Заклинатель

Изучение книг и свитков, принесенных из кабинета Салазара Слизерина, заняло довольно много времени, потому что и Северусу, и Вэй Усяню, помимо этого, требовалось работать. Снейпа никто не освобождал от должности профессора зельеварения и декана факультета, а у Вэй Усяня появилось много заказов на талисманы и чистку зданий от негативной энергии — волшебники начали готовиться к зимним праздникам. Так что дело с поиском информации о крестражах продвигалось медленно. Записи Риддла прочитали в первую очередь, но многое в них, особенно расчеты и выводы без пояснений, на основании чего они сделаны, оказалось непонятным. Надо было самим искать в книгах, на что опирался Риддл, делая те или иные умозаключения, потому что без этого разобраться в ходе его рассуждений было просто невозможно. Гарри был бы и рад им помочь, но Северус и Вэй Усянь решили, что его следует все же держать подальше от такой опасной информации, как практические рекомендации по созданию крестражей. Насколько бы Гарри ни опережал сверстников по способностям и пониманию сути колдовства, он все еще оставался подростком, пускай уже и умеющим работать с темной энергией. А учитывая то, что секрет Тайной комнаты тоже решили никому не открывать, по крайней мере, пока, то приходилось заниматься исследованием темы вдвоем, порой даже за счет части ночного отдыха. Дважды Вэй Усянь проводил Северуса незримым путем в кабинет Слизерина. Они возвращали изученные книги и брали для чтения новые. Сначала они думали, что Риддл бывал в Тайной комнате только во время учебы в школе, на что указывали его личные записи, однако позже отыскались и более поздние заметки. Их было мало, всего пара небольших листов, вырванных из маггловской тетради, но они оказались весьма важными. В тот вечер Северус просматривал последние свитки, исписанные рукой Риддла, среди которых и нашлись те самые записки, явно наспех набросанные, чтобы убедиться в правильности расчетов. — А-Сянь, подойди, — попросил Северус, обнаружив в одном из пергаментных свитков вложенные листы обычной бумаги. — Смотри, — он указал на нужное место в тексте. — «Их уже пять. Больше не получится. А жаль… Я надеялся, что смогу еще хотя бы один создать, но я проверил расчеты — они оказались верными, хотя и были сделаны, когда я был еще студентом», — зачитал вслух Вэй Усянь. — Это он про крестражи? А что значит — был студентом? — он выделил тоном определение «был». — Ты же говорил, что все записи относятся к сорок третьему — сорок пятому годам, когда Риддл учился на старших курсах. А здесь звучит так, словно речь идет о прошлом. — Все записи, что мы смотрели раньше, действительно относились к тому периоду времени. А сегодня я наткнулся на эти листки. Риддл был здесь позже и оставил это, — Снейп постучал пальцем по листку. — Там вначале написано, что Дамблдор недавно стал директором школы и отказал ему в должности преподавателя ЗОТИ. Судя по всему, это случилось года за три до моего поступления в школу, то есть где-то в шестьдесят восьмом. Риддл как-то ухитрился посетить Тайную комнату, избежав внимания Альбуса. Он сверялся со своими старыми записями. Не знаю, почему он их отсюда не забрал, наверное, все же рассчитывал вернуться в Хогвартс преподавать, — предположил Северус. — А может, специально оставил в качестве свидетельства для потомков, как и Корвин Гонт — мы же и его кое-какие записи нашли, и еще нескольких наследников Слизерина. Риддл был амбициозен и явно хотел оставить, так сказать, свой след в Тайной комнате. — Выходит, что, по крайней мере, в шестьдесят восьмом у него было пять крестражей, — кивнув на пояснения, подвел итог Вэй Усянь. — И, согласно этим заметкам, вероятнее всего, он больше не рискнул сделать. Люциус высказывал мнение, что есть какой-то предел и вряд ли от души можно отрывать куски бесконечно. А мы же уже прочли, что это действительно так. Расчет делается по нескольким параметрам, вычисляемым после проведения определенных тестов, и главный из них — величина магического потенциала волшебника. А еще учитывается возраст мага, когда он создает крестраж. Если бы Риддл не поторопился, а подождал лет десять-пятнадцать до того, как сделать первый, то смог бы еще пару слепить. Но его пугала маггловская война, он боялся умереть, поэтому и поторопился. На тот момент ему казалось, что пять крестражей вполне достаточно. Но, судя по этой записи, он уже так не считал, но сделать ничего не мог, если не хотел полностью лишиться рассудка. На него и так уже повлияло то, что он разодрал свою душу пять раз. Как ни странно, он и сам это понимал. — Значит, пять, — задумчиво произнес Вэй Усянь. — Три мы уничтожили. Еще два. Знаем о чаше. А что же стало пятым крестражем? — Могу сказать, — Северус загадочно улыбнулся и подтянул к себе второй тетрадный лист. — Лорд весьма предусмотрительно их перечислил, — его тон стал до крайности саркастичным, демонстрируя, что упоминание предусмотрительности относилось к факту полезности информации именно для них, а не для Риддла. — И? — Вэй Усянь подыграл любимому, державшему паузу интриги. — Личный дневник, кольцо Певереллов, медальон Слизерина, чаша Хаффлпафф и диадема Рейвенкло, — перечислил Северус, читая с листа. — То есть Малфой точно напал на след крестража, когда предположил, что он у его свояченицы. Чаша — точно крестраж. А еще какое-то кольцо. Ты о нем что-нибудь знаешь? — Нет, но можно самим поискать информацию или попросить, чтобы Люциус помог, — Северус считал, что удача повернулась к ним лицом, и был уверен — они скоро выяснят, как выглядит последний крестраж, который им надо разыскать. — Люциус сейчас несколько ограничен в свободе действий. Он же написал, что Белла у них живет. Он надеется еще что-нибудь выяснить о чаше. Вдруг удастся узнать, где ее спрятали, — напомнил Вэй Усянь о полученном на днях письме от Малфоя, просившего пока не связываться с ним открыто и не приходить в гости, чтобы не насторожить подозрительную родственницу. — Тогда сами поищем. Время терпит. Все равно еще мы до чаши не добрались. Как думаешь, а может, Альбусу сказать? Или хотя бы намекнуть? Нечего ему бороду жевать — пускай тоже ищет. А вдруг он знает, о чем идет речь? Я имею в виду кольцо, — Северус вопросительно посмотрел на партнера, пристроившегося на подлокотнике его кресла и ласково поглаживающего его по спине, вызывая мурашки возбуждения по телу. — Но он обязательно спросит, как мы это узнали. И отговорка, что это не его дело, не пройдет, раз мы как бы в одной команде теперь после уничтожения Блэком медальона, — напомнил Вэй Усянь. — Кстати, можно Сириуса попросить, пусть поищет, что это за кольцо такое. Он вполне может обойтись без объяснений. А у нас и без этого еще куча книг не прочитаны, и надо разобраться в механизме создания крестражей, чтобы не оказалось, что я слишком самонадеянно справлюсь с духом по-своему, а он возьмет — и вернется. — Насчет Блэка — отличная мысль, — согласился Северус. — Напиши ему. Можно и намекнуть, что речь о крестраже. — Да он и сам догадается, не такой он идиот, как ты его раньше описывал, — по-доброму насмехаясь, отметил Вэй Усянь. — Заодно попроси, пусть разузнает о Гонтах. Может, он сумеет выяснить, действительно ли Риддл был их наследником. Вдруг это поможет нам определиться с направлением поисков. — Обязательно напишу, но уже завтра. А сегодня нам пора в постель. Я соскучился по твоим объятиям, — шепнул он на ухо Северусу, вызвав у него очередную волну вожделения. — Полностью согласен с твоими планами, — заверил тот, перетягивая любимого к себе на колени и принимаясь целовать — сначала осторожно, словно смакуя каждое прикосновение губ, а затем все жарче и жарче. Не переставая целоваться, они перебрались в спальню, по пути «растеряв» половину одежды. Все проблемы, связанные с работой, с Темным Лордом и его крестражами, на какое-то время остались в стороне. Мир для каждого из любовников сосредоточился на их желаниях, ощущениях и обоюдном удовольствии.

***

Дамблдор еще летом выяснил, что Том Риддл вместе с медальоном Слизерина, который впоследствии сделал крестражем, вероятнее всего, украл у Хепзибы Смит и чашу Хаффлпафф. Логично предположить, что и эту реликвию, по примеру диадемы Рейвенкло, он превратил во вместилище части своей души. Так думал Дамблдор и пару месяцев усиленно искал зацепки и вспоминал, не попадалось ли ему в последнее время где-нибудь упоминание о чаше, но дело никак не сдвигалось с мертвой точки. То, что один крестраж, по сути, нашел Снейп, а другой обнаружил в доме Блэка Вэй Усянь, вызывало у Дамблдора подобие зависти к заслугам, поэтому он до одержимости жаждал внести и свою лепту в дело поиска частей души Волдеморта, чтобы доказать, скорее, себе самому, что еще на что-то годен. Как бы там ни было, но он не был дураком и понимал, что стареет и теряет хватку, что его действия все чаще приносят не совсем тот результат, на который он надеется, появляются просчеты, упускаются из виду важные моменты, как с Квирреллом, и его авторитет уже не оказывает на людей такого влияния, как раньше. Не сумев ничего выяснить о чаше Хаффлпафф, о которой умолчал и не рассказал даже Снейпу, Дамблдор решил зайти с другой стороны, решая задачу крестражей. Он принялся изучать прошлое Волдеморта, вернее, его родителей. Еще во время учебы Тома в школе директор Диппет как-то выяснил, что тот является сыном Меропы Гонт и маггла по фамилии Риддл. О Гонтах — чистокровных волшебниках, живших в нищете, Дамблдор знал. Двое из них — Марволо и его сын Морфин — попадали под суд. Так что выяснить, где они жили, не было проблемой, как и узнать, что Меропа была дочерью Марволо и жила вместе с ними — ее имя фигурировало в старых делах. Пару раз под чарами иллюзии посетив городок Литтл Хэнглтон, Дамблдор пообщался с местными жителями в пабе, где за кружку эля и какую-никакую закуску любители посплетничать рассказали ему о Гонтах и Риддлах все, что могли вспомнить. Выходило, что Меропа, будучи ужасно некрасивой нищенкой, приворожила красавца Тома Риддла — единственного сына местных богачей — и женила его на себе. Но тот вовремя опомнился и бросил ее. Куда делась Меропа, никто толком не знал, а вот Том больше не женился и жил с отцом и матерью, пока однажды всех троих не нашли мертвыми. Все они умерли при странных обстоятельствах, так, словно у них всех просто в одно время остановилось сердце. Дамблдор помнил, что расследование вели и волшебники, в убийстве обвинили Морфина Гонта, за что тот и попал на пожизненный срок в Азкабан, где и умер. Дамблдор издали рассмотрел особняк Риддлов, но заходить туда не собирался, полагая, что Волдеморт не стал бы там делать тайник для крестража, потому что дом несколько раз менял хозяев, и тот мог бы оказаться в опасности. Он узнал, что в начале сентября во флигеле поместья случился пожар, в котором сгорел садовник, в последние годы присматривавший за домом. Когда Дамблдор попытался узнать, кто сейчас владелец особняка, ему сказали, что последний хозяин уже много лет не появлялся, но он был каким-то родственником старым хозяевам, потому что носил ту же фамилию — Риддл. Больше ничего о нем рассказать не смогли, посетовав, что он был необщительным, да и практически не жил в Литтл Хэнглтоне, просто появлялся время от времени раньше. Так что Дамблдор решил разыскать дом Гонтов, однако это оказалось не так просто — никто из местных не смог точно сказать, где тот находился, только отмечали, что вроде был где-то на окраине вблизи проторенной дороги, только вот с какой стороны деревни никто так и не вспомнил. Чаще раза в месяц на полдня, а то и день, отлучаться из Хогвартса, так сказать, по личным делам, Дамблдор не рисковал, чтобы не привлечь внимания к своим действиям, поэтому его расследование затягивалось. Еще и студенты доставляли массу хлопот — то подерутся, то с метлы на квиддичной тренировке свалятся, то магией в коридоре побалуются, что-нибудь сотворив со своими товарищами, а директору приходилось писать пространные отчеты по каждому инциденту в Попечительский совет. Так что поиски дома Гонтов, явно как минимум скрытого чарами отвлечения внимания, пришлось отложить на ноябрь.

***

После двух месяцев реабилитации, проведенных Беллатрисой в больнице, Нарцисса, не без подсказки Люциуса, настояла на том, чтобы та хотя бы некоторое время пожила с ними в Малфой-мэноре, напоминая, что в доме Лестрейнджей, оставшемся без присмотра на десять лет, надо еще навести порядок. Беллатриса жаждала полной свободы и не хотела, чтобы даже близкие родственники ограничивали ее действия, а это было неминуемо, если жить в доме сестры. Однако она не могла не согласиться, что пустой и неприбранный дом — не то место, где следовало бы оказаться, выйдя после практически принудительной реабилитации в больнице, по ее мнению, ничем не улучшившей ее состояния. Нет, она, конечно же, хорошо питаясь и находясь в тепле вдали от дементоров, перестала страдать от тошноты и головных болей, ее худоба уже не казалась такой ужасной, а сон относительно нормализовался. Однако настроение по-прежнему было переменчивым, а время от времени наваливавшаяся депрессия выхолаживала душу не хуже зимнего ледяного ветра. Поселившись в Малфой-мэноре, Беллатриса поначалу могла днями не выходить из выделенных ей покоев, допуская в них только домовиков с едой. Разговаривала лишь с сестрой, да и то редко, предпочитая прогуливаться в парке поместья в одиночестве, оправдывая свое поведение тем, что отвыкла от компании людей. Но постепенно в ней проснулся интерес к жизни, и она стала больше общаться с хозяевами дома, даже Люциус порой удостаивался ее внимания, когда она интересовалась делами общества волшебников и Министерства магии. Беллатриса принялась активнее раздавать команды домовикам, выделенным Нарциссой для восстановления порядка в доме Лестрейнджей — не таком большом, как Малфой-мэнор, но довольно просторном старинном особняке. Через месяц после возвращения из больницы Беллатриса впервые изъявила желание встретиться еще с кем-нибудь из старых знакомых, и были приглашены на обед Гойлы, Крэббы и Розье. Не то чтобы это была близкая Беллатрисе компания, но все, кого она считала более достойными ее внимания, до сих пор сидели в Азкабане и выйти оттуда должны были нескоро, а эти люди, по крайней мере, знали ее и относились лояльно. Среди гостей, посетивших обед в Малфой-мэноре, оказалась и невестка мистера Розье — Джинджер, которую представили Беллатрисе как вдову Эвана Розье. Как ни странно, но именно с Джинджер Беллатриса общалась больше всего, хотя та и была заметно моложе ее. Скорее всего, сказалось сходство характеров, обе не признавали условностей морали, если те мешали их наслаждению жизнью. За время проживания у Малфоев Беллатриса несколько раз посещала Гринготтс и постоянно возвращалась оттуда задумчивая и с мечтательным выражением лица, словно предвкушала что-то особенное. Люциус заметил эти метаморфозы в ее состоянии и предположил, что чаша Хаффлпафф, являвшаяся крестражем Темного Лорда, спрятана в сейфе банка. С этим согласовывалось и прошлое утверждение Беллатрисы, что она может дать объявление в газету о местонахождении реликвии, которую ей оставили на хранение, но никто все равно не сможет до нее добраться. Заводить разговор о крестраже Люциус не рискнул, продолжая просто следить за свояченицей. Кроме того, что Беллатриса могла заподозрить его в желании избавиться от крестража, Люциус мог попасть и в положение, когда будет втянут в дела по возвращению Лорда к жизни, а это не входило в его планы, потому что тогда доказать свою невиновность окажется исключительно сложно, если это раскроют авроры. А то, что за Беллатрисой будут негласно наблюдать, он знал наверняка. Ближе к Рождеству Беллатриса вернулась в свой дом, хотя и частенько навещала сестру, все же привыкнув к ее обществу. Люциусу стало сложнее следить за тем, чем занята Беллатриса, но он чувствовал себя спокойнее, когда она покинула Малфой-мэнор, особенно учитывая, что в последнее время та пару раз намекнула ему, что планирует послужить Лорду, хотя и не уточняла, что именно имела в виду. При этом она всем своим видом демонстрировала презрение, давая понять, что не считает Люциуса, в котором видела предателя, отказавшегося от их идей, когда тот выкрутился и не попал в Азкабан, достойным участвовать в ее планах. А еще Беллатриса была шокирована, когда узнала, что Драко дружит с Поттером, о чем услышала не от Малфоев, а от миссис Гойл, упомянувшей об этом во время званого обеда. Это еще сильнее убедило ее в том, что Люциус, если и не переметнулся под знамена Дамблдора, то, по крайней мере, отвернулся от идей Темного Лорда. Ее даже не тронуло уточнение о том, что Поттер учится на Слизерине, и у него наставник — иностранец. Само собой, пока в Малфой-мэноре гостила Беллатриса, Люциус встречался с Вэй Усянем и Снейпом очень редко, чтобы не привлечь внимания к их общим делам, и всегда это происходило подальше от его дома. Он, разумеется, рассказал им о своих подозрениях насчет местоположения крестража, который Темный Лорд отдал на хранение Беллатрисе. Это вызывало обеспокоенность, потому что добраться до крестража и впрямь было абсолютно невозможно. Гоблины не пустят посторонних в чужой сейф, даже если там будет что-то опасное для них самих, и сами не рискнут что-либо оттуда взять без ведома хозяев. И дело было не в порядочности гоблинов, а в тех клятвах, которые они приносили, поступая на работу в банк — подвергать гибели всю свою семью из-за нарушения взятых на себя обязательств не рискнул бы ни один из них. Мало того, даже попав в сейф Беллатрисы Лестрейндж, не было ни малейшей гарантии, что волшебники смогли бы отыскать там интересующую их ценную вещь, потому что имелось много способов спрятать ее хоть в потайном отделе волшебного сундука, хоть заранее наложив на нее чары иллюзии. В Гринготтсе магам не позволялось применять заклинания якобы для того, чтобы случайно не нарушить защитные чары самих гоблинов, а на самом деле те просто так контролировали — не пробрался ли в хранилище вор, которому обязательно пришлось бы использовать колдовство. Так что шансы на то, что кому-либо, кроме Беллатрисы, удастся вынести из сейфа чашу Хаффлпафф, были равны нулю. Оставалось лишь следить, не сделает ли это она сама.