No wounds but yours

3 ноября 2003 года

Дверь захлопывается так громко, что Драко не сразу слышит собственный голос. А когда слышит — впервые ужасается, как оказывается может звучать.. — Повтори? — Лорин тоже удивлена, это видно по тому, как расширены зрачки. Она встретила его в проходе. Наверное, уловила, как поворачивается ключ. — Я сказал, чтобы ты раздевалась. Мы идём в спальню. Ривер не переспрашивает, она вообще никогда и ничего не переспрашивает — но сейчас почему-то в глазах ярче обычного читается незаданный вопрос. Драко знает, какой. Драко на него отвечать не хочет. Сегодня он её имеет. Игнорирует пытливый взгляд глубоких тёмных глаз, которые так и шарятся по всем тем местам, что он успел подлечить. Сам нарывается на пальцы, которые теперь могут дотронуться там, где раньше болело, обводят зажившие шрамы, теперь правда похожие на шрамы — таких мест по прежнему недостаточно, но это уже потрясающе. Сам, потому что Лори привыкла его не трогать, и теперь нет времени объяснять, что изменилось, потому что нужно срочно... Да, сегодня он Лорин... прямо-таки трахает. Не стоит, боясь пошевелиться, пока она насаживается на член, не вырывает крупицы удовольствия — а трахает, предварительно всё же сняв брюки, чтобы ремень не задевал рваные корки на бёдрах. Рубашка, правда, всё ещё на нем, и Драко ещё успеет об этом пожалеть — но сейчас, в эту самую секунду, он не станет: Ривер впервые звучит так, будто ей очень. Даже простыню заминает между руками так похоже, невыносимо знакомо — как делали под ним очень давно, в юном кутеже. Ещё до. Эти скользкие звуки почти как те. Он не думал, что снова их услышит. Главное, не проводить параллели, главное — не сравнивать выстраданные касания с теми, что он чувствовал несколькими часами раньше, когда морось попадала в янтарные глаза напротив, а от веснушчатой ладони шло тепло и избавление. Он тут не за тем, чтобы думать о двери напротив через коридор. Точно не за тем. Сегодня Драко протрезвел и вернулся в этот дом, на этот этаж, и на сей раз свернул в правильную сторону, чтобы убедиться: всё по-прежнему по плану. Он про него не забыл, точно не мог забыть, а если даже так — прямо сейчас себе напомнит. Получит свою порцию будущей награды, освежит в памяти, куда именно так отчаянно бежит. И он почти вспоминает, и спина под ним прогибается почти-так, и волосы цвета воронова крыла перекидываются очень хищно и очень красиво. Он не сдерживается — тянется рукой под туловище Лори, чтобы зажать сосок меж пальцев, тут же хмурится от боли на внутренней поверхности плеча и где-то под третьим ребром, а потом смахивает кровь с живота свободной рукой. Снова входит. Снова вытирает пальцы о чёрные простыни, не зря ведь покупал. Разводов не видно — но они там есть. Главное — не смотреть вниз, не видеть красные следы на снежной ткани рубашки, которая под такие подвиги не подходит. И правда надо было снять, но что уж теперь. Темп он не сбавляет, отрывается. Душу отводит и непонятно, за все те годы, что с протянутой рукой вымаливал у вселенной капельку приятного в противовес драной коже, или за одну единственную ночь и один разговор, в который позволил себе забыть, зачем всё это начал. Ноги дрожат и у него, потому что корки тревожатся, неприятно зудя, и у Ривер — наверное всё-таки от того, что ей сейчас отлично. У них в этот день такое впервые, чтобы кто-то мог дрожать, чтобы столько неосторожного. Его сжимают чужие внутренние мыщцы, и Малфой не выдерживает, стонет. Осекается в ту же секунду. Ему не нравится то, как он прозвучал. Лори, наверное, тоже не нравится — потому что сквозь очередной шлепок от резкого толчка, сквозь мычание в подушку, через пелену того, что ей делает хорошо, она всё-таки поворачивается. Драко не везёт поймать эту картину глазами: как нега в одну секунду спадает с ресниц, как поднимаются идеально-выщипанные брови, и как она соскальзывает с его головки, подскакивая на кровати. Она что-то кричит, ему или на него, и Драко почти готов возмутиться, уколоть напоминанием, что не за то он её содержит, чтобы она в самый разгар слезала с члена. Но Лори так отчаянно веки распахивает, что ему приходится обернуться. Прямо так, почти голому, с единственной рубашкой на торсе, развернуть корпус к большому зеркалу позади, прямо перед кроватью, и посмотреть. Он жалеет ещё раз — уже не о тряпке. И не о том, что Лори маячит за спиной, что видит в отражении её испуганные радужки, настолько распахнуты сейчас глаза. Он жалеет, но вряд ли может сейчас сформулировать внятно — о чём. Возможно прямо сейчас о том, что родился. По безвольно опущенным рукам, из-под манжета, мокрого не от пота, капает тонкая прерывистая струйка, мерно и с точностью карманных часов отмеряя секунды. Рубашка, о которой он так халатно забыл, напоминает теперь ало-коричневое месиво — точно такое же он видел в туалете Плаксы Миртл на седьмом курсе, когда проклятье впервые затронуло грудь. Тогда с ним это сделала Джинни Уизли. То, что Драко видит сейчас — он сделал с собой сам.

***

«Всё идёт нихуя не по плану», — не к месту мелькает в голове, когда крики на трибунах оглушают похлеще заклятия. Мимо тренерской ложи со свистом пролетает загонщик Паддлмир Юнайтед с битой на перевес, преследуя Стоунхейвенский бладжер. Вокруг пёстро и шумно — такой и должна быть открывающая игра полуфинала Национального чемпионата. Драко не может удержаться от противного хмыканья и поглубже утыкается острым подбородком в шарф. Он прикрывает глаза, когда чувствует, как краешек еле-еле затянувшейся и хрупкой корки задевает полоску бинта над верхней частью позвоночника. Он мог бы уже вертеть шеей вполне свободно, если бы не решил проверить себя на прочность. Но сейчас не до того, у него был в запасе почти весь промозглый ноябрь, чтобы вволю насладиться последствиями своих умных решений. Мерлин, он ведь тогда даже не кончил — зачем вообще. Драко выдыхает и возвращает взгляд на поле. Было бы неплохо, если бы первый матч поставили с Гарпиями, но в том сезоне Холихедские Гарпии были только пятыми. Тоже неплохо, но недостаточно для игры, которая задаёт планку кульминации сезона. Групповые матчи были цветочками, вот теперь начинается мясорубка. Он, в принципе, готов. Сосредоточен на деле, и не пускает в голову никаких навязчивых мыслей. Правда ведь? Да черта с два. Потому что всё нихуя не по плану. Тому самому, о котором он болезненно вспомнил ценой заново-старых разрывов по телу. И одной дорогой рубашки. У него правда не было выбора — думалось тогда. Пока он держал свое спасение за руку в Ист-Энде, он чуть не забыл. Не вспомнил утром, и пока Лорин не начал трахать — тоже не сразу: а сколько касаний осталось. Самая главная цифра, самый важный счетчик, потерялся в рыжих всполохах, вьющихся в каплях измороси. В веснушках на лице и в смелых глазах. Он забыл, и с тех пор всё нихуя не по плану, как ни старайся и как не втрахивай Ривер в кровать, сжимая зубы. После неудачной попытки в человеческий секс ушла примерно неделя, чтобы привести себя в порядок, дать хлипко зарасти непрочным коркам и все свои сопли пропустить через жернова зубодробительной логики и здравого смысла. Он успел даже наведаться к старику Китону в слепой надежде, что тот подскажет нечто житейско-мудрое. Китон очень по-мудрому хихикал с его грандиозного сценария, косился на неповротливые движения от порвавшихся рубцов, и провожал, не прощаясь, коротким: — Малец, а ты правда думал, что всё так просто? Да, он думал. План-то был прекрасный, поддавался только самой строгой критике и включал корректировки. Только какие теперь к пикси корректировки? То тепло, которое совсем не любое, и которое для него предназначено, от которого больно точно не будет... это ведь? Блядство. Чистейшее блядство, и плюнуть хочется в лицо величеству судьбе за все её фокусы. Заебала. Он много думает, даже слишком. Не только сегодня, честно проёбывая все, что происходит на поле. Но и вчера, и неделю, и три назад. Примерно с много-думания и начались все его беды с головой, со сном и с Джиневрой Уизли. Не те, что были в школе. Оказывается в школе всё ещё было очень легко, нужно было просто держать Джинни Уизли как можно дальше. По-настоящему сложно, оказывается, держать Джинни Уизли как можно ближе. И всё даже как-то вроде нормально, курс исцеления длиной в один спортивный сезон движется с опережением графика, несмотря на его отчаянный саботаж. Проблема как раз в этом. Проблема — что с ней слишком нормально. Он честно имел в виду всё, что нёс на том мосту над ржавой магистралью: и когда руку не хотел отпускать, и поближе прижаться, и разговор с ней не заканчивать, да и прощаться в общем-то не хотел, но уж больно громко чмокал нажравшийся Тео в её гостиной и слишком звенящая пустота зияла на месте, где должен был спать Забини. Нужно было разобраться с последствиями загула, найти одного и привести в чувства другого. А потом его это напугало до такой усрачки, что пришлось принимать экстренные меры. Принял, молодец, до сих пор ёжится. И «хорошо» на контрасте с той болью теперь еще желаннее. Это, разумеется, всегда было проклятье и злая шутка... ну чтож. Теперь с этой шутки не смешно, и не так просто разделить: есть вполне определённая кожа, которая делает то самое «хорошо». А есть её обладательница, которая хорошо делает тоже. Книги не врут, никогда не врали. Просто умолчали о том, как будет тянуть. Мило обошел эту деталь и Марвис во всех своих рассказах — чтобы что? Чтобы он сам потом начал понимать? Он начал. И страшная, пугающая мысль, ходит вокруг, шатается около, вот-вот норовит залезть в мозг. Озвучить её Драко пока не решается. У него была только одна цель, он имеет на неё право больше, чем кто-либо — вернуть себе жизнь, как была. И жить её, прямо вот сполна: трахать кого угодно, ну и что, что поторопился — эта маленькая глупость не должна ничего менять. Только вот не получается. Про план он вспомнил, и касания досчитал, но вернуться к инсценированной тактильности не получается. Сохранять дистанцию, когда нет явного повода коснуться, не получается. Хотеть лишь дотронуться — не получается. Получается за завтраком сидеть с Джиневрой за одним столом и нахуя-то знать, какое варенье на сырниках мерзко-сладких. Запомнить, что своему Нимбусу она предпочитает докупать стальные стяжки от Молнии для ровного среза хвороста. Не догадываться, а быть уверенным — когда проступает маленькая ложбинка между тёмно-рыжими бровями, лучше не давать ей договорить, а отбивать атаку новым аргументом — потому что Уизли тупит пару секунд и это пиздец как забавно. Все эти новообретённые знания должны иметь какой-то смысл, помогать ему прийти к финишу, где он — опять целый. Где не нужно вбивать себе в голову рациональный сценарий, где сценария вообще нет. Так вот же, он настолько теперь близко, что даже Бестия с её вечным «быть начеку» расслабилась и сделала то, чего он с самого начала и добивался: подпустила. Так что не так? Он ведь почуял неладное, еще в октябре в Суонси. Когда нашёл её выпившую в гардеробе, а в голове закопошилось желание поговорить. Не коснуться и не словить оргазм от тонких пальцев на коже — поговорить. Этот звоночек спустя целую вечность кажется огромным красным фонарём, почти таким же алым, как недавняя кровь на манжетах. Его хвалёный идеальный... Как по маслу... Шёл бы, если бы предполагал, что в груди будет противно стучать не от страха разукраситься новой отметиной. Оно так стучать не должно было, не предполагалось, и пока он считал сухой остаток, кажется, пропустил момент, когда начало. В моменты, когда Уизли с капитанским запалом рисует схему на доске неделями напролёт, и схемы эти не отличные, а правда на грани с гениальными. Когда волосы свои поправляет и откидывает так, что может по кончику его носа проехаться. И проезжается, он же, блять, как всегда в паре шагов. Стучит. В школе тоже от страха стучало, но теперь — нет. Когда она начинает подсаживаться к нему поближе в проекционном зале, чтобы с ним одним перешептываться, а потом пару мгновений сверлит взглядом причёску и смеётся по-дурацки, гордо заявляя о том, как у него прядь волос выбилась. В эти минуты тоже стучит, и тепло мурлычет от мысли: это ведь не только он к ней подбирается. Она к нему тоже. И когда по имени его с какого-то перепуга называть начинают на регулярной основе, а рыжая коса треплется над площадкой как-то изящнее обычного. И когда он одним вечером встречает её после тренировки, влажную от недавнего душа и с мокрыми волосами, небрежно назад зачесанными. Когда смотрит на блестящие и еще не высохшие плечи и позорно думает: если бы в тот вечер вместо Лори была она, у него бы ничего не саднило — бум-бум. Этот сраный бум-бум хочется скальпелем вырезать. Он мешает трезво оценить свой успех, который теперь успехом не кажется, он мешает вообще всему. Он напоминает, что то тепло, которое совсем не любое, и которое для него предназначено, от которого больно не должно... Хотя нет. Надо ведь быть с собой честным? Один только раз этот стук заглох, сердце ухнуло вниз и не билось пару секунд — когда пару дней назад, совершенно будничным тоном и без предупреждения Уизли спросила, а не хочет ли он что-то ей сказать. О, он хочет. Наверное, все-таки правду. Знать бы только, где она теперь. Драко потерялся в то утро с самой первой секунды своего пребывания в Холихеде. Он помнит, как шагнул в камин, пока у Лорин сперма на губах не высохла, в самом прямом смысле. С тех пор в общем-то всё, что делает Ривер — это сосёт. Касаться её больше не хочется. Ему не то чтобы было стыдно смотреть в невозможные уизлевы глаза спустя минуту после того, как кончал в чужой рот… но было неловко. Будто его чуть не поймали с поличным. Будто Уизли точно и никак не должна была знать, что он у кого-то вообще ночует. Мерлин, сколько вообще всего, чего Уизли не должна знать. Драко спасло только то, что у него хорошая память, и ещё немного — что Джиневре тоже было неловко. Она ведь не просто отличный охотник, она вообще-то ещё и ловец, принёсший гриффам две-три уверенные победы на его пятом курсе, пока Поттер был отстранён от квиддича. И храни Мерлин молниеносную реакцию, на ней одной Драко и вывез. Смог собрать расслабленные брови в кучу, припустить веки, и вести себя, словно так всё и должно быть. От ловца не уйти во время погони — ловца нужно убедить, что гнаться не за чем. Смекалисто, верно? И он бы радовался, и тогда и сейчас — но что-то засело под рыжей копной, что не выпускало из него когти до самого зелёного зала. Задавало тупые вопросы и всячески пыталось понять, какого черта у него такая безжизненная комната, если он постоянно на базе. Драко отбивал все до единого и шел в ответную атаку, когда это требовалось, был на девяносто девять процентов уверен, что весь их разговор — это просто очередная спланированная доёбка, в которых они регулярно упражняются к обоюдному удовольствию. А потом она спросила что-то другое, и Малфой рассыпался. Вообще-то попробуй пробей, когда умеешь лопающуюся кожу переносить с невозмутимым видом. Но её вопрос... провокационный и глупый. Кто вообще в приличном обществе такое спрашивает? И всё-таки он загнал в тупик. Малфой, конечно, знал, что Джиневра не дура, что она видит, как его силуэт трётся неподалеку, и подозревает в чём-то, пока гнев на милость не меняет. Но ему даже в голову не могло прийти, что она вот так просто спросит. «Джинни мать его Уизли», — думал он тогда, — «А как же все твои молчаливые и недоверчивые взгляды? А как же твое желание из кожи вон вылезти, но разгадать, почему я такой весь дружелюбный?» Куда оно всё делось за неполный месяц, что утёк с измороси на мосту? С их милой встречи за дверью её парадной? Той же самой, где он поселил свою шлюху. Той же самой, в которой он свою шлюху выебал спустя семь часов после того, как не хотел отпускать пальцы в крапинку. Он рассыпался тогда, потому что вроде бы дошло: сгинуло, растворилось в уютных вечерах в Холихеде, в заливистом смехе над его очередным остроумным комментарием, в посиделках в кафетерии за крепким чаем и разговорах о полёте. Может поэтому, отвечая на её бравую провокацию, решил не сводить всё в шутку. Мог бы рассмеяться в лицо, спросить, не свихнулась ли она, раз решила слушать романтичные бредни Вэлмей Морган, а потом уже по-привычке прищуриться и усмехнуться одним уголком губ, вернуть всё на круги своя — достаточно рядом, чтобы долечиться. Безопасно далеко, чтобы не осложнять и без того сложное. Но не стал. Почему? Он ведь теперь так близко, и осталось так немного. Можно никуда с ней не ходить, ничего не пить, раз каждая такая встреча грозит очередным кризисом самоощущения. Но идея выбраться с Уизли в город... сулит ему как минимум нескучный, а как максимум приятный вечер в компании, которая нравится. Им ведь всегда есть о чём говорить, чем больше Драко об этом думает, тем сильнее убеждается: его проклятье позаботилось и об этом. Интересно, им всегда могло быть так интересно вдвоём? Или связь заработала в эту сторону, только когда он расплатился за длинный язык? Драко в секунде от того, чтобы задаться вечным вопросом о курице и яйце, но его спасает свисток, оповещающий о конце матча. Что ж, он пропустил примерно всё, вновь шатаясь по собственным размышлениям, так что придётся смотреть повтор с командой. Мысль об этом отдаётся новым «бум-бум».

***

19 декабря 1995

Драко слышит короткий взрыв хлопушки, когда уже поздно разворачиваться в другую сторону. «Сука» — коротко мелькает в голове, но давать заднюю не выйдет, да и серебряная медалька на груди звякает уж слишком обязывающе. Черт бы подрал его самого и идиотскую идею выслужиться в самом начале года. Теперь Тео, Блейз и Пэнси за компанию в честном рабстве у Амбридж, и пока жаба не докажет Фаджу, что программу по травологии надо пересмотреть, от школы не отцепится. Но прямо вот сейчас есть проблема серьезнее, чем предстоящий вечер за сверкой стандартов образования в розовом кабинете. Проблема — что эта самая медалька секунду назад начала звенеть так, что уши закладывает, оповещая «надзорщика» о нарушителях в непосредственной близости. Да, спасибо. Он итак слышал этот хлопок. Нарушители правда сильно превосходят числом, да и ростом если честно тоже — но ничего не поделаешь, звон металла уже выдал его с потрохами. Был бы это кто угодно другой, Драко не составило бы труда выписать аккуратную тисовую бумажку со штрафным баллом или отработкой, хищно посмотреть в глаза и отправиться восвояси... да. Так бы он и сделал. Если б... — Шухер, Джорджи! Вражеская дружина! — Драко уже знает, что за наигранной опаской последует смех, и совсем не удивляется. А потом видит. Вот они, в рядочек: братья Уизли, похожие как две капли ночного кошмара, вечно ошивающийся рядом Ли Джордан, и фитиль видимо второго по счету взрывного устройства, беспорядочно воткнутый в сугроб, но от этого ни разу не потухший. И ни одной живой души во внутреннем дворике, чтобы прикрыть его задницу от неприятностей. — Инспектор Хорёк совсем один. Не будет же он нас штрафовать? — Абсолютно с тобой согласен, Ли. Фред? Пока один по-братски постукивает варежкой по плечу другому, Драко сжимает кулаки покрепче. Но отступать не планирует. Он не идиот, конечно — можно задираться сколько угодно, пока за спиной кто-то достаточно крупный вроде Крэбба, или достаточно наглый, вроде Забини. Сейчас он в категорическом меньшинстве. — Хватит паясничать, — Малфой очень надеется, что голос звучит убедительно, — Я должен выдать бумагу со штрафом, а вы передать её первому профессору, которого встретите, чтобы он снял баллы. Такие правила, пиротехника на территории... — Запрещена. — прозвучало сразу с двух сторон. — Так что, по-хорошему сделаем, или я... — Или? Папе напишешь? Могу одолжить нашу сову! Синхронные хлопания рыжими ресницами заставляют скрипеть от злости. Сраные маглолюбы, они понятия не имеют, насколько он превосходит их по статусу. Что еще обиднее — им совершенно похуй. Был бы здесь младший Уизел, это дело другое: его нетрудно задеть очередной шуткой про нищенское существование. Сестру тоже. Драко знает, чувствует в глубине своей злорадной натуры, что как бы девчонка не хорохорилась, ей обидно. А вот с этими уже не прокатит. — Я вижу, недостаток средств в семье плохо восполнялся заботой и воспитанием. — у Драко, в общем-то нет выбора, кроме как скалиться. — Забавно, Фредди, вот ты видишь как он открывает рот. Но понимаешь хоть что-нибудь из того, что он говорит? — наверное-а-хер-его-знает-Джордж вальяжно облокачивается о плечо своей человеческой копии, а под белыми прядями разрастается злость размером с Тауэр, — Ветер поднялся сильный. Ничерта не слышу. Из-за спин близнецов раздаётся хихикание третьего лишнего в этом дуэте и Драко снова закатывает глаза. — Забавно, что ваши шутки хоть кому-то кажутся смешными. — Ли, а ты что-нибудь слышал? — Грызун пищит, — Джордан отмахивается, а после все же вспоминает про торчащий из снега кончик фейерверка, — Э, парни... — Блять! Туши! — В вашей семейке никого интеллектом не побаловали, — Драко возвращает себе самообладание и дважды касается звякающей медальки. Теперь чары воспроизведут картину, практически как на колдографии, а ему осталось просто свалить и передать, куда надо, — Сначала потушите свою херню, идиоты. Похуй, обойдется без тисовой бумажки. Пусть Амбридж сама с ними разбирается. — А-а, вот это ты зря, приятель, — крайний из рыжих, видимо заметив его жест, делает шаг, но снова отвлекается на вот-вот взорвущийся сноп искр. Драко чувствует себя в полном праве победно ухмыльнуться. — Или? — он передразнивает слишком уверенно для того, кто до сих пор не сделал ноги. И ничуточки они не страшные, ну и пусть длиннее на голову. Записали в стукачи, так за ним не заржавеет пойти и настучать. — Или будет больно. Отвечают ему не в лицо, а сзади. Голосом, который все еще по-детски высок, но уже на всю голову отбит. Драко не спешит разворачиваться, какой смысл. Всё равно знает, кого там увидит — лучше потратить драгоценные секунды на новую версию изощренной словесной подколки. Судя по выражению лиц троицы напротив, непонятно что их напрягло больше: грядущий «хлоп» на запись, или источник последних слов у него за спиной. Выражения лиц близнецов даже меняются — ухмылки всё ещё при них, но зрачки расширились и теперь в них мелькает что-то вроде предвкушения. Ли Джордан даже качает головой, словно заранее сочувствует тому, что вот-вот произойдёт. — Джинкс! — радостно восклицает один из близнецов, будто ей положены ещё и фанфары. — Ты к нам на огонёк? — Давай живее, — подхватывает Ли. — Мы тут обсуждали важный вопрос: Малфой умеет бегать или он просто стоит и глупо хлопает глазами, когда его окружают? Драко сглатывает и снова злится. Но поспорить не может — это засада. Взглядом он её всё же удостаивает. Девчонка прямо перед ним ниже на десяток дюймов, но гордо скрещивает руки на груди. Драко изо всех делает вид, что её присутствие его ни капли не волнует, но внутри что-то сжимается. Ну всё-таки нет. Она не просто ещё одна Уизли. Она пожалуй бесит его сильнее всех остальных. — Ну хорошо, вот и семейка в сборе. Будь паинькой, Уизли. Ты же не станешь по плохому примеру портить мне день? — он тянет время и показательно косится на всё еще записывающий картину вокруг значок, осторожно отодвигаясь ровно на шаг. — Увы, поздно. День уже испорчен твоей физиономией, — фыркает она. Драко чувствует, как близнецы с Джорданом сдерживают смех, но не собирается оставлять это без ответа. Он уже почти разогнался, да и отхода всё равно не оставили. — По крайней мере, у меня на физиономии нет этих стрёмных пятен, — Драко лениво и очень наигранно усмехается. — Слушай Уизли, а ты вообще уверена, что это веснушки? А не… ну, например, прыщи? Хорошая ведь, верно? Эту шутку он ещё вспомнит. Перескажет Нотту, Забини, да и вообще всем — и Уизли будет слышать ее снова и снова на протяжение ближайшей пары лет. Драко ещё успеет записать это как победу, но пока это он слышит — короткий присвист. Фред и Джордж переглядываются, на их лицах почти восторг. — Ох, — протягивает высокий рыжий лоб с видом человека, который уже видел будущее. — Это было первоклассно. Я бы сказал, мерзенько. — Но очень глупо, — вторая такая же голова подхватывает почти без паузы. Их младшая сестра только медленно наклоняется, глядя на Драко с выражением вежливого интереса. Будто взвешивает: ему стоит заплатить за это прямо сейчас или лучше отложить. Не понятно, в какую сторону качается маятник, но, кажется, она выбирает первое. — Что ж, — она вынимает палочку с таким видом, словно просто размышляет, нужно ли в скором времени подровнять кончики волос. — Раз ты так любишь обсуждать чужие лица… Драко не сдерживает смешок. Она всё равно не посмеет. — …стоит проверить, насколько ты уверен в своём. Не посмеет. — До совершенства мне еще далеко, но дома получалось отлично! Правда, Джордж? — брат ей не отвечает, и Драко почти уверен, что на этот раз даже они не выкупили её очередную идиотскую идею, пока... — Chiroptera Atrax! И начинается... это. Что-то хлопает в воздухе, мелькает, затем — только тьма. Не потому что не видит, не может видеть. Лицо, волосы, шея, всё ими облеплено. Рой, стая, да как угодно назовите, это точно хуева туча маленьких, бешеных летучих мышей. Они стучат перепонками, цепляются когтями, хватают за кожу крошечными клыками. — Блять! — Драко почти взвизгивает, как собака которой наступили на хвост, и отшатывается, пытаясь сбросить. Где-то раздаётся звонкий смех, а за ним неизвестная тишина. — Ну не смотри так! — звучит далеко, слово она оправдывается в другой вселенной за пределами досягаемости, — Ты сам говорил практиковаться. — Да я знаешь, как-то... Неловкое «хи» Драко почти не слышит. Он занят тем, что трясёт головой, словно спятил, отмахивается и кожей ощущает, как коготки скребутся по щекам и подбородку, оставляя тонкие царапины. Всё это длится несколько секунд, но ощущения — мерзкие. Кожа зудит, пульсирует, и он уже знает, что на ней останутся следы. Не страшные, не глубокие, но достаточные, чтобы был повод спросить: «А кто это тебя так?» Когда последний фантомный силуэт исчезает, он моргает и быстро ощупывает лицо кончиками пальцев — несколько тонких царапин, парочка укусов. Когда всё кончено, ему даже не больно. Ни капельки, он себе даже и не врёт. Уизли всё ещё стоит перед ним, сложив руки, с видом абсолютного удовлетворения. — Это была ошибка, — перегруппировавшись угрожает Малфой, и с ужасом понимает, что голос дрожит от сбитого дыхания. — Твой ловецкий плащ ошибка, — Джинни подмигивает и разворачивается, словно её уже не интересует, что он скажет в ответ, — И давай честно, вся школа об этом знает. Малфой тупо пялится в удаляющийся затылок. — Ну так мы пойдем, а ты отдыхай? — подмигивает какая-то из одинаково-рыжих морд, — Арестуйте кого другого, товарищ инспектор. Хочется лечь прямо на хрустящий снег под ногами и просто завыть. То ли от обиды, то ли от зудящего раздражения. Он расскажет — пойдёт и настучит, как собирался. Всё ведь записало стёклышко памяти на его заколдованном значке! И то, как у них взорвалась петарда. И то, как они ему тут грозились, и сраный сглаз. Чего ему теперь стоит пройтись к Амбридж. Вот, получите: рыжая мерзавка применила заклинание к ученику. На него напали. Он жертва. Она дрянь. О, он точно расскажет. Расскажет,что Джинни Уизли загнала его в угол. Заставила визжать. Блять-блять-блять. Сучьи близнецы были здесь. Ли Джордан был здесь. Интересно, если он их сдаст — как скоро его позор разлетится по всей школе? А если не сдаст... всё равно разлетится? Он небрежно стряхивает со штанины остатки снега, который случайно сам на себя насыпал, пока шарахался от мышей, и снова открывает рот. Этот раунд за ними, так и быть, но в последнем удовольствии тонущего Драко себе не откажет. — Повезло, что пользоваться магией ты всё-таки научилась, Уизли. Будь благодарна, что не родилась сквибом. С такой-то любовью семейки к магглам. Она останавливается уже в нескольких шагах от всей их милой компании, собравшейся во внутреннем дворике. Драко видит, как чуть опускается голова, но девчонка больше на него не смотрит. — Тебе очень идёт кровь на лице, Малфой. Эти слова врезаются в мозг, заветренные порывом холода в щёки. Он продолжает стоять, пялясь на значок инспекционной дружины, упавший в ладонь — пока мимо радостно шагают Фред и Джордж Уизли, пока вальяжно проплывает за ними Джордан, и, кажется, пока солнце не начинает садиться над далёким мостом в Хогсмид. Она точно об этом пожалеет. Он ей отомстит — а она ничегошеньки не сможет ему сделать в ответ! Ну нет, больше Джинни Уизли ему не навредит. Точно. — думается Драко, пока он колдует Экспульсо на бедную железячку, видевшую слишком большое унижение.

***

Он появляется у входа в обеденный зал первым, безошибочно угадывая, что она опоздает. Но Драко подождёт — в конце концов, в терпении ему равных нет. Когда звенят очередные колокольчики у парадной ресторана, Уизли опаздывает уже ровно на двадцать минут. Их хватает, чтобы он дважды подумал, что пришёл сюда зря, три раза сделал слишком большой глоток вина и бесчисленное количество раз прокрутил в голове, как вообще это произошло и не поздно ли сбежать. Нужно просто выдохнуть. Он просто устал и слишком раздражителен сегодня, оттого секунды и считает. Учитывая их расписание в последние недели до Рождества, не удивительно. За последние двадцать один день фанаты большого спорта удостоились аж пятнадцати игр, по пять на каждую неделю. Сейчас, конечно, все разошлись на перерыв в Сочельник и Новый год — но впереди ещё тринадцать матчей, если верить сетке. Не каждый станет предметом обсуждения в газетах, но в общем-то одна из частей его работы — сделать так, чтобы схватки Гарпий стали. И пока он с ней справляется. Он хвалит себя еще одним глотком, и снова бросает вороватый взгляд на вход. Точка обзора прекрасная — в углу, где мягкий свет свечей не режет глаза, за столиком с белой скатертью, идеально выглаженной заклинанием. Спиной к стене, лицом к дверям. Идеально, чтобы видеть, когда она появится. Ещё одной просроченной минуты не случается. Она здесь — в мерцающем свете ресторана, чуть запыхавшаяся, со странно-гладкими для ветреной погоды волосами. Большой шарф перекинут через плечо, пальцы возятся с застёжками мантии, в глаза практически сразу бросается искренняя неуклюжесть и непринужденность в движениях. Непривычно и очень контрастно с тем, как она выглядела множество дней с того самого разговора, в котором он её сюда пригласил. От улыбки, с которой она подскакивает к его столику так и не раздевшись, что-то сосёт под ложечкой. — Я и не сомневалась. Уизли небрежно бросает перчатки на край стола, но верхнюю одежду скидывает точь-в-точь в руки подбежавшему вовремя официанту. Так спешно и прицельно в это место, наверное, ещё никто не влетал. Она спешит ответить на его вопросительный взгляд: — Не думала, что ты будешь смирно ждать. — Я бы мог сказать, что не думал, будто ты знаешь, как выглядят часы, но... это будет перебор. И плохое начало. — Тогда благодарю за то, что сдержался, — Джиневра весело усмехается, встряхивая локоны. И ведь верно, чего ей хмуриться? Эта часть сезона стала для Гарпий почти триумфальной если не брать в расчет поражение Стоунхейвенским Сорокам. Это же веселье он видел и на поле, и вчера на Арене, когда команда прощалась на время каникул. Драко вообще уже должен признать, что видел её любой — миллионы раз за холодный декабрь в совершенно разном камуфляже, от растянутых штанов до строгих юбок, лодочек, тапочек, и спортивных берцев в цвет формы. Может оттого её совершенно обыкновенный образ так странно выглядит сейчас. Не демонстрирующий ни силу, ни позицию в остром клине командного построени, ни-че-го. Расслабленный, потому что уже вроде бы можно. Джиневра или не замечает, что он на неё смотрит, или предпочитает делать вид. Она опускается за стол, сцепляя пальцы в замок, и, наконец, осматривается. Карие радужки напротив теряют резкость из-за дыма от свечей, и пока Драко изо всех сил пытается придумать, с чего начать этот слишком быстро наступивший вечер, Уизли вдруг выносит свой вердикт, неодобрительно покачивая головой: — Тц-Тц. Перебор. — Что? — надо меньше залипать внутри собственной головы, пока он с кем-то на людях, — В смысле, для кого? — Для людей, которые обычно надираются в пабах. — Как славно, что я к ним не... — почти заканчивает Драко, но ловится на пиздеже. И правда, чего это он, остаётся только поднять брови вместо белого флага. — Согласен, но тебе всё равно тут понравится. Ты решила создать интригу, пока я ждал? — Конечно, — она отзывается беззаботно. — В конце концов, если бы я пришла вовремя, ты бы решил, что я очень-очень спешила. — Угадаю. Доиграли вчера последнюю, и только тогда ты вспомнила, что я звал выпить? Джиневра теряется всего на секунду, будто не знает — совсем честно отвечать, или нет. Драко спешит протянуть ей соломинку: — Да ладно, не важно. Ты всё ещё здесь. — Так я же сказала — интрига. — Она прикрывает глаза, снижая тон. Её голос лёгкий, но Драко всё-таки находит то, что искал. Она и правда сегодня какая-то совершенно будничная, только глазами таки оценивает обстановку. Интересно, потому что «дорого» или как на поле? Привычка игрока? Уизли только брови вздёргивает и разворачивает меню. — Уже заказал? — Разумеется. Не ясно, рада она или нет, но меню всё равно изучает. — Что? Должна же я хотя бы создать иллюзию, что принимаю решение. Это отвечая на твой красноречивый взгляд. — Ты все равно заказала бы то же самое. На базе ты чаще берешь такой ужин, но тут вкуснее, — констатирует Драко, уже даже не пытаясь обвинить себя в том, что выдал с потрохами чрезмерное внимание к деталям. — Тогда мне остаётся «спасибо»? Наконец-то решают за меня! Признаюсь, приятно, — она чуть наклоняет шею в вежливом интересе, и этот взгляд на что-то очень похож. Понять бы только, на что. — Ну кто-то же должен. Она не реагирует сразу. Потом для проформы всё-таки щурится, но задорная искра в очень быстро возвращается на место. Так ты ждала, Уизли? Есть ли шанс, что ты не вспомнила случайно, а ждала? — Восхитительно. Так я ем баранину? — Баранину. — В таком случае ты...? — Утку. Джинни хмыкает. — От обратного, значит. Я надеюсь, это не та тактика, которой ты пользовался в школе? — В школе я был слишком занят, — Малфой смотрит на неё секунду дольше, чем должен, пока ждет ответ. — Ну конечно. Кошмарил округу и раздавал предупредительные записки, — Джинни ворчит совсем беззлобно, театрально кладёт руку на грудь и саркастично вздыхает, улыбаясь. Драко вроде бы даже осознаёт, чего это она такая сегодня фривольная. Последние три недели были тяжёлыми для всех, для неё возможно тяжелее. — Но ты не думай, я понимаю. Приоритеты. — Истинно так, — Драко позволяет себе улыбнуться в ответ. Не то, чтобы он ей не улыбался раньше — этих осторожных улыбок в последнее время даже больше, чем нужно. Но вот тут, без повода, без общей победы и ликования толпы, без удобного предлога в виде одинакового мнения про просмотренную игру... эти самые улыбки кажутся чуть ценнее. Он замечал, не мог не, как всё эти три недели она бросала силы на потепление внутри команды, как к предпоследнему матчу декабря отгрызла себе место не за столом слушающих перед тренерской доской, а рядом с Крисом, который схемы и чертит. Как держала все ниточки своей спортивной жизни под контролем и присмотром, чтобы ничего не пошло по пизде. Может, оттого и чувствует сейчас это облегчение. Может, от того ей и нравится вот так просто с ним болтать. И всё же, она могла бы болтать с кем угодно. Так ты ждала, Уизли? Когда приносят вино, Джинни делает первый глоток и, опуская бокал, словно вскользь замечает: — Ты нервничаешь. Драко снова улыбается. К деталям внимателен не только он, какая жалость. — Нет. — Ну, конечно. Сидишь, словно стул тебя пытается убить. Ты, в общем-то, всегда так сидишь. Но сегодня точно знаю, что ещё и нервничаешь. Драко удар не пропускает и продолжает лениво вращать бокал в пальцах. — Это твои неловкие попытки в чтении людей? — Ладно тебе, давай не делать вид, что я неправа, — она скрещивает руки, но в движении нет защиты, только любопытство. Драко выдерживает паузу, заставляя себя расслабить хотя бы плечи. У них впереди весь вечер, глупо было думать, что она не будет поднимать все самые неудобные темы в его жизни. Он даже был к этому готов, даже почти. В конце концов, он сегодня точно не намерен снова забыть её коснуться. — Права, — он чуть отклоняется назад и поднимает руки в сдающемся жесте, так высоко как может. — Шон заработал на ставке меньше, чем рассчитывал. Трахал мозг. Качественно. Ты играешь слишком хорошо, Уизли, коэфициент снизился. — Ты же его советник? Чего не отсоветовал? — Брось, ты же знаешь, как это работает. Чем хуже ты выглядишь в сезоне, тем больше ставят на твое поражение. Все эти денежки потом забирает тот, кто ставил на победу. Помнишь ту статью? Так вот не помогло, чтобы в вас разочароваться публике нужно было наблюдать ваши проёбы — а вы взяли и ни разу не проебались. Шон почти рыдал. — Пиздишь. — Да. Это я рыдал. Драко позволяет себе снова улыбнуться, на этот раз открывая зубы. Джиневра честно смеётся, и звук этот хочется подольше в памяти сохранить. — Нет, серьезно, — она делает ещё глоток, — Ты почти всегда ведешь себя так, будто тебя это не бесит. Я понимаю, работа и всё такое. Но ведь бесит? Ну хоть капельку? — Ты уже сказала, Уизли. Я его консультант. — Это всё еще не ответ. — А ты начни задавать нормальные вопросы, — Драко чуть моргает, но тут же восстанавливает привычную ухмылку. Котелок напротив точно что-то варит, но ответить не успевает — им обновляют бокалы. — Это что-то очень вкусное, — она присасывается к стеклу, и это тоже очень смешно. — Ты мне поверишь, если я скажу тебе, что тут подают самое обычное маггловское вино? Звук поперхнувшейся охотницы Холихедских Гарпий приятно щекочет уши. — Я сражена. Драко и маггловское вино? — она медленно ставит бокал, недоверчиво щурясь, пока по спине ползут мелкие мурашки от произнесённого имени. С этим он пока не свыкся. — А ты думала я только огневиски пью? — лучше вопросом на вопрос, чем дать понять, как ему доставляет собственное имя из её рта. — Ну, только им от тебя обычно и пахнет, — ресницы напротив игриво опускаются вниз, — И щепоткой наглого вторжения в чужое жилье. — Я уже извинялся, это не честно. — Знаю, — она поднимает свой бокал, но забывает выпить сразу, — Мне нравится, когда ты извиняешься. — С каких пор? Повисает неловкая пауза, и Уизли вдруг больше не хихикает. А просто искренне, совершенно обезоруживающе смотрит прямо в глаза. — Еще тогда в Суонси. Ты извинялся, мне было о-очень приятно, — Она наклоняется вперёд, будто собирается сказать что-то важное. — Я, кажется, с тех пор так и не вернула тебе ответ. Но по-правде мне тоже жаль. «Бум-бум» происходит сам собой, без повода и без намёка. Ей тоже жаль? Но Уизли не дает разогнаться его мыслям, продолжает сама: — Я много думала. Мы же с тобой такие настолько ебануто-родственные души по работе, что я.. скажи мне кто в школе, что с тобой можно о стольком говорить... — Еще секунда, Уизли, и ты станешь причиной моих вторых слёз за день, — Драко моментально поправляет рукав, нервно поднимая вверх уголок губ. Будто вдруг вспомнил, что нужно проверить пуговицу на манжете. Ищет предлог отвести взгляд. Он и сам не до конца знает, зачем останавливает её и натягивает сарказм как броню. Ему точно до усрачки хочется услышать, чего же такого ей нравится в их новоиспеченной дружбе, наверное ничего другого сейчас не хочется вообще. Нет-нет. Он не готов. Как она там сказала? Родственные, блять, души. Если её не придержать, всё это объяснение точно будет идти рука об руку с сожалениями, о которых она понятия не имеет. Он давно её простил, хотя извинений никогда не звучало — а вот теперь, на пороге желанного объяснения, ему вдруг совершенно это не под силу. Не лучше ли просто остаться вот здесь, в этом моменте, за этим столом с выглаженной скатертью? — Нет, дослушай! — она настаивает и твёрдо шлёт нахуй всё, что он там хотел «лучше». — Я не буду о всяком сопливом. Но если бы ты не всегда был таким... — Драко уже мысленно группирует мышцы, чтобы быть готовым, — ... ну, ты понял. Прости, не место для моего жаргона. Я к тому, что ты просто представь. Мы могли ещё в школе неплохо комментировать матчи Когтеврана. Чанг же не могла бесить только меня? — Ты решила наверстать упущенное сейчас? — Но ведь правда же упущенное. Прошло почти пол сезона, ты не мог ни разу об этом не подумать! Вообрази сюр, подружись мы в школе... — Но мы не подружились в школе, — Драко надеется, что в приглушенном свете незаметно, как минуту назад горящие интересом глаза тускнеют под тяжестью общего прошлого — его громадный кусок тащит на себе он один, — История не имеет сослагательного наклонения. — Да... — Джиневра осекается, то ли от его вдруг холодного тона, то ли от собственной неуверенности, — Ладно, зря я. Не бери в голову. Но знай, если тебе все еще стыдно... Драко пытается не усмехнуться слишком горько. Ему сейчас её даже жаль, она словно копила эти слова, ждала подходящего момента, набиралась смелости. А теперь вынуждена неловко теребить несуразную ленточку на руке и так их и не произнести. И, видимо, спрятаться за очередной шуткой через три... два... — ... то стыдно тебе и должно быть! Вот так вот, — Уизли предсказуемо переключается и хохочет, очень собой довольная, а узел в малфоевской груди ослабевает, — счастлив? Да. Так-то лучше. Пусть она смеётся, пусть думает, что его тяготит только стыд. В конце концов, ему нравится этот смех, а наговориться они ещё успеют, Драко это очень самонадеянно знает. — Для справки, — он меняет тему так изящно, как только может, — Чанг правда была ужасна. — Ну, а я о чём. — Уже сложно подсчитать, какой это глоток вина из второго бокала, но тормозить Уизли совсем не намерена. — Позволишь все же совет? Не про школу, конечно, — в ответ смотрят с интересом, но уже изрядно затуманенным промилле, а затем кивают, — ты отпусти всё, что связано с Шоном. Он не делает того, что навредит команде, у тебя было достаточно времени в этом убедиться. Навредить тебе лично ты ему тоже не дала, а следующая игра только в январе. Пусть бесится со своих ставок, общим направлением он доволен. Сочельник скоро, вон фонарики везде висят. Просто... отпусти. На лице напротив происходит незримая борьба с самой собой, когда Джиневра все же поднимает взгляд, чтобы огласить итог внутреннего обсуждения: — Я официально ненавижу, когда ты прав. Мне кажется, ты этим наслаждаешься. Драко снова способен искренне усмехнуться: — Забудь, что я сказал про неловкие попытки читать людей. Суть улавливаешь сносно. — Ты самый высокомерный человек, которого я знаю, — Уизли прикусывает губу, но, кажется, неосознанно. Жест этот, конечно, тоже отправляется в копилку обычно-необычного. — Просто мне нравится, что ты начала думать правильно. Я тебя поздравляю, кстати. — Это ещё с чем? — Ты больше не делаешь вид, будто никакого испытательного срока у тебя нет. Честность капитана с командой — явно хороший знак. — С чего ты... — она смотрит сквозь него, будто репетирует фразу у себя в голове, но в последний момент решает её не говорить, — Хорошо-хорошо. Да, Вэл устроила мне взбучку. — Правильно сделала? — Драко теперь знает о Морган достаточно много, чтобы понимать: разговор был не самый приятный. Он, пожалуй, отдал бы пару сотен галеонов, чтобы посмотреть на забавно-виноватую Уизли перед лицом своей подруги. Иронично вообще слышать, что кто-то в состоянии устроить ей «взбучку». — Иначе мы бы не отыграли декабрь так хорошо, — Джинни морщится, словно пробует что-то неприятное на вкус. Но вино отличное, а еду им ещё не принесли, так что Драко почти уверен: у неё перед глазами снова грозное лицо Вэлмей. — Она тебя уважает, все они. Я уже говорил, ты крута, Уизли. Не напрашивайся на похвалу. — И в мыслях не было, — лукаво блестящие зрачки теперь снова затуманены, но не ясно, снова виновата дымка от фитилей, или он сам начал плыть от коварного напитка, — И давай уже проведем черту, я тебя называю, как твоя родословная выбрала. И ты меня изволь тоже. — В смысле... Джиневра. Она неспеша проводит пальцем по краю бокала, прежде чем ответить. — В смысле Джин. Просто Джин. Драко не очень понимает. — Но это кощунство. Тебе дали имя в три слога и вполне себе благородного произношения, сокращать его до обрубка это как-то... Она не даёт закончить, сцепляет пальцы и тянет: — Мерлин, Малфой, даже не начинай. И Драко смиряется. Джин, так Джин. Теперь надо опробовать на вкус. — Без тебя команда бы и правда не справилась, Джин. У вас все шансы превзойти прошлый год. — Спасибо тебе... — она вздыхает и делает глоток, чтобы скрыть улыбку. — Но я вообще-то знаю. Скрывает она её, однако, совсем паршиво. Улыбка эта блядская всё шире и шире через еще бокал, горячее, и череду просьб налить им ещё. Проходит какое-то время, прежде чем Драко выныривает из очередного витка разговора, чтобы осмотреть реальность. Стол уже девственно пуст, не считая бокалов, а сытая и пьяная Джиневра задумчиво покручивает тонкий атлас на руке и говорит что-то о судейской предвзятости в прошлом году. Драко слушает уже вполуха, больше концентрируясь на том, как её пальцы перебирают ткань между подушечками. — И вот скажи, разве это было справедливо? — она смотрит прямо на него, выжидает. Время позднее, а расходиться совершенно не хочется — поэтому Драко судорожно придумывает, как ему съехать с вопроса, не выдав свою невнимательность. Он делает глоток и чуть прищуривается для храбрости: — Справедливость — понятие относительное. Джин фыркает. — Это просто способ сказать «я тебя не слушал», — она почти обиженно надувает губы, но в таком состоянии выходит очень нелепо. Что ж, сдаваться он не намерен. — Это способ сказать, что некоторые вещи не зависят от нас. Уизли осуждающе качает головой и делает ещё глоток. — Ты же не веришь в судьбу, верно? Он усмехается, но в уголке губ что-то едва заметно дёргается и он не в силах это проконтролировать. Уизли снова наклоняется, и Драко вдруг осеняет. Он знает, где видел этот жест. Этот вежливый наклон головой в немом интересе, вместо вопроса «Ну и что ты скажешь дальше?». Он видел его, готов поклясться, что видел — во внутреннем дворике Хогвартса несколько лет назад, за несколько секунд до летучей катастрофы на собственном лице. Забавно, и чего это именно сейчас вспомнился тот день. Он определённо был не его, но этого хватает, чтобы голова сдалась алкоголю и мысли начали обрастать тенями. Образами. Воображением. Драко срывается в эту пропасть и представляет именно то, о чем Уизли говорила пару часов назад. Всего на секунду, но позволяет себе и рисует перед глазами, как пятнадцатилетняя его версия сидит плечом к плечу с версией Уизли на год его младше. Ну, тоже наверное той самой, из декабря девяноста пятого — с веснушками которые конечно же не прыщи. И конечно не посреди холодного дворика — а где-нибудь на трибунах лётного поля, когда-нибудь на закате. И он не в застёгнутой наглухо мантии, а в зеленой форме, она разумеется в красной. Как говорят прямо так же, как сейчас. Обсуждают, сильно ли их раздражает Чжоу в роли когтевранского ловца. Соглашаются — сильно, и потом вспоминают как смешно собачатся Вуд с Флинтом. Как он легко толкает её в плечо, не морщась, а в ответ получает угрозу летучемышиным сглазом.

«Ты же не веришь в судьбу?»

Была бы Драко тогда известна эта сторона их... связи. Джинни Уизли бы никогда эту угрозу в исполнение не привела, а он — никогда бы не открыл свой грязный рот в сторону её семьи. И когда им бы стукнуло по семнадцать... Но вместо тёплого заката только царапины на носу, превратившиеся со временем в мокрые бинты, всхлипы и рваные шматки кожи. Могло быть иначе, да. Но пустое. Интересно, она согласилась пойти с ним сегодня — потому такую же картину представляла? А спросила, чтобы что? Потому что её тоже теперь тянет? Работает ли эта блядская связь в обе стороны, просто он понимает причину, а Джиневра — нет? Если так, Драко очень хочется на её место. Быть девчонкой, которая обзавелась своим персональным интересом. Которая может прийти вечером в ресторан с тем, с кем захотела. Которая решила, будто парень положил на неё глаз и хочет общаться без недомолвок. Он хочет всё это — а не копаться в истоках собственной тахикардии и мучаться вопросом: они так мило проводят время вместе по законам мироздания, или потому что много общего? А много общего — по законам мироздания? Одно он знает точно. Та самая жажда тепла, которая частенько заменяет ему серое вещество, сегодня окончательно меняется на вполне осязаемую жажду своего тепла. Не любое нужно, любое не подходит. От любого — было больно и грязно потом. Ведь есть для него предназначенное. Сидит напротив, и понятия об этом не имеет. Он столько лет имел неоспоримое преимущество, столько знал и столько читал, а самое-то главное — взял и проебал из поля зрения. Джинни Уизли бесспорно всегда была его идеальным наказанием, но ведь она же всё это время могла быть... про себя можно, никто не услышит? Он ведь никогда не верил в знаки, слал фортуну подальше, потому что как она с ним, так и он с ней — но тут даже спорить глупо. Вот она, перед глазами — вся их жизнь от знакомства до этой минуты. Уизли всегда была его связанная. Драко это на своей шкуре чувствует с седьмого курса. Но вечер такой предательски хороший, и она напротив — неприлично красивая. Как будто теперь его связанная. Она всегда и была, верно? Он же с семнадцати лет это знает. От перемены ударений смысл не меняется? Джинни Уизли подходит. Это в прямом смысле — его. Поэтому Драко врёт, но ему отчего-то кажется, что именно это она и хочет услышать. Врёт, когда опускает светлые ресницы, делает вдох, и снова впечатывается серыми радужками в янтарные: — Нет. В судьбу я, пожалуй, верю.