Ты спасешь меня?

      Медленно капало обезболивающее по капельнице, медленно и тяжело вздымалась грудь Осаму. Время растянулось вокруг Оды, заворачивалось в насмехающийся и злорадствующий цикл. Казалось даже, что облака за окном повторяются и вновь и вновь проплывают мимо. Менялся только мальчишка, следивший за ним и больным: Ацуши и какой-то неприветливый, неразговорчивый темноволосый и бледный юнец, они менялись через каждую пару часов.       Первый день Ода почти не отводил взгляда от своего друга. Отчего-то ему казалось, что Дадзай проснется через час-два, не больше. Про то, что он может не выжить Сакуноске старался не думать. Мысль была сама по себе странной: чтобы этот мальчишка умер без боя, не прикладывая своей руки? — Такого просто не могло произойти.       Но Дадзай не очнулся. Ближе к ночи его лицо начало подергиваться, он застонал, почти заплакал. Мужчина испугался, впервые видя своего друга в таком состоянии. Ацуши спал за соседней ширмой, разбудить его Сакуноске не сообразил от страха. Рванулся, застучал в ту дверь, куда ушла Йосано, бросился к другой, от нее к Дадзаю, хватая его за руку в надежде почувствовать пульс. Под бугристой от старых шрамов кожей быстро стучала кровь.       С другой стороны койки подошла Йосано, окинула усталыми, сонными глазами постанывающего Осаму, чуть приподняла ему веко, приложила пальцы к его запястью. Все ее действия завершились тем, что она прибавила дозу успокоительного.       — А чего он хотел, когда позволил железкам воткнуться себе в шею и легкое? — Йосано зевнула и развернулась, но ее догнал удивленный восклик Оды.       — В легкое?       — А вы не знали? Наверное, из-за его темной одежды не заметили. У него был коллапс правого легкого из-за колотого ранения. Не знаю, как он протянул так долго до моей помощи.       Женщина ушла, заперев дверь. Ода чуть отогнул больничную одежду на груди Дадзая и увидел, что она вся перебинтована. Теперь понятно, почему ему дополнительно подают кислород. Мужчину охватил страх: оказывается дело было еще хуже, чем он считал.       Сакуноске пододвинул кресло еще ближе к другу. Чувствуя собственную беспомощность, он погладил мальчика по голове, надеясь, что это поможет отвлечься ему от боли.       Во второй день Осаму тоже не очнулся. Ода, почти всю ночь не спавший, то и дело встревоженно вскидывал голову, стоило усталости опрокинуть его тело на койку друга. Но чуда не происходило: мальчик просто спал, изредка жмурясь от боли или подергивая углами рта. Сакуноске успокаивала только теплая, живая рука, которую он почти не выпускал, чтобы знать, что пока что Дадзай борется.       Когда вечером через зарешеченное окно комната окрасилась в цвет спелого, почти оранжевого, лимона, руку Оды чуть сжали тонкие слабые пальцы. Мужчина, всеми мыслями обращенный к воспоминаниям, в которых он забывался, сначала посчитал, что ему показалось. Но через секунду он вскинул голову и встретился с едва раскрытыми болезненно смотрящими на свет глазами Осаму.       Сакуноске с нескрываемым счастьем смотрел на мальчика. Живой, вырвался! Видимо, радости в его глазах было слишком много, потому что Дадзай слабо поморщился. Подросток, что с него взять. Ода вспомнил, что хотел разозлиться, отругать его, подзатыльник дать, но все это ушло, это он сделает потом, сейчас он хотел смотреть на то, как живое удивление охватило его мысли и гуляет по приподнятым бровям, и понимать, что теперь опасность позади. Морали он ему почитает позже, пусть сейчас почувствует все наслаждение от того, что он может дышать или смотреть на своего староватого друга, лицо которого от солнечных лучей все сильнее окрашивается в алый.       — Где мы? , — слабый голос, грудь болезненно замерла.       — В Детективном Агентстве, другой помощи ты не дождался бы. Береги силы.       — Судя по твоей щетине, мы здесь уже дня два-три. Успел что-нибудь узнать от них? — Осаму попытался аккуратно сесть, но сил пока, видимо, все же не нашел.       — Нет, я не отходил от тебя. Я уже думал, что не выкарабкаешься.       — Я не просил тебя о помощи, — Дадзай поморщился. — Дай угадаю, из-за твоих действий эти детективы получили информацию о планах мафии. Мори нас устранит, если мы не притащим ему отсюда что-нибудь вкусное, — парень со скукой вздохнул. — А я так надеялся, что умру от своей руки.       Ода нахмурил брови, нога под койкой застучала по колесу — морали переносятся на сейчас.       — Может хватит свою тушку мучить? Ты все равно не вернешь его так, — мужчина насильно поймал взгляд Осаму, повернувшего голову в темный угол. — Не пора ли уже простить себя? Давай сбежим отсюда, раскидаем всех здесь, притащим что-нибудь Мори, а потом угоним у Черных Ящериц резервный танк? — Ода рассмеялся и внимательно посмотрел на мальчика.       Лицо Дадзая потемнело, желваки заходили на щеках, ногтями он стал бездумно царапать правую руку так, что Сакуноске был вынужден насильно прекратить это. В рвано дышащей груди зрел ответ. Ода предполагал, каким он будет.       — Иди к черту со своей заботой и смехом! — он крикнул, дернулся и схватился руками, скрежеща зубами, за шею. — Просто уйди от меня, если не можешь… — он задохнулся, — не можешь понять, что я не могу жить, помня смерть Накахары! Он умер из-за того, что я увлекся погоней за этим треклятым Ранпо. Они переиграли меня, надавив на мое самолюбие: никто не может быть более гениальным, продуманным стратегом, чем я. Я погнался за призраком, оставив Чую одного! Я ненавижу себя! Уйди!       Ода протянул руку к лицу Дадзая, подумав, что он сейчас заплачет, но мальчишка, собрав все свои силы четко ударил его ладонь.       — То есть, если я уйду, оставлю тебя, то позже тоже должен буду постоянно резать себя, зная, что ты умер из-за того, что я сбежал?       — Мы любили друг друга, а ты для меня просто друг — выпьешь виски и забудешь, — Осаму повернулся на бок.       — Попытайся жить, — тихо с кривой улыбкой сказал Ода. — Жизнь — это карри, оно до боли острое, но очень насыщено запахами и вкусами.       Дадзай раздраженно дернул плечом и натянул одеяло с головой.       — Простите, я проспал, — в комнату протиснулся Ацуши.