Ты спасешь меня?

      Три дня Акутагава приходил в лазарет разъяренный и молчаливый. Взъерошенные волосы и сбитая одежда говорили о недавней драке, а отсутствие приставки — о неудаче. Дадзай язвительно давил на этот факт:       — Я же говорил, что ты слабак.       Мальчик молчал, болезненный румянец гнева мог появиться на его щеках и лбу, но спорить он не пытался. Удивительно, но то ли гордость, то ли самостоятельность, с которой он столкнулся слишком рано, не позволяли ему спросить помощи у Оды или попросить Дадзая показать прием вновь. В то время как Ацуши ежедневно практиковался с Сакуноске и уже начал клянчить что-нибудь новенькое.       Дадзай все это время игрался с маленьким легко помещающимся в ладонь мячиком, который Ода выпросил для него — он много чего просил, но книгу боялись дать из-за возможности передать на ее листке послание через окно, любое устройство, имеющее связь с внешним миром — из-за тайного знака для заключенных. Единственное, что Сакуноске вытребовал — мячик. Осаму, конечно, при его виде прыснул, но теперь из рук не выпускал. От скуки или в качестве замечания мяч мог прилететь в Ацуши, отрабатывающего прием, и тогда раздавались возмущенные вопли мальчишки и смех Дадзая. Просто, чтобы растормошить и позлить ученика, мячик мог прилететь и Акутагаве, но он просто скрипел зубами и возвращал снаряд учителю.       И вот на четвертый день на грудь Осаму, подкидывающего в потолок свою игрушку, внезапно резко приземлилось что-то тяжелое. Упало как раз на солнечное сплетение, поэтому подросток крякнул. Рядом с собой он увидел Акутагаву, выжидательно смотрящего. Дадзай взял с груди приставку и хмыкнул.       — Похоже, ты не настолько безнадежный, как я думал. Хотя мог бы и быстрее справиться, Ацуши смог тебя победить уже на следующий день, — он вернул приставку, вновь помрачневшему ученику.       Так они и учились. Ацуши четко отрабатывал с Одой приемы, а Акутагава где-то своим умом доходил до них. Дадзай все больше вовлекался в процесс, все чаще давал советы, мог даже рассказать историю из личного опыта. Ацуши обычно слушал с такими горящими глазами, что, казалось, будь у него хвост, он начал бы им вилять. Он мог просить еще и еще, но Осаму чаще ерошил ему волосы и снова принимался играть в свой мяч. Акутагава тоже слушал, но при этом делал это, словно нехотя. Правда, если рассказчик с хитрой улыбкой намеренно умолкал на середине рассказа, мальчик резко оглядывался и расстроенно смотрел на Дадзая.       Как-то плавно Ацуши стал звать своего пленника «учитель», а Акутагава «учитель Дадзай». Осаму был не против, наоборот после того, как один из учеников с таким обращением к нему, прощаясь, уходил, Ода часто видел на его лице довольную улыбку. Иногда даже казалось, что одними губами он, словно смакуя, повторяет это новое и теплое слово «учитель».       Через пару недель Ацуши и Акутагава стали ходить к учителю вместе и почти не выходили из лазарета. То ли Куникида все больше нервничал с выздоровлением Осаму, то ли это была инициатива мальчишек. С тех пор их уроки стали немного другими. Отрабатывали они приемы друг на друге, а призом победителю в последней схватке была приставка. Дадзай эмоционально следил за сражением и или начинал подбадривать Ацуши, иной раз даже улюлюкая, или ругая их обоих в пух и прах. Акутагава в такие моменты просто отворачивался и начинал еще более отрешенно отрабатывать прием, а вот его противник еле сдерживал слезы и терял всякую уверенность.       Учитель, замечая в такие моменты свою ошибку, всегда говорил:       — Ты во много раз сильнее Акутагавы, но, если я буду тебя только хвалить и закрывать глаза на неудачи, то и этот хиляк сможет каким-то чудом тебя одолеть. Поэтому подбери сопли и снова повтори.       Странно, но это работало одновременно на обоих. Ацуши собирался и воодушевленно кидался на противника, а Акутагава из упрямства и желания доказать свое превосходство делался еще более сосредоточенным.       Все было просто, счастливо и стабильно до одной тревожной среды. Все было уже как обычно, привычно. Подошло время обеда и они вдвоем ели — мальчики уходили есть всегда к другим сотрудникам. Дадзай сидел на кровати и смело, с аппетитом расправлялся с рисом и тунцом. Ода сидел перед тумбой, он уже закончил. Руки у мужчины были немного грязными из-за рыбы, поэтому он отошел в уборную.       Дадзай потянулся за стаканом с водой и случайно, невовремя пошевелив поднос на коленях, уронил его. Стакан разбился. Парень хотел убрать осколки, чтобы на них случайно не наступил тот же Ода. Он спрыгнул с кровати, но поскользнулся на разлитой воде и упал.       Правую руку, правую половину тела и грудь резко кольнула острая боль. Движение крови стало ощутимым, сердце в испуге забилось сначала медленно, а потом быстрее, боль стала пульсирующей. Осаму сел, увидел, как больничная одежда медленно пропитывается красным, а потом перевел взгляд на руку. Самый крупный осколок вонзился в запястье. Пребывая в какой-то растерянности, он выдернул стекло. Кровь обильно, густо потекла, видимо, вену все же задел. Замешательство длилось всего пару секунд, громко напугано Дадзай крикнул:       — Ода! Ода, помоги!       Друг влетел в комнату и увидел мальчика с широко раскрытыми глазами, бестолково пытающегося зажать рану, прижимая руку к телу, но тем самым вгоняя другие осколки глубже. Таким беспомощным и напуганным Ода еще ни разу не видел его. Он умирал со смиренным грустным лицом, он убивал людей скучающе, с холодным отчаянием он смотрел на труп Чуи перед кремацией, но такого почти животного страха мужчина на его лице еще не замечал.       — Ода, позови Йосано, прошу!       Сакуноске постучал в дверь, где обычно сидела женщина, и бросился к Дадзаю. Он взял его на руки и подошел к двери, готовый в любой момент передать его тем, кто его может спасти. Мальчик на его руках дрожал и невольно жался к нему.       — Ода, я не специально, я не хотел, — сумбурно произнес Осаму, — стакан упал, я хотел убрать.       — Не переживай.       Дверь открылась. Йосано без лишних слов пустила Оду в операционную. Усадив на стол Дадзая, мужчина успокаивающе похлопал его по голове. Прежде, чем уйти, он сказал женщине:       — Воздержитесь, пожалуйста от своих причуд. Если вам хочется кого-нибудь помучить, то вылечите его, а потом я готов отдать вашему скальпелю свое тело. Только над ним не издевайтесь.