Пленница.

Баязед вошел в свои покои, нервно кидая кафтан на тахту. Спешивший следом Ташлыджалы молча наблюдал за ним. Он догадывался о причине нервного поведения шехзаде, но решил молчать и ждать, пока тот сам не захочет поделиться с ним. Дефне осталась за дверью в полной растерянности. Она глянула на своего сына, погладила его по кучерявым волосам и попыталась объяснить, почему отец так недоволен. И ей в голову не могла прийти даже мысль, что дело в наложнице. Она была уверена, что Баязед любит только ее и в его голове даже мысли не может быть о другой девушке. - О, Аллах… - прошептал Баязед, облокотившись руками об стену. Ташлыджалы учтиво убрал руки за спину, потупив взгляд вниз. Баязед смотрел под ноги, а потом шмыгнул носом и провел рукой по бороде и обернулся посмотреть на поэта. - Почему ты молчишь, Ташлыджалы? – удивился шехзаде, чуть успокоясь. - А что мне сказать, шехзаде? – мужчина посмотрел на поникшего Баязеда и пожал плечами. – Муки ревности самые страшные. А особенно, если ты не вправе обладать и даже мысленно представить себе этого человека. - Откуда тебе знать, о чем мои муки? - О, - поэт грустно улыбнулся, - мне как никому другому известно это чувство, шехзаде. И, конечно, он имел ввиду Михримах Султан, к которой питал самые трепетные и чистые чувства, но им было не суждено быть вместе. И сейчас Ташлыджалы как никто другой понимал Баязеда и его чувства. И ему было даже жаль его, ведь имея все на свете – все богатства мира и женщин, он смел влюбиться в ту, которая принадлежит целиком и полностью его отцу. - Ты не прав, Ташлыджалы, - резко отозвался в ответ шехзаде, не желая признавать, что все его мучения были вызваны лишь одной короткой встречей с девушкой, чье имя он только недавно узнал. Поэт пожал плечами. Он и не надеялся, что шехзаде признается в своих чувствах, ведь это было подобно тому, чтобы простелить себе дорогу к эшафоту. Фахрие села на матрас и поджала колени к груди, потупив взгляд в деревянную стену в нескольких метрах. Главная калфа подошла к ней и строго взяла ее за локоть, заставляя встать. Наложница подчинилась и уже по взгляду женщины понимала, что разговор будет серьезным. Та затащила ее в коморку для грязного белья и заперла за собой плотную дверь. - Говори, - рыкнула она во тьме. Фахрие потупила брови, не понимая, о чем ей нужно говорить. - Ты и шехзаде Баязед, - тихо процедила женщина, боясь будто их подслушивают. – Что между вами происходит? И почему он так к тебе обращается? - А мне откуда знать? – возмутилась Фахрие. – Я что могу читать его мысли? Если вам так интересно, то спросите у него сами! Такая наглость не только возмутила, но и разозлила калфу. Она больно дернула девушку за руку, подтянув к себе. - Если падишах узнает о таком поведении, то тебя ждет не просто темница. Этой угрозы было достаточно, чтобы отбить все мысли о шехзаде, который к тому же сильно ее обидел своими словами. Она кивнула в знак того, что все поняла. Фахрие ясно уяснила себе, что разговаривать и даже просто думать о Баязеде может стоить ей жизни. Она решила, что те чувства, вызванные их первой встречей, лишь были помутнением рассудка, на который не надо обращать внимания. По крайне мере, если она хочет жить. И дни потянулись мучительно долго и однообразно, пока в один из дней калфа не сообщила, что падишах желает видеть ее этой ночью на хальвете. И это стало словно ударом среди ясного неба, ведь Фахрие и думать забыла о султане и уже не надеялась, что тот хоть когда-то пригласит ее в свои покои. - Изобрази счастье на своем красивом лице, хатун, - шепнула на ухо калфа, проходя мимо. – Гляди и скоро султаншей станешь и новые покои получишь и носить будешь самые изящные платья и дорогие украшения. А повезет, то еще родишь нашему повелителю детей, а после может станешь даже валиде-султан. - А может я не хочу? – беспристрастно ответила Фахрие, не посмотрев на женщину. Маленькие глаза калфы широко распахнулись от слов наложницы. - У тебя только два пути, хатун: либо ты становишься госпожой всего мира или же предстанешь перед Аллахом раньше положенного времени. Такая угроза уже не казалась для Фахрие чем-то необычным. Она осознавала, что для большинства наложниц сказки о дворцовой жизни остаются лишь сказками. А реальность куда суровее и жесточе.