Ты спасешь меня?

      Йосано сказала, что поводов для беспокойства нет. Руку туго перебинтовали, осколки из худого тела вынули, а раны обработали. Только вот Дадзай отчего-то выглядел подавленно. Вернувшись в лазарет, он лег и отвернулся к стене, не произнося ни слова. Ода решил, что друг из-за страха и переживаний слишком устал, поэтому просто решил поспать. Сакуноске только похлопал его по плечу и тихо сказал:       — Я рад, что с тобой все в порядке.       Но Дадзай никак не отреагировал на это. Может, уснул.       Позже пришли Акутагава и Ацуши. Мужчина приложил палец к губам и глазами показал на учителя. Мальчики с пониманием кивнули и тихо сели в углу помещения, изредка поглядывая с любопытством в сторону Дадзая. Удивительно, но они даже бесшумно и бессловесно умудрялись спорить. Ацуши пытался вытянуть одеяло, чтобы подремать, но Акутагава больше из вредности прижимал одеяло ногами и исподлобья смотрел на морщащегося от усилий соперника. Ода поглядывал на них с улыбкой.       Мужчина подошел к окну. Если Дадзай намерен все же сбегать отсюда, то это надо было сделать еще вчера. Мальчишка уже почти поправился. Можно и сейчас бежать, но одна рука теперь у него ослаблена, хотя тут уж больше от желания зависит. Надо будет ночью, когда ученики заснут, обсудить этот вопрос. Сакуноске недавно понял, чем вызван такой интерес друга к приставке. Если сложить материнскую плату пару раз, то из нее может выйти импровизированная отвертка для шурупов на решетке окна. Ночью можно было бы и употребить приставку.       Но ночью Дадзай вел себя странно: он избегал взгляда и все также молчал. Какая-то уже позабытая даже им самим боль снова утвердилась у него на лице. Ода все больше и больше волновался. Не выдержав, он спросил:       — Дадзай, тебя что-то беспокоит?       Он не ждал ответа. Обычно мальчишка не говорил ему, что у него висит на душе, а особенно, когда у него было такое выражение лица. Боль могла прорваться только в минуты гнева. Однако на удивление мужчины Осаму ответил:       — Ода, я предал Чую, — прерывисто, сдерживая слезы, он вздохнул. — Я испугался, что умру. Я стал хвататься за то, что отвернулось от Чуи.       — Но… — Ода хотел сказать, что это хорошо, но мальчишка зарыдал и резко перебил его.       — Я считал, что не могу жить без него! И что же? Стоило в моей жизни появиться тебе и двум пацанам, и я стал забывать, что тот, кто был всей моей жизнью, мертв! Я позволил себе смеяться, когда он уже не может. Я хочу жить! И тем самым предаю Чую, который умер из-за меня!       Ода сел рядом с ним и наклонил его лохматую голову к своему плечу. Дадзай не переставал плакать. Он был растерян, чувство вины поглощало его изнутри, как паразит.       — Послушай меня, Осаму. Неужели, тебе еще никто не говорил, что Чуя хотел бы, чтобы ты был счастлив? Глупо винить в его смерти только себя. На миссии вы были не одни. К тому же, вступая в ряды мафии, вы оба знали, что однажды умрете. Захватить Ранпо хочет каждый — он также незаменим у Агентства, как и ты у мафии. Ты просто выполнял задачи. Ты не виноват. Хочешь жить — живи, хочешь смеяться — смейся. Я тебя никогда за это осуждать не буду, да и вряд ли кто-то будет.       Осаму слушал, плечо Оды промокало от его слез. Но что-то спокойное появлялось и охватывало подростка. В какой-то момент это спокойствие перетекло в сон, лишенный тревог или следа печалей дня. Сакуноске переложил его на подушку. Лицо Дадзая расслабилось, мокрые ресницы чуть подрагивали, одна рука пристроилась на подушке рядом с головой. Какой живой. Раньше он засыпал так, словно и во сне готовился встретить смерть.       Ода сел в кресле и задремал. Что-то изменилось, что-то сдвинулось в этой радикальной голове. «Наверное, просить здесь помощи — было лучшей идеей в моей жизни, » — подумал мужчина сонно.       Утром его разбудил Дадзай. Он несильно кинул в мужчину мячик, а когда тот дезориентированно стал мотать головой и махать кулаками, мальчишка рассмеялся, разбудив тем самым и Ацуши с Акутагавой.       Ода потянулся, встал. В комнате было душно, поэтому он подошел к окну с намерением его открыть. Осаму стал перекидываться мячиком с учениками. Внезапно на глазах у них троих Сакуноске пошатнулся, сдавленно захрипел и упал на спину. Как-то запоздало на пол что-то со звоном упало.       Дадзай вскочил и бросился к другу. Кровь кляксами расползалась по животу и груди. Ода был бледен, тень накрывала его лицо. Дадзай крикнул омертвевшим от испуга мальчишкам, чтобы они бежали за помощью. Ладонями он пытался зажать раны, но что-то внутри шептало ему, что это бесполезно.       — Сейчас, погоди, — Дадзай метался, в какой-то момент он даже попытался поднять друга, но где ему, подростку, поднять взрослого мужчину. Где его привычное хладнокровие? У него на глазах умерло уже столько людей, почему же сейчас он не знает, куда бежать.       — Осаму, будь у… меня… с…— Ода чуть улыбнулся и прикрыл глаза, тяжело дыша.       Когда в комнату влетела Йосано, Дадзай бессмысленно смотрел на неподвижное лицо мужчины. Осторожно врач присела и коснулась его шеи на несколько секунд, покачала головой. Осаму осторожно, словно тело могло рассыпаться в прах, коснулся кончиками пальцев лица мужчины. Отпустив тело, он встал и подошел к тому месту, где на полу лежали две окровавленные пули. Ему хватило одного взгляда, чтобы заметить на плоской части пуль розу ветров — символ влияния Портовой Мафии. Дадзай затрясся, захлебываясь нервическим смехом, он крикнул:       — Суки! Если послали киллера убрать его, то почему третью пулю пожалели?! Что же вы его как собаку пристрелили! Могли бы хоть к устранению уважение проявить! — Дадзая со всей силы швырнул их о стену так, что они еще долго дребезжали.       Он повернул лицо к Акутагаве. По левой щеке у него стекала слеза, но все в нем выражало твердую решимость.       — Акутагава, сейчас же иди к Фукудзаве и скажи, что я добровольно присоединяюсь к Вооруженному Детективному Агентству. Я сделаю все, чтобы вернуть эти две пули убийце Оды и уничтожить организацию Мори.