрели друг на друга ещё пару секунд, потом второй не отвёл взгляд, но паузы хватило, чтобы вдруг заметить: Антон не знал, какого цвета были глаза друга, определял те как «светлые», потому что видел лишь зрачки, из-за которых радужки показывались очень редко. Максу явно пора было завязывать с травой. — Живой, нормально, спасибо, — откликнулся он. — Как ты меня назвал? — Да как я тут тебя только не звал. Среагировал ты на «Малой». Объяснений не будет? Они переговаривались даже не шёпотом, а шелестом, беззвучными движениями губ, потому не привлекли внимание к случившемуся. «Нет, среагировал я на «малыш», которое мне, видимо, почудилось», — хмыкнул юноша и покачал головой. Для того, чтобы раскрыть правду, требовалось рассказать о себе слишком много личного, большая часть которого вряд ли будет понята. По окончании пары Антон отправил короткое сообщение Ире о том, что ушёл домой из-за плохого самочувствия, позволил Максу довезти себя до подъезда. Тот не отпускал комментариев, не допытывался, только спросил, не требовались ли ему какие-нибудь лекарства. А затем, оставшись наедине, он заперся в ванной. Ругал себя за слабость и всё ж снимал напряжение тела, слезившимися глазами впитывая фотографию Арсения. Единственную фотографию. Он так скучал, так хотел обратно — упасть на колени и просить, просить о милости, унижаться, пока не добьётся сочувствия, но оставался в проклятом Петербурге, который ненавидел. Не из-за гордости, нет, а из-за понимания, что слова ничего не изменят. Пока купленный сын не докажет, что достоин прощения, блудным быть не перестанет. Наверное, так на ком-нибудь другом выглядел бы упёртый характер. На нём же это было отчаяние. И у него имелось в запасе меньше двадцати часов на то, чтобы затолкать чувства обратно и вернуться в строй. Сдаваться было нельзя, даже если очень хотелось.

***

На той неделе в институт Антон так и не вышел — не собрался обратно в кучу, не нашёл силы делать вид, что всё в порядке, и разговаривать с кем-либо вживую, хотя ощущал нехватку Зайца на подкожном уровне. Болтал с близкими из Москвы, писал заданные на дом работы, смотрел что-то забавное, признавая, что в одиночестве это делать было не так интересно, а вышел из квартиры за трое суток лишь раз — пополнить запасы еды и сигарет. Спать правда почти перестал из-за кошмаров, которые не запоминал, но это так, мелочи. Субботний урок стрельбы пришлось перенести на неопределённый срок, хотя и ехать в поле покрываться снегом не очень хотелось, как бы не было скучно без живого общения. Так, еле выровнявшись до удобоваримого состояния, он был даже рад, когда вечером в воскресенье позвонил Макс, и с удовольствием оторвался от учебника. — Привет, занят? — Читаю основы культурологии. Ты знаешь, что нам Гуссерля не совсем корректно объяснили? — Не-а, мне это ни о чём не говорит. Отвлечь тебя можно, короче? — Вполне. Что-то случилось? Или ты соскучиться успел? — хихикнул Антон, откидываясь на спинку стула. — Пригоню минут через десять, спустишься, — бросили из динамика и отключились. «Я тебе, что, принцесса в башне?» — он цокнул и улыбнулся, представив друга на белом коне, но всё в том же затёртом красном костюме, в котором только того и видел. Загадкой оставалось, снимал ли второй парень предмет гардероба вообще, как и когда стирал, стирал ли… В этот раз заявленное время впервые совпало со временем ожидания, и ему не пришлось мёрзнуть у подъезда. Гость вышел из машины с бутылкой и остановился в паре шагов от него, позволяя себя рассмотреть. А смотреть, честно говоря, было на что: из-под расстёгнутой куртки выглядывала кипенно-белая рубашка, что чуть ли не светилась на фоне грязного, серого снега; зауженные на икрах чёрные брюки очерчивали накаченные ноги; в лакированных ботинках отражались фонари. «Ну, жених!» — посмеиваясь, удивлённо хлопал глазами Антон, затем подошёл ближе и протянул ладонь для приветствия. Кожа чужой руки была сухая и слишком тёплая для лютого холода декабря. Заяц в принципе всегда был горячим, как раз для русской зимы. — У тебя свидание сорвалось, что ли? — не сдержался он. — Выглядишь удивительно прилично. Второй закатил глаза и хмыкнул: — Пшёл нахрен, если это подкол. Спасибо, если комплимент, — тот кивнул куда-то вверх. — У тебя тут на крышу можно выйти? — Нет. Закрыта, я проверял. — М-да, и такой эпизод тоже имел место примерно на второй неделе его переезда. Вспоминать то состояние очень не хотелось. — Да и какая крыша? Снег, холод собачий… На него подняли насмешливый взгляд всего на долю секунды, потом передали гостинец, которым оказалось вино. Дорогущее, судя по внешнему виду. — Не знал, какое ты пьёшь, так что взял на свой вкус, — Макс косо улыбнулся и отошёл к багажнику, после чего вернулся с кожаным футляром и взял его под локоть. — Пойдём, покажу тебе, как открываются двери. Чего в той машине только не было… Само собой, от Зайца стоило ожидать умения вскрывать замки и наличия набора отмычек. Комментируя каждый свой шаг, тот действовал быстро, умело и оказался полезнее любого видео в интернете. На верхушку дома они выползли буквально через пару минут, и юноша невольно подумал, что слишком поздно судьба свела его с этим человеком. Вламываться к Арсению под Новый год было бы проще, имея нынешние знания. — Мы же рухнем с тобой на пару, ну. Опасно, — заканючил Антон, застряв в проходе. Его аккуратно взяли за талию, что еле чувствовалось через толстый слой пуховика, и повели вперёд: — Не боись, я тебя удержу. Даже ветра нет. Аргумента хватило, чтобы поддаться. Всё это не входило в его планы на вечер, но непонимание того, что происходило и зачем, подогревало любопытство. Он ждал причину, которую до этого всегда получал, и был уверен, что дождётся. Парни замялись на секунду посреди крыши, до края не добравшись, но и не найдя подходящего выступа, чтобы сесть. Тогда Максим снял с себя куртку и положил прямо на корку льда, имитируя плед для пикника. — Ты придурок? Замёрзнешь, заболеешь… — парень попытался закутать того обратно, но был мягко остановлен и усажен на ещё тёплую одежду. — Взрослый мальчик, сам разберусь. Приятно, конечно, но выключай давай мамочку. — Горячий весь из себя, посмотрите на него, — ворчал он, наблюдая, как почти голый (в его понимании) человек приземлялся рядом, поймал на себе нечитаемый взгляд, после чего сдался уговорам совести. Стянув пуховик, приобнял Зайца, с удивлением обнаружив, что тот действительно не потерял ни градуса тепла, и накрыл их обоих. Чёрт знает, что грело больше — тело рядом или одежда, накинутая на плечи. Внимание переключилось на вино. — Твою ж… Мы за штопором не зашли. Эх, — проглотив самобичевание, чтобы не получить по лицу, Антон рассмеялся, — никакой романтики. — Обижаешь. Вместо продолжения мысли Заяц достал одну из отмычек и с какой-то почти нечеловеческой силой вкрутил её в пробку, таким образом открыв вино. — Не инструмент вора, а волшебная палочка! Спасибо, — ему, восторженно хлопнувшему в ладоши, вернули бутылку. — Ты не будешь? — Не, оно для тебя, чтоб мёрз поменьше. — Хитро, — после пары глотков из горла и нескольких минут звенящей тишины, нарушаемой лишь суетой города под их ногами, он небольно пихнул друга в бок. — Красиво, конечно, но, может, мне выдадут объяснение, с чего вдруг это всё? Приехал весь из себя нарядный, с вином, на крышу повёл. Цветов ещё не хватает. Кто ж эта идиотка, которой ты не достался сегодня? — Думаешь, цветы всё же стоило прихватить? Как по мне, было бы навязчиво и уж слишком двусмысленно. Макс говорил будто сам с собой, взгляд на него не переводя, и прижался плотнее, выполняя функцию печки. Тот практически горел, и ему вдруг стало страшно от мысли, что об это пламя можно было обжечься. Ни на один из заданных вопросов ему не ответили. Антон покачал головой: — Двусмысленно бы не было. Честно говоря, даже придумать не могу, что бы ты мог сделать, чтобы я понял не так. — Почему? — Ну, как же? Ты ведь… — остаток фразы «не такой, как я» повис в морозном воздухе. В его восприятии Заяц считался до такой степени другом, что тот мог бы и голым перед ним ходить — это всё равно бы казалось нормальным. Дима же переодевался при нём, Эд тоже. Об ориентации никто не задумывался особо, если только в шутку, то же было и сейчас. А тем не менее присутствовало в собеседнике что-то новое, непонятное, что ему упорно не хотели растолковывать. — Может, всё-таки поделишься, что случилось? Я же вижу — что-то не так. — Ты не невнимательный, — улыбнулся однокурсник опять не к месту. — Просто фокусируешься выборочно. — Это не ответ. — Поделюсь, если ты расскажешь, почему не появлялся в унике и что вообще тогда с тобой было. Мне ж тебя буквально откачивать пришлось. — Прости, — он уложил голову на чужое плечо, пресекая собственные попытки получить прямой взгляд, — это слишком личное. — Тогда какой откровенности ты от меня хочешь? — Так тебе всё же есть что сказать? — Нет, серьёзно! — Макс расхохотался, нечаянно скинув его, притёршегося к источнику тепла. — Ты будто сам выбираешь, во что вслушиваться — это поразительно. То для тебя целые фразы выпадают, то ты к формулировкам приёбываешься, я не могу это понять! — тот улыбался, пока не осознал, что именно сказал, а потом подставил скулу либо под блёклый свет полумесяца, либо под удар. — Не буду я тебя за мат бить, прекращай. — Так я ж сам разрешил. — Мало ли, что ты разрешил, — цокнул Антон. — Это не значит, что мне хочется, — сделав ещё пару глотков и осушив таким образом бутылку на треть, он подоткнул одну из заледеневших ладоней другу в подмышку, затем протяжно выдохнул. — Не знаю я, что делать со своей невнимательностью. Даже не знаю, что упускаю, пока меня мордой в это не ткнут, отвратительно! — Лицом, — тихо поправил Максим, свободной рукой проведя от уголка его челюсти до подбородка, но смотря при этом куда-то в лоб. — У тебя лицо, а не морда. Даже личико, наверное. — Потому что я всё ещё сладкий? — язвительно бросил парень. — Не знаю. — Может, стоит уже узнать? В ответ на едкий тон второй выдохнул как-то странно, рвано, и уставился ему прямо в глаза, перестав моргать. Вместо привычных нескольких секунд взгляд длился минуту, две, три, пока Макс перебегал с одного зрачка на другой, будто пытался что-то в тех найти, спускался на мгновение ниже по лицу, а затем возвращался на радужки. Юноша замер тоже, гадая, чего от него хотели, и только на четвёртой минуте почувствовал горячее, частое дыхание на коже. Они сидели очень близко, греясь друг о друга, хотя однокурснику, как казалось, было даже жарко. Подобное не смущало, не вызывало тревогу — это же Заяц. Заяц всегда находился близко и не важно, останавливался ли в метре от него или нависал над плечом, что-то списывая. Антон не успел спросить, можно ли как-то справиться с выборочной фокусировкой мозга. Чужие губы быстро коснулись его собственных и тут же отпрянули. Взгляд изменился, но остался прямым. Как и следовало ожидать, парня обожгли. В прямом смысле. Короткий поцелуй запёкся кровавой корочкой, заставил его отшатнуться, чуть не пролив вино: — Макс, какого хуя?! — он сам не заметил, что закричал. — Я думал, ты нормальный! — Я нормальный, — спокойно кивнули ему и за локоть притянули обратно под пуховик. — И ты нормальный. — Антон поднял бровь, запрашивая пояснение. Нет, даже не запрашивая, а требуя. — Говорил же ещё давно, ну. Мне не принципиально, какого пола человек. Дырка ж всяко есть. — Тьфу, боже, — поморщился парень. — Только ты мог превратить такую осознанную мысль во что-то отвратительное. — Спасибо. — Это не комплимент, — внутренняя буря потихоньку стихла, он мелко задрожал от холода и прижался к другому снова, затем закатил глаза. — Ты мерзкий. — Зато особенный, — Заяц улыбнулся, отдалился немного, чтобы видеть его лучше. — А ещё я так и не понял, это было просто удивление или «не лезь ко мне, псина»? — Сам не понял, честно говоря, но что-то очень сильное. — Тогда пей, — бутылку взяли за дно и подвинули ближе, — спрошу ещё раз попозже. — Такой был план, значит? — вскинулся юноша, смеясь. — Напоить меня? Долго ж ты ждать будешь. — Посмотрим, как ты утром будешь хихикать. А жду я тебя четвёртый месяц, ничего страшного, не обломлюсь. «Четвёртый?» — чуть захмелевший мозг усиленно пытался выключить режим гуманитария и нормально посчитать, но даже примерный результат никак не сходился ни с чужими действиями, ни с историей, случившейся из-за Иры. Максим опять не складывался — и это вдруг разозлило. Ему нужны были пояснения, нужно было, чтобы кто-то ткнул в очевидное прямо носом и с размаху: — Стоп, погоди, так девушки никакой не было? Это ты ко мне такой приехал? Имею в виду, специально прям ко мне…? — Итак, тебе потребовалось, — однокурсник вытащил из кармана брюк телефон, сверился со временем и засунул обратно, — сорок три минуты, чтобы допереть. И одна очень жирная подсказка. — Прекрати издеваться, я правда сейчас в шоке. А Ира как же? Ты, вроде, признал, что ревнуешь… — Признал, — кивнул тот. — Только до меня не сразу дошло, что ты про неё говорил, а не про себя. Мне-то она тоже не сдалась. Мы как бы об одном говорили, но с разных сторон, забавно получилось. Освещая ночь улыбкой, Макс повернул на него голову, словно давал посмотреть на себя заново. И ничего, вроде, в том не изменилось, просто… Зрачки. Чёртовы зрачки, которые всегда были расширенными. Он ведь заметил, давно ещё, но понял неправильно. А почему… почему его всё это не особо возмутило? Так-то друг был потерян несколько минут назад — трагедия, катастрофа. Поцелуй всё ещё слабо жёг губы, не вызывая при этом отвращения. Второй ему не то чтобы нравился, просто… И этого «просто» оказалось достаточно, чтобы не закатывать истерику. В конце концов страшного ничего не случилось. Наверное. — Могу спросить? — дождавшись его «м?», Заяц продолжил: — Почему ты вдруг решил в Питер поступать? В Москве разве вузов мало? — Я сбежал, — признался парень. — Так-то мне плевать, где учиться. Это был акт протеста, который зашёл слишком далеко. — Отчим? — Ага. Он хороший, ты не подумай. Ситуация вышла дурацкая просто, отношения испортились. Воспоминание вспыхнуло в голове, заставив всё его тело дрогнуть. Собеседник невозмутимо поправил на обоих пуховик и сказал: — Жалеешь, что переехал? — Антон завис, глядя перед собой и копаясь в ощущениях. Внутри не нашлось той яркой боли, от которой было плохо ещё утром, не было вины, только тоска, уже не такая животная. Пауза затянулась. — Брось, это не такой сложный вопрос. «Да» или «нет». — В данный момент — нет, — ответил он. — Вообще — очень. Хотя, наверное, мне нужно было тут оказаться, тебя встретить, — второй улыбнулся, а его снова передёрнуло. — Пойдём в квартиру, ладно? Я замёрз. Видимо, план, предназначенный для крыши, они выполнили. Ему моментально покорились и, оставив у входной двери, ушли к машине за добавкой вина, которая, естественно, имелась. В том багажнике можно было при желании найти самого дьявола. Остаток вечера Антон помнил кусками, слившимися в одно. Они о чём-то болтали, постоянно смеялись, даже, вроде, кидались чем-то. Макс курил и свои сигареты, и его, держась близко, но грань не переходя. Потом что-то случилось, в памяти образовалось тёмное пятно — допита была вторая бутылка вина, — и в себя юноша вернулся уже на кровати, лёжа полуголым, когда оторвал пуговицу от рубашки, которую пытался расстегнуть. «Что? Погоди, как мы к этому пришли?» — утонуло в его рваном выдохе, когда к шее приникли обжигающие губы. Руки Зайца всё никак не удавалось поймать, чтобы остановить прелюдию. Они были одновременно на бёдрах, на боках, в волосах. Притягивали, гладили, небольно сжимали, и всё это тягуче, но быстро, в темпе, выверенном до миллиметра. Дорвав уже наконец застёжки и открыв себе вид на подкаченное тело, Антон вцепился зубами в кожу человека сверху. Видимо, на самом деле что-либо останавливать ему не очень-то хотелось. Голова была ватная, мир вокруг — нечёткий, ощущения — непривычные. Сложно было вспомнить, когда он действительно хотел партнёра, когда проявлял инициативу не из необходимости. А, может, такого вовсе раньше не случалось. Отстранившись, партнёр стянул с него штаны и притёрся бедром к наполовину вставшему члену. Прошёлся носом от ключиц до солнечного сплетения и прикусил сосок, вытащив из юноши слабый стон. Антон был слишком пьян для стеснения, зато достаточно остался в себе, чтобы зарыться пальцами в короткие волосы и прижать второго ближе. Оказалось, у него на теле имелись эрогенные зоны, о существовании которых он не задумывался, потому что сам себя не изучал, а другим было не до того. Обхватив острые скулы Макса ладонями, поднял того обратно к лицу — поцелуй вышел требовательный, смелый, более чувственный, чем та «проба пера» на крыше. Они впивались друг в друга так жадно, будто давно этого хотели, хотя сам парень ещё пару часов назад ни о чём подобном помыслить не мог. Заяц оставлял после себя пламенеющие следы на его щеках, подбородке, артерии, из которой старалось вырваться сердце, судя по скорости пульса, затем вдруг стал скорее нежным, чем страстным, и невесомо провёл носом по шее. Мозг вспыхнул цветными огоньками. Это прикосновение юноша знал. Помнил с того вечера у Ильи, когда его перемкнуло, когда Арсений стал центром мироздания. Фантазии, воспоминания, реальные чувства смешались в одно, вызвав перегрузку, — сознание отключилось снова. Образовалось очередное тёмное пятно. Следующей вспышкой было наслаждение, заставившее его вынырнуть из сладкой пелены бесконтрольности. Тёплые пальцы плавно двигались внутри, чужие губы собирали с его губ стоны, которые Антон не слышал ещё минуту назад. Было в этом что-то неправильное, чего не случалось раньше. Никогда посторонние не заботились о его комфорте — все входили рывком и, спасибо, если не на сухую. — Зачем ты…? — Если делаю, значит, надо, — отозвался партнёр вкрадчиво, упираясь в пах каменным стояком. На том теперь тоже не было брюк, только бельё, но он понятия не имел, сам Макс разделся или воспользовался его помощью. Рука начала ускоряться, задевая нужную точку и вызывая в нём дрожь. — Лежи, получай удовольствие. Закинув голову назад, Антон покорился и ограничил попытки участвовать в процессе тем, что царапал плечи нависавшего над ним человека. В полумраке было сложно найти, где кончалось его собственное тело и начиналось тело другого, это единение кружило голову похлеще вина. Мир опять погас, сузившись до одного конкретного ощущения, а вернулся, когда его укусили за нижнюю губу, приподнялись, насилу отодрав кожу от кожи, и вывели руку: — Могу я попросить тебя…? Не дожидаясь конца фразы, но усмехнувшись чужой вежливости, юноша перевернулся и подставился, уронив лоб на запястья. «Давай уже, господи, где ты там?» — ныло внутри нетерпеливо. Сзади послышался шелест, видимо, упаковки презерватива, чёрт знает откуда взявшегося, следом его коснулось что-то влажное, тут же сменившееся чем-то горячим. Заяц не успел проникнуть и на пару сантиметров, как Антона прошила резкая боль. — Твою мать! — он дёрнулся в сторону, но его за поясницу прижали обратно к матрасу. — Нет, выходи! Я слишком трезв для такого! Слишком большой, Макс, слишком… — Тише-тише-тише, — тот не остановился, но переключил внимание обратно на него, по новому кругу выцеловывал всё, до чего мог дотянуться, стараясь расслабить. Боль не стихала, и парень снова попробовал вырваться, когда в него вошли ещё глубже, а потом просто взвыл тихо, жалобно. Чувствовалось, как партнёр искусственно замедлялся, только бы облегчить первые ощущения, как сам нервничал, не желая причинять дискомфорт, однако назад не сдавал, понимая за них обоих, что нужно было просто немного потерпеть. Что это всё не выглядело, как насилие, и они друг друга действительно хотели. — Ты хорошо справляешься, ты молодец, — сбивчиво шептали в ухо, переплетая их пальцы, — ты… господи… — тяжёлая голова рухнула ему на лопатки, из второго парня вырвался приглушённый скулёж. — …ты потрясающий, боже мой. Спина покрылась мурашками, сознание прояснилось, чтобы утонуть в этой фразе. Антону говорили подобное не раз, но обращались при этом грубо, как с куклой. А тут, в этой кровати, сосредоточилась вся нежность мира, вся забота, на которую был способен любой возбуждённый мужчина, обычно ставивший свои интересы выше чужих. Первой мыслью было «это не похоже на Макса», точнее, на придуманный им образ хулигана, бунтаря, грубияна; второй — «это очень похоже на Макса», на того, каким тот был с ним. На человека, исправно отвозившего его домой, отвечавшего на звонки после первого гудка, никогда не приходившего в гости с пустыми руками и такого покорного, идущего на поводу у малейшей прихоти, заботливого, ревнивого и снова покорного. Покорного, покорного, покорного. Активы ведь не бывали такими, правда? Хотя этот почему-то был. Слово стучало в висках, почти перекрывая его неконтролируемые стоны, текло по венам вместе с блаженством и мигало перед закрытыми глазами. Не в силах сдержать внутри фейерверк чувств, парень прикусил чужую ладонь, но не получил в ответ укор — только поцелуй в висок. «Потрясающий»… Он — потрясающий? Разве? Сказанное вдруг покрылось ядовитой плёнкой от зазвеневшего в ушах «Да трахаться с тобой тоже не о чем», принадлежавшего более авторитетному голосу в его памяти. Антон вздрогнул и протрезвел окончательно. Тут же выключился из процесса, став скорее зрителем, чем участником. Это ведь не могло быть для него. Нет. Для него — дуло, отпечатавшее синяк на виске, сальные ладони, оставлявшие не касания, а грязные следы, взгляд, полный равнодушия, проходивший насквозь и принадлежавший самым красивым во вселенной глазам. Нежность, забота, страсть всегда доставались кому-то ещё. Партнёр не спешил, двигался медленно, давая привыкнуть к себе, хотя агония прошла ещё с десяток минут назад, и всё целовал, шептал что-то, иногда отрывисто выдыхая и прижимаясь лбом к спине. Тот не чувствовал изменений в нём, продолжал стараться для них обоих, упорно вовлекал обратно в действие. Вдруг его аккуратно развернули и положили на бок, рядом, затем вошли до упора, судя по вымученному стону. Возбуждения в Антоне почти не было, но физически тело ещё реагировало на приятные ощущения — перед глазами вспыхнули звёздочки. Макс взял в одну руку его опавший член и начал ускоряться, стараясь синхронизировать оба ритма. Юноша же разрешил себе шальную, сначала неосознанную мысль, что ладонь, трогавшая его, была изрезана венами и немного испачкана в крови, что в нос бил родной тяжёлый запах не потому, что однокурсник курил его сигареты. Он позволил себе думать, что в него вколачивался Арсений, и голова с этим согласилась. Организм среагировал волной страсти, безучастный член ожил, из горла вырвался рык. Ему помогали получить своё, а за пару минут до оргазма, когда мышцы уже начало сводить, приподнялись на локте, развернули лицом на себя, обняв голову и прижав к груди. Возможно, Антона хотели видеть, впитывать так же, как сам парень поглощал придуманные кадры, мелькавшие перед глазами — он уже не знал, потому что перестал воспринимать мир. Всё сузилось до невыносимого удовольствия, до одной маленькой точки сингулярности, которая взорвалась и образовала целую вселенную вместе с чужой точкой. Они замерли одновременно, чуть подрагивая и прижимаясь друг к другу как можно плотнее, чтобы сохранить единение ещё хотя бы на пару лишних секунд. Медленно выйдя, Максим оставил поцелуй на его плече, прислонил к тому лоб ненадолго и поднялся с постели. Об пол застучали шаги, из ванной послышался плеск воды. Выдохнув облегчённо, устало, молодой человек перевернулся на спину и уставился в потолок, по которому проносились блики фар. Тишина в голове длилась каких-то пять минут, а потом на него обрушилось понимание того, что именно случилось. Это ведь была чёртова измена. Себе, ему, богу. Хотя последние два пункта срастались в один. Плевать, что переспал он именно с однокурсником — сам факт того, что секс произошёл, вылился в приступ отвращения. Антон грязный, неверный, совершенно точно недостойный ни внимания, ни прощения. Антон нечестный — не только с собой, но и со вторым, вернувшимся к нему, улёгшимся рядом и гладившим теперь по голове. Использовал человека, который этого не заслужил, который весь был для него даже после оргазма. Ещё пару месяцев назад, когда он начал удовлетворять себя под фантазии и воспоминания, связанные с Арсением, казалось, что это всё нездорово, что юноша пал так низко, как только мог. Но дно было именно здесь, на этом матрасе. Ненависть встала в горле кислым комком. — Ты тихий. Так должно быть? — усмехнулся из темноты Заяц. Вместо ответа, Антон подорвался с места и еле успел добежать до туалета. Исторг из себя ужин, две бутылки вина и чувства, которые не мог пережить. После двух приступов его отпустило, но сил хватило только на то, чтобы нажать на кнопку смыва. В закрытую дверь постучались и наплевали на его просьбу не входить: — Чем помочь? В аптеку сбегать? Воду принести? Покачав головой, парень чуть не упал, отшатнувшись от протянутой руки, что всё равно достигла цели и ласково убрала волосы с его лба. — Не надо. Это нервы, отпустит. Уйди, пожалуйста. — Часто оно у тебя? — друг (или уже не друг?) присел на корточки, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. — Бывает иногда, — он не выдержал взволнованный взгляд и опустил голову. — В особых случаях. — Может, тогда выскажешь мысли мне, а не толчку? «Да никогда!» — вскинулось было сознание, но тут же сникло. Дима ведь не горел желанием делить тоску по мужчине, которого, если не боялся, то точно не уважал из-за сферы деятельности, а больше никто и не знал о том, что внутри него происходило. Может, в этом и была проблема? Может, стоило разделить с кем-то это дерьмо, раз для одного ноша стала непосильной? Внимательные глаза Зайца с расширенными даже на свету зрачками выглядели так, словно действительно готовы были воспринимать что угодно. Потому Антон покорился: — Я себя ненавижу. Громко звучит? Однокурсник вздрогнул, нахмурился, но не выдал выражением лица ни капли осуждения. Только всматривался в него пристально пару минут, а потом усмехнулся. — Из-за секса со мной? — уточнил тот. — Было так плохо? — Нет. Точнее… Нет, просто… Короче, есть человек… — …которого ты любишь, — спокойно договорили за него. — Не сказал бы, что это любовь, — он покачал головой. — Скорее запоздалая подростковая влюблённость без шанса на взаимность. Которую я не могу ни перерасти, ни выблевать. И всё это, с тобой, вроде как, измена. Однокурсник выпрямился, отошёл к стене, скрестил руки на груди: — Так нельзя же до самой смерти хранить верность, в которой нет смысла. — Почему? — Тебе врезать? — тон Макса звучал шутливо, но поднятая бровь давала ощущение серьёзности намерения. — Не надо. Если не измена, то почему так погано? — Да откуда ж я знаю? Нашёл у кого спросить, но давай с простого: тебе понравилось? Что сейчас больше, ненависть или желание повторить? Лишь тогда Антон заметил, что они оба оставались голыми. И если сам он, свернувшись на холодном полу и обняв колени, хоть как-то прикрывал наготу, то второй стоял прямо, почти гордо, пока свет лампочки в ванной оттенял все изгибы и выступы рельефного тела. Под спортивным костюмом не было видно всех этих мышц, зато теперь — пожалуйста, наслаждайтесь. Внутри, недалеко от бурлившей в желудке новой порцией рвоты, что-то шевельнулось. Ему, наверное, нравилось осматривать тело друга, осознавая, что вся эта объективная красота некоторое время назад была вся для него, что вот такой человек, совершенно не похожий на прошлых обрюзгших и мерзких партнёров Антона, желал получить его во владение. И получил ведь. Нежно, страстно, качественно… — Второе. — Вот спасибо, — Макс поднял уголок рта и подал ему руку. — Вставай. И предлагаю договориться, что в следующий раз ты сначала звонишь мне, а потом бежишь к унитазу. Понимать тебя не обещаю, но трубку подниму сразу и хотя бы послушаю. Ок? «Как же ты, такой хороший, умудрился в меня вляпаться, а?» Он принял помощь, поднялся на ноги. На плече оставили поцелуй и боднули его лбом, затем отпустили к раковине почистить зубы. В кудрявую голову пришла глупая, совершенно лишняя мысль, которая на общей волне откровенности на губах не удержалась: — Знаешь, это, по сути, был мой первый секс. Нормальный, без оплаты и насилия. На кой чёрт Зайцу сталась эта информация? Как потом объясняться, когда второй задаст логичный вопрос? Что за привычка такая — не держать язык за зубами? Юноша паниковал всего минуту, пока друг не вышел из ванной. Вернувшись, тот протянул ему пятитысячную купюру — помятую настолько, словно её вытащили из заначки на самый крайний случай: — Так лучше? — Ты придурок, — наружу вырвался нервный смешок, а деньги он, конечно, брать не стал. — Зато ты улыбаешься. Его повели обратно в кровать, но трогать при этом лишний раз не стали, — и Антон сам взялся за тёплую руку. Ночь не была спокойной, однако и такой мучительной, как предыдущие, не была тоже.